Прожитые

Гермиона вошла в эту жизнь иначе, чем во все прежние. Прежде она целиком проваливалась в Беллу, немедленно становясь ею, глядя её глазами и живя её телом, то здесь с самой первой страницы что-то пошло не так, и Гермиона далеко не сразу осознала причину. Открыв книгу от первого вдоха, как открывала только самые любимые, она ожидала стать новорождённой Беллатрикс в очередном незнакомом мире, и действительно стала ею – но не только: где-то на самом краю, на зыбкой границе ощущений, проступало нечто второе, идущее параллельно чужое детство в другом доме и в другой семье. Книга непостижимым образом держала две жизни сразу, бережно ведя их рядом, пока Гермиона проживала обе, непрерывно переключаясь между ними, чтобы постепенно прийти к ошеломляющему пониманию: одна из этих жизней была её собственной. И это была жизнь вовсе не Гермионы-наблюдателя, застывшей на полу крыла, а той, другой Гермионы – девочки, благополучно родившейся в этом мирном укладе у родителей-дантистов, которые её помнили; девочки, росшей в Англии, не знавшей той разрушительной войны, какую помнила настоящая Гермиона, потому что здесь отгремела совсем другая, давняя, закончившаяся задолго до их рождения. Это была жизнь девочки, выросшей в книгах и умной до звенящего одиночества, в точности как настоящая, и Гермиона проживала её детство, шаг за шагом узнавая себя – не слепую копию, а искусную вариацию, ту же самую мелодию, но сыгранную в иной тональности, и от этого было почти невыносимо нежно видеть, какой именно она могла бы стать, если бы мир обошёлся с ней хоть немного мягче. Две девочки росли в двух концах одной страны, пока не зная друг о друге: Белла взрослела в старом поместье, окружённая теми же портретами, наделённая той же резкой красотой и тем же пожирающим огнём, но лишённая тьмы, терпеливо ждавшей её в другой книге, тогда как Гермиона формировалась в пригородном доме среди зубных слепков и сладких материнских пирогов. Между ними не находилось ничего общего, кроме одного сходства: обе с самого раннего детства томительно ждали кого-то, сами не зная кого, обе подолгу стояли по вечерам у тёмных окон и одинаково чувствовали внутри себя саднящее пустое место, вырезанное точно по форме человека, которого они ещё не встретили. Книга вела их навстречу друг другу медленно, деликатно пронося сквозь всё детство и через всю юность, и Гермиона в процессе чтения то и дело торопила страницы, лишь затем, чтобы тут же силой заставить себя замедлиться: она уже слишком хорошо знала, что эту жизнь нельзя просто проглотить, её необходимо прожить вдумчиво, до последней капли, иначе та заветная встреча, к которой всё шло, безвозвратно обесценится спешкой. ***   Они встретились, когда обеим было под тридцать. Не в случайной уличной толпе – ту самую толпу Гермиона видела в первый раз, когда выскочила из книги, и лишь теперь ясно поняла, что выскочила почти в самом начале их общей жизни, едва завидев лицо; теперь же она дошла до этой сцены по порядку, прожив всё то, что неминуемо вело к ней, и оттого сцена легла иначе, на глубоко подготовленную почву, ударив вдесятеро сильнее. Это была библиотека – настоящая, обыкновенная волшебная библиотека, где Гермиона той жизни работала, разбирая старые рукописи, а Белла пришла искать что-то редкое, въедливое, остро нужное ей для работы, которой она истово горела. Они столкнулись над одним каталожным ящиком, одновременно потянувшись к одной карточке: их руки неожиданно встретились на старом дереве ящика, заставив обеих поспешно отдёрнуться и поднять глаза. Гермиона прожила этот взгляд изнутри обеих разом – книга позволила ей в этой единственной сцене быть и той, и другой, – и она физически почувствовала, как Белла увидела Гермиону и как Гермиона увидела Беллу, сливая оба узнавания в одно неразделимое целое. Это была не банальная влюблённость с первого взгляда, которых Гермиона прожила достаточно в чужих жизнях, чтобы хорошо знать их пустоватую сладость, а нечто принципиально иное: так узнают не чужого человека, а пропавшего своего, так смотрят на лицо, которое мучительно снилось годами и которое уже не чаяли увидеть наяву. Белла, привыкшая к тому, что её обжигающей температуры боятся и что пространство вокруг неё всегда пустеет на три шага, внезапно встретила взгляд, который даже не подумал соскользнуть; а Гермиона, привыкшая, что её ум отпугивает, что с ней всегда холодно и трудно, встретила чужой огонь, который не только не погас от её холода, но и жадно потянулся к нему. Они проговорили над тем каталожным ящиком четыре долгих часа, и когда библиотека закрылась, выставив их вон, они вышли в сгущающийся вечер и говорили ещё, идя куда глаза глядят и не замечая улиц; спорили сразу и яростно, ведь обе просто не умели иначе, и ни одна не желала уступать, что оказалось лучшим из всего, что вообще случалось с обеими: наконец-то обрести противника, в точности равного по силе, наконец-то получить возможность не сдерживаться, не подбирать выражений попроще и не гасить себя из вежливости. Белла говорила в полную силу, а Гермиона легко держала удар и отвечала тем же, раскрываясь во всю свою резкость, – и Белла не пугалась, а лишь ликовала так, как радуются, найдя истинную ровню. Той ночью Гермиона-в-книге так и не уснула, а Гермиона-на-полу-библиотеки, выйдя на миг перевести дух, точно так же не могла прийти в себя: она сидела, прижав ладони к лицу, и чувствовала, как у неё, у настоящей, колотится сердце тем же самым сбоем, что у тех двоих, одновременно боясь продолжать и желая этого так, как никогда и ничего в жизни не хотела. Она ненадолго задержалась перед тем, как снова погрузиться в текст, осознав нечто по-настоящему тревожное: если прежде во всех изученных книгах она просто входила в Беллу и оставалась собой-в-Белле, осторожной гостьей в чужом теле, ни на миг не забывающей о своей роли, то здесь, в этом томе, граница стиралась. Та, другая Гермиона из чужого мира, не была для неё посторонним телом, а оказалась ею самой, лишь немного иначе сложившейся в других обстоятельствах, и оттого Гермиона-наблюдатель больше не гостила в её жизни, а полноценно возвращалась к себе – к той себе, которой всегда могла бы стать. С каждой перевернутой страницей ей становилось всё труднее вспоминать о существовании другой Гермионы, сидящей на полу в гулком крыле лондонского Отдела тайн внутри своей единственной, невстреченной жизни, ведь книга показывала ей не чужое счастье, а её собственное, несправедливо отнятое, властно зовя остаться в нём навсегда; и Гермиона, понимая расставленную ловушку, всё равно покорно протянула руку и вернулась. *** Первые годы их совместной жизни Гермиона прожила намеренно не торопясь, вдумчиво поглощая страницу за страницей и не пропуская ни единой мелочи из затаённого страха наткнуться на идиллию. Она помнила давнее предупреждение старика, которое на деле было её личным выводом в самом начале размышлений о природе библиотеки: нет ничего хуже, чем подсунуть человеку идеальную сказку, глянцевую лакированную ложь, в которую невозможно поверить и от которой в итоге становится лишь горше. Гермиона настороженно ждала, что эта история окажется именно такой – приторно гладкой, слишком безупречной, чтобы быть правдой, тем самым с головой выдав свою искусственность, чтобы она наконец смогла захлопнуть её с горьким облегчением, честно признавшись себе, что это лишь подделка, сочиненная её разумом от безысходности; но книга оказалась чем угодно, только не идиллией. Они сошлись невыносимо трудно, как и положено двум женщинам, привыкшим всегда быть в комнате самыми сильными и генетически не умеющим уступать: обе обладали тяжёлым характером, от которого у окружающих ломило виски, и потому притирались друг к другу мучительно, через скандалы, оглушительное хлопанье дверей и долгие недели выматывающего молчания. Белла ревновала ко всему на свете так же исступленно, как ревновала во всех прочих книгах, поскольку это оставалось её неизменной чертой и её природной температурой: она физически не выносила, когда Гермиона принадлежала хоть чему-то помимо неё, будь то работа, друзья или даже её собственные мысли. Но и Гермиона в свою очередь оказалась не подарком – упрямая до твердолобости, вечно уверенная в своей правоте и не умеющая признавать ошибок, она ранила словом куда точнее и глубже, чем Белла своим огнём, так что они то и дело говорили друг другу поистине страшные вещи и дважды за эти первые годы расходились всерьёз, по-настоящему собирая чемоданы, заливаясь злыми слезами и клянясь самим себе, что это окончательный конец. И дважды они возвращались, поскольку порознь оказывалось хуже: каждая, уйдя, быстро обнаруживала, что мир снова стал лишь тёплым там, где требовалось горячо, что вокруг вновь сомкнулись люди, которые либо боятся, либо не дотягивают, и что нигде больше нет того единственного человека, способного выдержать её полную силу и ответить тем же. Они возвращались друг к другу вовсе не от слабости, а от точного знания, добытого разлукой: что это – единственное, что такого больше нет и не будет, и что война с равным неизмеримо лучше, чем мир с тем, кто меньше. Гермиона прожила одно из их примирений и заплакала на полу библиотеки – впервые за долгое время от чего-то, чему не сразу нашла имя: Белла пришла к Гермионе среди ночи после двух недель разрыва, насквозь промокшая под дождём, и стояла на пороге, гордая, органически не умеющая прощать, и так и не просила, просто замерев с лицом, по которому было видно, чего ей стоило прийти. И Гермиона той книги, точно так же не умеющая уступать, не сказала ни слова упрёка, ни «я же говорила», ни «опять», а просто молча отступила в сторону, открывая дверь шире и впуская её; и в этом коротком жесте – отступить, открыть дверь и впустить промокшего гордого человека, который не умеет просить, – было больше любви, чем во всех влюблённостях, прожитых Гермионой в других книгах, ведь это была любовь была больше, чем чувство, – она была непростым умением, ежедневным осознанным выбором открыть дверь. Имя этому Гермиона нашла, всё так же сидя на полу – дом. Упрямое, неразрушимое пространство, которое строят двое трудных людей из ссор, возвращений и открытых посреди ночи дверей. Но были не только бури, были и будни, оказавшиеся тем самым, ради чего Гермиона возвращалась к этой книге настойчивее, чем ради примирений: она прожила сотню их обыкновенных утр, видя, как Белла, никогда не умевшая молчать, выучилась всё же молчать по утрам, ведь Гермиона до первой чашки чая бывала невыносима, и грозная Белла, перед которой всё пустело на три шага, научилась двигаться по кухне тихо, ставить чай не говоря ни слова и ждать, пока та оживёт. Она прожила то, как они работали за одним столом по вечерам, спина к спине, каждая над своим делом, не мешая друг другу, когда само присутствие другой было жизнью, не требующей подтверждения; как Белла, неспособная к нежности в словах, выражала её иначе – починенной вещью, принесённой без повода книгой или рукой на плече, задержавшейся на лишний миг, и как Гермиона, неспособная сказать «я боюсь тебя потерять», говорила это, переставляя лекарства в аптечке, проверяя, всё ли есть, и готовясь к беде, которой не было. Они любили друг друга на языке, которого не знал больше никто на свете, – на языке мелочей, кропотливо выработанном за годы и непереводимом, и Гермиона, проживая его изнутри, понимала каждое несказанное слово, ведь это был и её язык тоже, на котором она всегда говорила, даже не зная, что умеет. *** Она поняла в те часы то, чего не могла понять за все прошедшие недели чтения. Она искала вовсе не абстрактного счастья для Беллы. Счастливой Беллатрикс она любовалась и прежде в книге про целительницу или в историях про взаимные влюблённости, которых тоже хватало на полках, но это любование всегда оставляло её снаружи, в роли отстранённой зрительницы чужого тепла; здесь же она находилась внутри, являясь одной из двоих, и это необратимо меняло всё. Здесь Беллу любила не какая-то безымянная женщина, которой Гермиона могла лишь завидовать, а любила она сама: именно её рукам Белла доверяла свою обжигающую температуру, именно ей приходила сдаваться посреди ночи, и именно её холод оказался тем единственным, в котором чужой огонь не гас, а наконец-то находил себе меру. И одновременно это её, Гермиону, наконец-то кто-то держал целиком – со всем её умом, со всей резкостью и невыносимостью, ведь Белла ни на миг не хотела, чтобы Гермиона стала мягче, удобнее или тише, искренне любя её колючей. Впервые за обе свои жизни – за прожитую настоящую и за эту, читаемую, – Гермиона оказалась любима не вопреки тому, какая она есть, а именно за это: не несмотря на острые углы, а за сами эти углы. Гермиона сидела на полу крыла среди тысяч закрытых жизней, бережно держа на коленях открытую, единственную, и ясно понимала, что попалась окончательно, поскольку вопрос о том, настоящая ли это книга или сотворённая её тоской, перестал иметь значение где-то на середине первого года их общей жизни. Никакая подделка не может так глубоко ранить и так греть, а если может, то Гермиона предпочитала эту подделку любой реальности, которая ещё оставалась у неё снаружи. Она перевернула страницу, видя, что им по тридцать с небольшим и у них впереди вся жизнь – долгая, трудная, настоящая; и Гермиона, уже зная, что каждая прочитанная страница приближает последнюю и что у этой жизни, как и у всех, есть конец, который она не сможет потом развидеть, всё равно читала дальше. Где-то на краю сознания тихо шевелилось предчувствие, которое она гнала: эта история была толстой – толще укротительницы, толще министра, оказавшись одной из самых толстых книг, что Гермиона держала в руках. Долгая жизнь значила две вещи разом, и обе она знала наверняка: что впереди ещё много лет, которые можно прожить с ними, и что в конце этих лет их ждёт то, чем всегда кончаются долгие жизни, прожитые вдвоём до старости, когда одна из двоих уходит первой, а вторая остаётся. Гермиона пока не знала, кто именно останется, и строго не позволяла себе гадать, но толщина тома под пальцами служила обещанием и приговором в одном переплёте, и она кожей чувствовала это обещание-приговор всякий раз, когда переворачивала страницу. Ведь не читать было невозможно: это была единственная жизнь из всех бесконечных, в которой её встретили, и раз уж эту жизнь ей дали – пусть прожитую, пусть сочинённую её отчаянием, о чём она перестала спрашивать, – Гермиона хотела прожить её всю, до последней страницы, чего бы ни стоила эта последняя страница, и оттого читала дальше.