Босиком по осколкам

ТРЦ «Планета» в Уфе — место, где сталкиваются все слои города. Здесь и мамочки с колясками, и подростки с цветными волосами, и пенсионеры, греющие кости в фуд-корте. Пахнет попкорном, дешёвой косметикой и свободой, которую можно купить за деньги. Или украсть. Адель пришла первой. Она стояла у входа, курила, пряча ашку в рукав, и смотрела на серое февральское небо. На ней были чёрные штаны-карго, армейские берцы и толстовка с капюшоном, которую сшила сама — асимметричный крой, нашивка на спине в виде летящей птицы. Карманы пустые, сердце колотится глубже обычного. «Зачем я согласилась? — думала она. — Мы не подруги. Мы просто две дуры, которые ночевали в камере. Это ничего не значит». Но ноги не унесли её прочь. Она закинула курилку в карман и вошла внутрь. Тёплый воздух с запахом ванили и фастфуда ударил в лицо. Адель поднялась на третий этаж, к фонтану, села на скамейку, положив ногу на ногу. Ждала. Через десять минут появилась Вика. Николаева была неузнаваема — без формы официантки, без фартука. Джинсы с разводами краски, чёрная футболка с надписью «Nobody cares», старые кеды. Волосы распущены, падают на плечи осветлёнными прядями. Под глазами круги — не выспалась, или снова не спала вовсе. Они встретились взглядами. Улыбаться никто не стал. — Привет, — сказала Вика, садясь рядом. — Привет, — ответила Адель. Пауза. Неловкая, липкая, как жвачка на подошве. — Ты как? — спросила Вика. — Отчислили, — выпалила Адель. — Вчера. Сказали, что я истеричка и мой танец не вписывается в академические рамки. — А ты что? — Послала их. Теперь я никто. Без образования, без будущего. Вика усмехнулась — криво, беззлобно. — Добро пожаловать в клуб. Меня тоже отчислить могут, если ещё раз попадусь с кражей. А мать отобрала телефон за «позор семьи». — Как ты здесь тогда? Как написала? — Если надо, всегда найду, — Вика достала из кармана старенький «Нокиа». — Украдено, но работает. Мать не знает. Адель хмыкнула. — Твоя мать тоже звереет? — Она не звереет. Она просто… выключается. Как будто меня нет. Это хуже, чем крики. Крики хотя бы означают, что ты существуешь. Адель замолчала. Она знала это чувство. — Пойдём, — сказала Вика, поднимаясь. — Не сидеть же здесь, как две пенсионерки. — Куда? — Побродим. Я знаю тут пару мест. В H&M они зашли случайно — мимо проходили, и Вика остановилась как вкопанная. — Смотри, — сказала она, кивая на витрину с бижутерией. — Браслеты. Дёшево, но симпатично. — И что? — А то, что я могу его взять. Не заплатив. Адель вытаращила глаза. — Ты серьёзно? Прямо сейчас? — А почему нет? — Вика уже шагнула внутрь, потянув Адель за рукав. — Смотри и учись. Магазин был полупустым — пара покупательниц у примерочных, консультант за кассой, уткнувшаяся в телефон. Вика подошла к стойке с украшениями, взяла браслет — тонкую цепочку с подвеской-звездой. Повертела в руках, сделала вид, что рассматривает ценник. Потом небрежно сжала в кулаке и сунула в карман джинсов. Всё. Десять секунд. Никто не заметил. Адель стояла с открытым ртом. Вика вытащила её из магазина под локоть. — Легко и просто, — Вика пожала плечами. — Главное — не нервничать. Если ты выглядишь как человек, которому есть что терять, тебя ловят. А если тебе всё равно — проходят мимо. Она достала браслет из кармана и протянула Адель. — Держи. Тебе идёт. Адель взяла украшение. Цепочка блеснула под светом ламп. Она надела на запястье — село как влитое. — Я не такая, — сказала она тихо. — Я никогда не воровала. — Теперь будешь, — усмехнулась Вика. — Шучу. Не будешь, если не захочешь. Адель посмотрела на браслет. Чувство было странным — стыд пополам с радостью. Кто-то выбрал её. Подарил. Пусть украденное, пусть чужое, но настоящее. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. Это просто безделушка. Из H&M они пошли дальше, мимо фонтана, мимо кинотеатра, к выходу. Вика вдруг свернула в «Леруа Мерлен» — строительный гипермаркет с бесконечными рядами инструментов, краски и сантехники. — Зачем нам сюда? — спросила Адель. — За краской, — ответила Вика, уже ныряя между стеллажами. — Ты когда-нибудь рисовала граффити? — Ни разу. — Научу. Они нашли отдел с аэрозольной краской. Баллончики стоили по триста рублей — дорого для двух нищих недо-студенток. Вика огляделась по сторонам — ни камер, ни продавцов. Быстро, как кошка, сгребла пять баллончиков разных цветов и сунула в пакет, который предусмотрительно прихватила у входа. — Чёрный, белый, красный, синий, жёлтый, — перечислила она. — Нормальный набор. — Ты украла пять баллончиков? — прошептала Адель. — Нет, я украла один, а четыре просто взяла, — поправила Вика. — Пошли на выход. Они вышли из «Леруа» через главный вход, смешиваясь с толпой. Никто не остановил. Никто не обернулся. На улице Адель выдохнула. — Ты ненормальная. — Это точно, — согласилась Вика. — Но скучно не будет. Они бродили по району в поисках стены. Вика вела Адель закоулками, мимо гаражей, заброшенных строек, пустырей. — Должно быть место, где менты не патрулируют, — объясняла она. — И где хозяин не вызовет полицию, если заметит. Лучше всего — торцы домов во дворах. Там обычно всё равно. Они нашли стену в глубине спального района — торец пятиэтажки, выходящий в пустырь с ржавыми качелями. Стена была серой, облупленной, с пятнами старой краски. Идеальное полотно. — Здесь, — сказала Вика, ставя пакет на землю. — Давай. Она достала баллончики, встряхнула чёрный и сделала первый набросок — косую линию, потом изгиб. — Умеешь рисовать? — спросила Адель. — Нет. Но умею не бояться. Она нажала на колпачок, и краска брызнула широкой полосой. Адель стояла рядом, сжимая красный баллончик, не зная, с чего начать. — Представь, что ты танцуешь, — сказала Вика. — Только вместо движений — цвет. Вместо музыки — тишина. Просто выпусти это наружу. Адель закрыла глаза. Представила дедушку. Представила отца, замахивающегося для удара. Представила мать, которая плачет в кухне. Потом открыла глаза и нажала на колпачок. Красный цвет разлетелся по стене — хаотично, зло, будто кровь. Адель рисовала не картину, она рисовала боль. Ломаные линии, острые углы, разрывы. Рядом Вика выводила чёрные контуры — силуэт птицы с распахнутыми крыльями. Птица получилась кривой, с одним крылом больше другого, но в ней была жизнь. — Добавь ей сердце, — сказала Вика. — Красное. Адель нарисовала внутри птицы пятно — алое, пульсирующее. Как будто птица дышала. Они работали молча, слаженно, как будто делали это всю жизнь. Баллончики шипели, краска ложилась слоями. Через час стена превратилась в нечто среднее между абстракцией и откровением. Птица с красным сердцем, на фоне ломаных линий, похожих на клетку. Внизу надпись, которую Адель вывела белым: «СВОБОДА НЕ ДАЁТСЯ. ОНА БЕРЁТСЯ». — Круто, — сказала Вика, отойдя на несколько шагов и оценив работу. — Очень круто. — Правда? — Адель не верила. Она никогда не рисовала. — Правда. У тебя талант. Не как у танцора, но другой. Адель улыбнулась, не криво, не дежурно, а по-настоящему. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. Это просто стена. Они стояли, рассматривая граффити, дышали морозным воздухом и молчали. Потом Вика достала сигареты, протянула одну Адель. Та взяла. — Ты срывалась с кодировки? — спросила Вика. — Нет, — ответила Адель. — Держусь. Но тяжело. Каждый день думаю о том, чтобы выпить. Особенно ночью, когда не заснуть. — Я тоже не пью, — сказала Вика. — Но по другой причине. После алкоголя я становлюсь злой. По-настоящему злой. Бью всех подряд, ломаю вещи. Потом просыпаюсь и ничего не помню. Лучше не рисковать. — Бедная наша печень, — усмехнулась Адель. — Не знает счастья. — Ничего, она у нас сильная. Они закурили. Дым смешивался с выхлопом проехавшей мимо газели. Где-то лаяла собака, плакал ребёнок. Обычный вечер в Уфе. — Слушай, — сказала вдруг Вика. — А ты когда-нибудь хотела уехать? — Откуда? — Отсюда. Из города. Из семьи. Из этой жизни. — Каждый день, — ответила Адель. — Но некуда. И не на что. — И я хочу, — Вика затянулась, выпустила дым в небо. — Хочу уехать так далеко, чтобы меня никто не нашёл. Ни мать, ни брат, ни эти долбаные менты, которые знают меня в лицо. Начать заново. — Заново не начинают, — сказала Адель. — Заново — это не про нас. Мы можем только продолжать. Или останавливаться. — Ты философ. — Я танцор без работы. Они докурили сигареты, затушили о стены. Вика собрала почти пустые баллончики в пакет. — Пойдём отсюда. Вдруг кто-то выйдет и начнёт орать. Они пошли обратно к ТРЦ. Уже стемнело, зажглись фонари, жёлтые и сонные. У входа в «Планету» толпились подростки, смеялись, курили, обсуждали свои глупые проблемы. Адель и Вика прошли мимо них — два серых силуэта среди пёстрых бабочек. — Может, зайдём внутрь, согреемся? — предложила Вика. — Я замёрзла. — Давай. Они вошли в торговый центр, и тут Адель заметила её. Выход из пункта выдачи заказов был в торце первого этажа, рядом с аптекой. Дверь открылась, и из неё вышла девушка — в чёрной кофте с логотипом ПВЗ, с усталым лицом. Брюнетка, карие глаза, под ними синяки — не от бессонницы, от жизни. Девушка держала в руке пачку сигарет и телефон. Она остановилась на секунду, чтобы завязать шнурок, и подняла голову. Их взгляды встретились. Адель замерла. Что-то было в этой девушке — какая-то знакомая пустота, тот же запах выжженной земли. Она хотела подойти. Спросить: «Ты в порядке? Ты выглядишь так, будто умираешь». Но не успела. — Адель, нет, — прошептала Вика, схватив её за локоть. — Не надо. — Почему? — Я знаю её. Вернее, знаю про неё. Это Кира. Гастелло рассказывала. Она из тех, кто не любит, когда к ним лезут. Особенно если она в форме и на работе. Не сейчас. Девушка — Кира — заметила, что на неё смотрят. На её лице мелькнуло напряжение, смешанное с усталостью. Она быстро отвернулась, поправила волосы и быстрым шагом пошла к выходу из ТРЦ. Даже не оглянулась. Адель сделала шаг в её сторону. — Кира! — окликнула она. Но та не обернулась. Растворилась в толпе, чёрная куртка, тёмные волосы, бейсболка. Исчезла, будто её и не было. — Видишь? — сказала Вика. — Она не хочет общаться. — Откуда ты знаешь? — Если бы хотела — остановилась бы. Адель посмотрела на дверь, за которой скрылась Кира. На душе стало ещё тяжелее. Будто она упустила что-то важное. Как будто эта брюнетка могла стать ключом к чему-то, чего Адель даже не могла назвать. — Пойдём, — сказала Вика мягче. — Не преследуй её. Встретитесь ещё, если судьбе угодно. — А ты веришь в судьбу? — Нет. Но иногда полезно притворяться. Они вышли из ТРЦ, сели на скамейку на остановке. Адель достала браслет, который ей подарила Вика, повертела в пальцах. — Слушай, — сказала она. — А тебе не кажется, что эта Кира… что она на нас похожа? — Не знаю, — ответила Вика. — Но по глазам видно, что она видела то же, что и мы. Может, даже больше. И это пугает. — Почему пугает? — Потому что если таких, как мы, трое, то мы уже не одиночки. А одиночкам легче. Договариваться ни с кем не надо. Адель замолчала. В голове вертелось: трое. Трое сломанных, но не разбитых. Может, это не страшно. Может, это единственный шанс. — Давай обменяемся номерами, — сказала Адель. — Настоящими. Не только для встреч. — Давно пора, — Вика достала кнопочный телефон. — Диктуй. Они обменялись. Адель записала Вику как «Николаева, воровка». Вика записала Адель как «Танцующая, но без работы». — Креативно, — усмехнулась Адель. — Я старалась. Автобус подошёл. Вика встала, отряхнула джинсы. — Мне на работу через час. Увидимся? — Напиши, — сказала Адель. — Напишу. Вика ушла в автобус, помахав на прощание рукой. Адель осталась одна на остановке, с браслетом на руке, баллончиками краски в пакете и силует Киры в голове — уставшей брюнетки, которая даже не обернулась. «Мы встретимся снова», — подумала Адель. — «Я сделаю так, чтобы это произошло». Она не знала зачем. Но внутри горело — не злость, не отчаяние, а что-то другое. Что-то похожее на надежду.