Дворец из шипов и роз

      На следующее утро прибыли мои краски, кисти и всё остальное. Не знаю, где и каким образом можно было это так быстро раздобыть.       Но прежде чем Чимин позволил мне увидеть, развернуть и понюхать свое сокровище, он повел меня по коридорам в ту часть здания, где я ни разу не бывал даже во время ночных блужданий.       Я сразу понял, куда мы идем. Мраморный пол был очень чистым, — вероятно, его совсем недавно вымыли, а из распахнутых настежь окон лился аромат роз. Всё это Чимин придумал для меня. Как будто я стал бы переживать из-за паутины или пыли.       Мы остановились перед двустворчатыми дверями, и его улыбки было достаточно, чтобы я сказал:       — Зачем было причинять себе столько хлопот?       Улыбка тут же погасла.       — Уже очень давно никто в этом поместье не ценил подобных вещей. И для меня большая радость, что они снова кому-то интересны.       Я не знал, любит ли Чимин живопись. Ведь его жизнь связана с кровью и смертью.       Он открыл двери галереи, и у меня перехватило дыхание.       Светлый деревянный пол блестел в лучах солнца, лившихся из больших окон. Комната была почти пуста, за исключением нескольких больших кресел и скамей, чтобы присесть на них и неторопливо рассматривать…       Я едва осознавал, что иду по длинной галерее, — смотрел на картины, от восторга прижав руку к шее.       Их было очень много, этих картин. Совсем не похожих друг на друга, выстроенных в единый поток… Такие разные взгляды, восприятие и фрагменты мира под разными углами. Пейзажи, портреты, застывшая жизнь… Каждый делился своей историей, каждый предлагал свой взгляд. Каждый голос кричал, шептал, пел о собственном жизненном опыте, о чувствах, взывал о том, что случилось с ним, что всё это существовало. Картины были вызовом, брошенным в пропасть неумолимого времени… Несмотря на то, что время в Прифии текло совсем по-другому.       Попадались картины, написанные в неожиданных цветовых гаммах, о существовании которых я даже не догадывался. Это был иной, незнакомый мне взгляд на мир. Такие картины впускали в духовный мир художника, совершенно отличавшийся от моего. Другие творцы видели мир моими глазами, с теми цветами и формами, которые я понимал. О некоторых красках я даже не задумывался, и создатели, наносившие их на холст, были для меня загадочны. Те картины — словно магический портал в разум существ, совсем на меня не похожих. И всё же я смотрел на них, и их созерцание находило отклик в моей душе.       — Я даже не знал, — сказал Чимин из-за моей спины, — что люди способны…       Он не договорил. Я повернулся к нему, и моя рука, застывшая на шее, соскользнула к сердцу. Оно переполнилось безумной радостью, пронзительной грустью и смиренным восторгом перед таким удивительным искусством.       Чимин стоял у дверей, немного склонив голову, как внимательный зверь, и не мог найти слов.       Я вытер мокрые щеки.       — Это… — начал я и умолк.       Прекрасно, непревзойденно, за пределами моего самого смелого воображения. Всех этих слов было мало. Я всё еще держал руку на груди.       — Спасибо, Чимин, — тихо сказал я, прижимая ладонь к сердцу.       Потому что не нашёл других слов, чтобы поблагодарить его за сказочный подарок: разрешение сюда прийти.       — Приходи сюда всегда, когда захочется.       Я улыбнулся ему, едва сдерживая невероятную радость. Чимин подарил мне в ответ очень осторожную, но сияющую улыбку, а затем оставил меня, чтобы я насладился галереей в одиночестве.       Я созерцал полотна еще несколько часов, пока не опьянел от высокого искусства, а в голове не затуманилось. Наверное, от голода.       После обеда Суа повела меня в пустую комнату на первом этаже, где стоял стол, а на нём — холсты разного размера. Рядом лежали кисти, поблёскивая деревянными лакированными ручками. И краски в баночках. Их было невероятное количество. Это не то что те четыре цвета, какими я разрисовал коттедж. У меня снова перехватило дыхание.       И когда Суа ушла и комната погрузилась в тишину и ожидание, когда она стала только моей… тогда я начал рисовать.

***

      Проходили дни, недели. Я рисовал и рисовал. Правда, большинство моих попыток были ужасны.       Я никому не позволял смотреть на них, вопреки подначкам Чимина и ехидным улыбкам Намджуна. Моя одежда была заляпана красками. Образы заполняли мое воображение, но их воссоздание на холсте не удовлетворяло меня. Обычно я рисовал от рассвета и до заката, иногда в той комнате, иногда в саду. До тех пор, пока было естественное освещение.       Время от времени я делал перерыв, и тогда мы с Чимином куда-то уезжали. Возвращался я со свежими замыслами и наутро, едва рассветет, спрыгивал с постели, чтобы поскорее сделать зарисовку или воссоздать цвета, которые увидел на прогулке.       Однако случались и такие дни, когда на границе владений Двора Весны появлялась очередная угроза, и тогда Чимин отправлялся туда. Меня не могло утешить даже рисование, пока он не возвращался. Я замечал, что он в чужой крови, что был в обличье зверя. Он никогда не рассказывал, что с ним случилось на границе, а я не решался расспрашивать. Мне было достаточно его благополучного возвращения.       Вокруг поместья больше не появлялось признаков присутствия таких существ, как наги или богэ, однако я держался подальше от западных лесов, несмотря на то что довольно часто изображал их по своим воспоминаниям. Во сне мне до сих пор чудились смерти, свидетелем или причиной которых я был, и ужасная бледная женщина, которая снова и снова разрывала меня на части под присмотром тени, которую я никак не мог разглядеть, но всё меньше боялся.       Оставайся с Высшим Лордом. Ты будешь в безопасности. Это я и делал.       Двор Весны был землей с пологими зелеными холмами, густыми лесами и чистыми бездонными озерами. Магия здесь не пряталась в укромных уголках, — наоборот, эти земли сращивались магией. Но сколько бы я не рисовал, я никогда не мог уловить главного — ощущения магии. Иногда я осмеливался рисовать своего покровителя — верховного правителя, который всегда, когда у него выдавался свободный день, отправлялся на прогулку со мной верхом на коне. Я с удовольствием разговаривал с ним. Впрочем, с ним приятно было и помолчать. Мы могли часами ехать так.       Возможно, именно магия туманила и убаюкивала мои мысли о покинутом доме. Я не вспоминал о своих, пока в одно утро не пошел к живой изгороди в поисках нового места для рисования. Легкий ветерок с юга шевелил мои волосы — свежий и теплый. В землях смертных приближалась весна.       Моя семья, отец, брат, сестра, живут в достатке. Им ничто не угрожает. Измененная память подсказывает им, что я остался у далекой родственницы и живу в роскоши. Они даже не представляют, где я теперь на самом деле. Мир смертных… живет себе дальше, словно меня никогда и не существовало. Шепот мизерной жизни, умолкший и забытый всеми, о ком я заботился, с кем был знаком.       В тот день я не рисовал и не поехал на прогулку с Чимином. Вместо этого я сел перед белым холстом, не имея в воображении никаких цветов.       Никто не будет помнить меня дома — для них я всё равно что мертв. И Чимин позволил мне забыть о них. Возможно, намеренно отвлекал меня красками — чтобы я не жаловался, а он больше не слышал о моем желании повидаться с семьей. Пожалуй, я перестану расспрашивать его о положении дел в Прифии и о болезни. Сейчас я поймал себя на том, что полностью подчинился приказам суриэля и больше не задаю ему вопросов. Послушный, ни на что не способный смертный омежка.       Во время обеда я буквально заставлял себя усидеть за столом. Чимин и Намджун заметили мое настроение и вели беседу только между собой. А во мне нарастало раздражение, и, покончив со своей порцией, я вышел в залитый лунным светом сад, чтобы затеряться в зеленых лабиринтах живых изгородей и клумб.       Я не обращал внимания, куда иду. Через какое-то время остановился в саду среди роз. Лунный свет заливал красные лепестки, и от этого они казались темно-пурпурными, а белым лепесткам луна добавляла серебристого блеска.       — Когда-то мой отец посадил этот сад для моего папы, — услышал я голос Чимина у себя за спиной.       Я не стал поворачиваться к нему лицом. Лишь вонзил ногти в ладони, когда он остановился рядом со мной.       — Сад был его подарком найденным им сужженым, — добавил он.       Я смотрел на цветы и ничего не видел. Цветочки, которые я рисовал дома на столе, наверное, уже стерлись и исчезли навсегда. Возможно, даже Джин сам соскреб их.       Ладоням стало больно — так сильно я вонзил в них ногти. Чимин позаботился о моих близких, вычистил из их голов память обо мне. Меня забыли. И я позволил ему это сделать. Он подарил мне краски, пространство и время для рисования; он показал мне озеро звездного сияния; он спас мне жизнь, словно рыцарь из древних легенд, и я опьянел от этого, как от пьянящего вина фэйри. Словно один из фанатичных «Детей Благословенных».       От лунного света его золотая маска побронзовела, а изумруды глаз немного потемнели.       — Кажется, ты чем-то… расстроен.       Я подошел к ближайшему кусту роз и сорвал цветок, уколов пальцы шипами. Не обращал внимания на боль, на кровь, закапавшую на землю. Мне никогда не удастся изобразить эту розу как следует — никогда не достичь уровня художников из галереи Чимина. Не смогу я нарисовать маленький садик Розэ возле нашего дома таким, каким его помню. Я всё помню, а вот моя семья даже не вспоминает обо мне.       Чимин не упрекнул меня за сорванную розу, хотя наверняка дорожил садом и памятью о своих родителях. Какими они были? Как относились к нему? Наверное, любили друг друга и заботились о Чимине лучше, чем мои обо мне. Если бы кто-то похитил их сына, они бы предложили себя вместо него.       Пальцы болели, но я всё равно держал розу.       — Не знаю, почему мне так невыразимо стыдно за то, что я их бросил, — сказал я. — Почему рисование кажется ужасным эгоизмом с моей стороны? Я ведь не должен так себя чувствовать. Как ты думаешь? И ничего не могу с собой поделать.       Роза бессильно повисла в моих пальцах.       — Все те годы я только и делал, что заботился о них… А они даже не попытались заступиться за меня, когда ты пришел.       Вот она и вылилась, та боль, которая разрывала меня надвое, когда я начинал думать о семье.       — И я не знаю, почему я ждал от них защиты… И почему поверил в иллюзию паки в ту ночь. Даже не знаю, почему до сих пор об этом думаю. Почему мне не все равно.       Он долго ничего не отвечал, так что я продолжил:       — По сравнению с тем, о чем тебе нужно заботиться… с границами, с ослабевшей магией… моя жалость к себе — просто глупости.       — Если тебе до сих пор больно, — сказал он так, что меня проняло до самого сердца, — вряд ли это глупости.       — Почему? — устало спросил я, швырнув розу в кусты.       Он взял мои руки в свои. Загрубевшие сильные пальцы были очень нежны, когда он поднес мою окровавленную руку к губам и поцеловал ее. Так, словно это было ответом на все вопросы.       Его губы были мягкими, дыхание теплым, и у меня задрожали колени, когда он взял вторую руку, снова поднес ее к губам и тоже поцеловал. Поцеловал очень нежно, осторожно — так, что у меня внутри всё вспыхнуло, жаром отзываясь где-то внизу.       Когда он поднял голову, на губах у него была моя кровь. Я посмотрел на свои руки, которые он всё еще держал, и не увидел ран. Я снова посмотрел на его лицо, на золотую маску, загорелую кожу, красные окровавленные губы.       Он прошептал:       — Ни на миг не расстраивайся из-за того, что приносит тебе радость.       Он шагнул ближе, отпуская мои руки, и засунул мне за ухо сорванную мной розу. Я не знал, как она оказалась в его руке и куда успели деться шипы.       И я не мог удержаться от вопроса:       — Почему? Зачем это всё?       Он наклонился ближе, так близко, что я был вынужден откинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Потому что твоя человеческая радость меня восхищает. То, как ты спешишь вобрать в себя этот мир, учитывая, как коротка человеческая жизнь, как ты неугомонно радуешься всему одновременно… Это завораживает. И манит меня, даже если я знаю, что не следует этому поддаваться, и даже когда сопротивляюсь.       Ведь я был человеком, я состарюсь и… Я не позволил себе закончить мысль, когда он наклонился еще ближе. Очень медленно, словно давая мне время отшатнуться, Чимин коснулся губами моей щеки. Мягко, тепло и до безумия нежно. Еле-еле. И снова выпрямился. А я не мог пошевелиться с того мгновения, как моя кожа ощутила его губы.       — В один день… в один день ты найдешь ответы на все свои вопросы, — произнес он, отпуская мою руку. А потом сделал шаг назад. — Но не раньше, чем настанет время, когда ответы не причинят тебе вреда.       Одного только голоса было достаточно, чтобы и в темноте понять, что его глаза полны горечи.       Чимин ушел. Только сейчас я понял, что стою затаив дыхание.       А еще почувствовал, как мне хочется его тепла. Как хочется, чтобы он был рядом со мной.

***

      Я чувствовал, что в наших отношениях что-то изменилось. Но мне было неловко после вчерашних признаний, и я, быстро проглотив завтрак, вышел из дома и направился в лес. Мне хотелось подышать свежим воздухом и понаблюдать за игрой света и теней. С собой я не взял ни холста, ни красок. Только лук, стрелы и подаренный Намджуном охотничий нож, инкрустированный драгоценными камнями. В лесу лучше быть вооруженным, там оружие лишним не бывает.       Около часа я бродил среди деревьев и кустов. А потом почувствовал чье-то присутствие, потому что мелкое лесное зверье начало разбегаться, а птицы притихли. Сюда кто-то шел. Догадавшись кто, я улыбнулся. Еще через двадцать минут я устроился между ветвей старого вяза и стал ждать.       Кусты зашелестели. Могло показаться, что это ветер потревожил листья, но я предугадывал дальнейшее развитие событий и снова улыбнулся.       Хруст, а затем яростный рев прокатился над землей, пугая лесных обитателей.       Я слез с дерева и направился к небольшой поляне. Там я остановился, скрестил руки на груди и не без удовольствия посмотрел на верховного правителя, который висел вверх ногами, пытаясь высвободить ноги.       Но даже попав в мою ловушку, он встретил меня улыбкой.       — Ох и жестокий ты парень.       — Так не нужно было за мной следить.       Он рассмеялся, а я подошел достаточно близко к нему и провел пальцем по его шелковистым золотистым волосам, свисавшим у меня перед глазами. Меня восхищало богатство их оттенков: кроме чисто золотистых, в них были желтые, коричневые и песочные тона. Сердце заколотилось так, что Чимин наверняка это услышал. Но он сам наклонил голову, приглашая погладить его волосы. Я осторожно гладил их, а он глухо мурчал, словно довольный кот. И это мурлыканье прокатилось по моим пальцам, рукам, ногам, всему моему существу. Интересно, как бы оно ощущалось, если бы Чимин крепко прижался ко мне, так, чтобы наши тела соприкасались, кожа к коже. Подумав об этом, я попятился.       Он подтянулся вверх одним сильным движением и перерезал когтем лозу, которую я использовал вместо веревки. Я не успел даже вдохнуть, чтобы закричать, а он уже перевернулся в воздухе и мягко встал на ноги. Он просто играл со мной. Я напрочь забыл, кто он и на что способен. Чимин сделал шаг ко мне, все еще весело улыбаясь.       — Сегодня тебе лучше?       Я что-то невнятно пробормотал в ответ.       — Хорошо, — сказал Чимин и достал из-под туники какие-то бумаги, а затем протянул их мне: — Вот, возьми.       Закусив губу, я смотрел на эти три листка с несколькими… стихами. В каждом было по пять строчек. Мне сразу стало горяче от слов. Меня бросило в пот от незнакомых слов. Оказавшись в одиночестве, я бы весь день ломал себе голову над их содержанием.       — Прежде чем убежишь или начнешь шуметь… — Чимин обошел меня, чтобы посмотреть через мое плечо.       Если бы я решился, то прижался бы к его груди спиной. Дыхание Чимина согревало мне шею и ухо.       Он прочистил горло и прочитал первое стихотворение.       Жил-был парень один — красоты такой, чтоб искать-не сыскать,       Пылкий, отважный, невероятный.       Друзей у него было, в общем-то, мало,       Девчонкам вослед лишь осталось вздыхать—       Для них оставался он непокорный и безответный.       Мои брови взлетели так высоко, что едва не коснулись волос. Я развернулся и удивленно посмотрел на Чимина. Наши дыхания соединились, когда он, улыбаясь, закончил читать свое стихотворение.       Не дожидаясь ответа, Чимин взял бумажки и отступил назад, чтобы прочитать второе стихотворение, которое было, однако, не таким трогательным, как первое. Когда же он начал читать третье, лицо у меня сгорело от стыда.       Чимин остановился, прежде чем начать четвертое, а после протянул листочки мне.       — Последние слова во второй и четвертой строчке каждого стихотворения… — произнес он, указывая на листочки в моей руке.       «Невероятный» и «вздыхать».       Я посмотрел на второе стихотворение.       «Уничтожение» и «пожар».       — Да это же… — прошептал я.       — Твой список слов был слишком интересным, чтобы просто его забыть. И совершенно не годился для любовной поэзии.       Когда я в немом вопросе приподнял бровь, он сказал:       — Когда я жил в лагере на границе вместе с отцовскими солдатами, у нас было соревнование: кто сможет написать самый грязный лимерик. А поскольку я не люблю проигрывать, мне пришлось стать лучшим среди всех.       Я не знал, как он смог запомнить весь тот длинный список слов, который я написал… и не хотел знать. Будто почувствовав, что я не достану стрелу и не выстрелю в него, Чимин снова взял бумажки и прочитал пятое стихотворение, самое неприличное и бесстыдное.       Едва он закончил, я громко рассмеялся, и словно солнечный свет растопил окаменевший за многие годы лед.

***

      Я все еще улыбался, когда мы вышли из парка и направились к зеленым холмам, в сторону поместья.       — Тем вечером в саду роз ты сказал… — Я на мгновение запнулся. — Ты сказал, что твой отец посадил этот сад для обретенной пары. Почему же не для жениха?       — Высшие Фэ по большей части просто женятся, — произнес он, и его загорелая золотистая кожа слегка покраснела. — Однако, если на них падает благословение, они находят суженую или суженого — равных себе, свою вторую половину в наивысшем смысле этого слова. Высшие Фэ часто женятся без этого, но если ты находишь свою пару, то связь между вами настолько сильна, что брак по сравнению с этим кажется чем-то пустяковым.       Я не решился спросить, находили ли когда-нибудь фэйри себе суженых среди смертных людей, но вместо этого решился на другое:       — А где твои родители сейчас? Что с ними случилось?       Он стиснул зубы, и я, увидев невыносимую боль в его глазах, пожалел, что спросил об этом.       — Мой отец… — Из его пальцев стали медленно выползать когти, однако появились не до конца. Определенно я промахнулся со своим вопросом. — Мой отец был так же жесток, как и отец Намджуна, а может, и хуже. А два старших брата были копиями отца. У них были рабы. Мои братья… Я был еще слишком мал, когда создали и подписали Соглашение, однако я до сих пор помню, что делали мои братья… — Он замолчал на мгновение. — И это не прошло для меня бесследно. Поэтому, когда я увидел тебя, твой дом, я не смог… я не позволил себе стать таким, какими были они. Я бы никогда не причинил вреда твоей семье или тебе, не сделал бы вас игрушками фэйских прихотей.       Рабы… Когда-то здесь были рабы. Я не хотел об этом знать и никогда не искал следов их пребывания теперь, пятьсот лет спустя. Для большинства фэйри, для этого мира я был почти собственностью. Вот почему… вот почему он предложил мне выход, свободу и жизнь в Прифии.       — Спасибо, — сказал я.       Он пожал плечами, словно уклоняясь от благодарности, потому что на нем все еще висел груз вины.       — А что насчет твоего папы?       Чимин горько вздохнул.       — Папа страстно любил моего отца. Слишком сильно. Но ведь они были парой… Папа видел, в какого тирана он превращался, однако ни разу не сказал о нем дурного слова. Я не мечтал о том, чтобы унаследовать отцовский титул. Если бы у меня было хоть малейшее желание властвовать над кем-то, думаю, братья уничтожили бы меня еще в детстве. Когда возраст позволил, я вступил в отцовский приграничный отряд и стал обучаться военному ремеслу, чтобы служить отцу или тому из братьев, кто унаследует титул правителя.       Он пошевелил пальцами, но снова не дал когтям вырваться наружу.       — Я очень рано осознал, что сражаться и убивать — это едва ли не единственное в моей жизни, что мне хорошо знакомо.       — Сомневаюсь, — возразил ему я.       Он сухо усмехнулся.       — О, я умею играть на скрипке, однако сыновья Высших Лордов не превращаются в бродячих менестрелей. Так что я учился и сражался за отца, против кого бы он меня не посылал. Я не вмешивался в интриги братьев. Но с каждым днем сила моя росла, я не мог скрыть её. — Он покачал головой. — К счастью или к несчастью, всех их уничтожил Высший Лорд враждебного Двора. Я уцелел разве что благодаря Котлу. Оплакивал только папу. Что же до остальных… — Чимин пожал плечами. — Мои братья тоже не стали бы даже пытаться меня спасти, окажись я в твоем положении.       Я посмотрел на него. Такой жестокий, такой кровавый мир, где родственники убивают друг друга из-за власти, или из-за мести, или из-за злости. Почему им так хочется властвовать? Возможно, доброта и щедрость Чимина — это его своеобразный протест против этого? Возможно, он понял, что мы похожи, что он словно в зеркало посмотрел?       — Мне очень жаль твоего папу, — сказал я единственное, что мог, то, что и от него когда-то услышал.       Он слегка улыбнулся мне.       — Так вот как ты стал Высшим Лордом, — заключил я.       — Большинство Высших Лордов с самого рождения обучают искусству борьбы за власть и разным придворным каверзам. На меня этот титул просто свалился. Переход был слишком тяжелым и для меня, и для отцовских придворных. Многие переметнулись к врагам отца, только бы не служить воину-зверю и не слышать его рычания.       Полудиким зверем назвал меня когда-то Джин. Трудно было удержаться, чтобы не позволить себе взять его за руку, прижаться к нему и сказать, что я все понимаю.       Но я этого не сделал, а лишь отстраненно промолвил:       — Тогда они все — идиоты. Ты защитил эти земли от болезни, в то время как другим, кажется, приходится несладко. Не жалей их. Они идиоты, — повторил я.       Однако мои слова не успокоили Чимина. Глаза его окутала тьма, а плечи опустились.       Мы вышли из небольшой рощи, и перед нами раскинулись живописные холмы и склоны. Вдали я увидел множество фэйри в масках на вершинах этих холмов, они собирали дрова для гигантских костров.       — Что это такое? — спросил я и остановился.       — Они готовят костры к празднику Каланмая. Он наступит через два дня.       — Для чего?       — А у вас разве не отмечают Ночь Огней?       Я покачал головой.       — В мире людей нет празднований после того, как вы… как твой народ ушел. В некоторых городах они даже запрещены. Мы даже не помним имен ваших богов. А что этот Кала… что в эту Ночь Огней отмечают?       Он потер шею.       — Это просто весенняя церемония. Мы зажигаем костры, и магия, которую мы создаем, помогает земле оживать и набираться сил на весь следующий год.       — И как вы создаете эту магию?       — Существует определенный ритуал. Однако он слишком в духе фэйри. Лучше объяснить не смогу.       Он стиснул зубы и шел дальше молча, стараясь держаться подальше от праздничных костров.       — Ты можешь увидеть больше фэйри, чем обычно… Фэйри из моего Двора и фэйри с других территорий, которым позволено свободно пересекать границы только в эту ночь.       — Я думал, что болезнь многих напугала и они теперь меньше путешествуют.       — Так и есть. Однако осталось еще немало любителей праздновать. Просто держись подальше от них всех. Ты будешь в безопасности только в доме, однако, если случайно наткнешься на кого-то, прежде чем послезавтра на закате мы зажжем костры, просто игнорируй их.       — А меня не пригласили на эту церемонию?       — Нет. Тебя не приглашали.       Чимин изо всех сил сжимал и разжимал кулаки, словно пытался удержать когти внутри.       И хотя я старался не обращать на это внимания, но в душе все же шевелился страх.       К поместью мы вернулись молча, чего не случалось уже на протяжении многих недель.       Чимин напрягся, когда мы вошли в сад. Причина была не в нашем молчании. Его насторожила неестественная тишина. А это означало, что поблизости затаился один или несколько опасных фэйри.       Оскалив зубы, Чимин тихо зарычал.       — Спрячься и сиди тихо, — сказал он мне.       А потом он исчез.       Я остался один. Совершенно растерянный, я огляделся на дорожке. Если где-то поблизости притаились опасные фэйри, меня можно брать голыми руками. Может, нужно было идти с ним, чтобы в случае чего помочь ему. Но мне было стыдно предлагать помощь Высшему Лорду. Наверное, он не зря приказал мне спрятаться.       Я как раз успел зайти за живую изгородь, когда услышал голоса Чимина и Намджуна, которые раздавались все ближе. Мысленно выругавшись, я замер. Может, незаметно проскользнуть через поле к конюшне? Если что-то пойдет не так, в конюшнях я найду не только укрытие, но еще и лошадей, на которых в случае чего смогу сбежать. Я хотел нырнуть в высокую траву за садом, когда неожиданно по другую сторону живой изгороди воздух рассекло рычание Чимина.       Я обернулся и сквозь густую листву увидел обоих. «Спрячься», — приказывал он мне. Если я начну двигаться, меня непременно заметят.       — Я знаю, какой сейчас день, — услышал я Чимина, который, однако, обращался не к Намджуну.       Скорее оба смотрели на… ничего. На кого-то, кого там не было. На кого-то невидимого. Я решил бы, что они разыгрывают меня, если бы в следующее мгновение не услышал низкий бесплотный голос в ответ.       — Твое неожиданное поведение вызывает немалый интерес при Дворе, — произнес тот голос, глубокий, с шипением. Я задрожал, несмотря на жаркий день. — Она начинает интересоваться, почему ты до сих пор не сдался. И почему недавно мы нашли четырех нагов мертвыми.       — Чимин не похож на остальных идиотов, — отрубил Намджун, расправляя плечи, чтобы вытянуться в струнку.       Он теперь был похож на настоящего воина. Не удивительно, подумал я, что в его комнате так много оружия.       — Если она надеется, что мы скоримся, упадем на колени перед ней, то она еще большая дура, чем я думал.       Голос превратился в змеиное шипение, и от этого звука кровь похолодела у меня в жилах.       — Ты имеешь смелость выказывать неуважение к той, которая держит вашу судьбу в своих руках? Одним лишь словом она может уничтожить это жалкое поместье. Она совсем не обрадовалась, когда услышала, что ты распустил своих воинов.       Теперь мне показалось, что голос повернулся к Чимину:       — Однако последствий не было, поэтому она решила не обращать на это внимания.       И снова раздалось низкое горловое рычание Высшего Лорда, однако голос его был спокоен:       — Передай ей, что я уже устал убирать мусор, который она все время выбрасывает на мои границы.       Голос рассмеялся, звук был похож на шорох песка.       — Это ее подарки тебе. И напоминание о том, что может случиться, если ты решишь нарушить условия…       — Он не намеревается нарушать их, — рыкнул Намджун. — а теперь убирайся нахуй. С нас хватит того, что ваши твари постоянно бродят возле наших границ. И терпеть их у себя дома мы не будем. Кстати, держись подальше от пещеры. Наш Двор — не проезжая часть, по которой может гулять кто угодно и когда ему вздумается. Такие, к примеру, проклятые создания, как ты.       Чимин зарычал, соглашаясь с Намджуном.       Невидимое существо снова рассмеялось ужасным и злым смехом.       — Вопреки тому что у тебя, Чимин, каменное сердце, — сказала она, и Чимин на этих словах замер, — в нем, впрочем, еще осталось немало страхов.       Напрямик голос превратился в мурлыканье, похожее на пение:       — Не переживай, Высший Лорд. — Титул прозвучал как издевательство. — Все вскоре наладится.       — Гори в адy, — ответил вместо Чимина Намджун, и то чудовище снова рассмеялось, а затем звук хлопанья кожаных крыльев заполнил воздух, злой ветер ударил мне в лицо, и… настала тишина.       Еще мгновение Чимин и Намджун переводили дух. Из-за этого я закрыл глаза, успокаивая дыхание, как вдруг большие тяжелые руки опустились мне на плечи, и я закричал.       — Уже все, — произнес Чимин, отпуская меня.       Я чуть не упал на живую изгородь.       — Что ты слышал? — спросил Намджун, появляясь из-за угла со скрещенными на груди руками.       Я перевел взгляд на Чимина, но он так побелел от гнева — гнева на то существо, — что мне снова пришлось посмотреть на Намджуна.       — Ничего. То есть слышал, но ничего не понял, — чистосердечно сказал я.       Меня трясло. Что-то в том голосе было такое, что высосало из меня все тепло, всю радость, всю жизнь.       — Кто… что это было?       Чимин шагал взад-вперед, гравий жалобно скрежетал под его сапогами.       — В Прифии живут существа, о которых в ваших землях до сих пор ходят пугающие легенды. И вот это существо — это легенда, обретшая плоть и кровь.       В том шипящем голосе я слышал крики смертных жертв, мольбы юных служанок, чью грудь раздирали и выворачивали наружу на жертвенных алтарях. Упоминание о каком-то «Дворе» намекало, что голос не из Двора Весны. Может, именно это ужасное существо убило родителей Чимина? Высшая Леди, правительница Двора вместо обычного Лорда-мужчины. Беря во внимание то, какими жестокими были Высшие Фэ к своим семьям, можно только представить, какими они были к врагам, — должно быть, самым ужасным кошмаром. И если какие-то Дворы готовились к Войне тогда, когда болезнь ослабила Чимина…       — Если Аттор увидел его… — начал было Намджун, оглядываясь по сторонам.       — Не увидел, — ответил Чимин.       — Ты уверен в этом?       — Он не видел, — зарычал Чимин через плечо, затем посмотрел на меня, его лицо все еще было бледным от гнева, губы плотно сжаты. — Увидимся за ужином.       Понимая его неозвученный приказ и страстно желая запереться в комнате, я направился к дому, гадая, что же это за она заставила так нервничать Чимина и Намджуна, сделав своим посланником то ужасное существо.       Весенний ветерок прошептал, что мне этого лучше не знать.