Пока не добавят ещё один цветок

      Предводитель «Ночных гончих» умел появляться эффектно.       «Как гром среди ясного неба», — пошутил сам себе Цзиянь, прикрывая незадачливого подчинённого, раненого в ногу.       Мир вокруг потемнел, и грозовую темноту вспороли яркие росчерки бело-пурпурных молний. Или это были невероятно белые волосы создателя темноты?       Кальчаро пугал своими силой и способностями. Потому Цзиянь в который раз похвалил себя за столь удачное приобретение.       — Уходи, я разберусь, — голос тихий и холодный. Словно тело не этого человека разрывает и изменяет энергия, лежащая в основе этого мира и их неординарных способностей.              Улицы Цзиньчжоу блестели от последних росчерков молний, оставшихся где-то вдалеке, а с выгнутых крыш стекала вода.       Кальчаро появился на базе Полуночных рейнджеров почти ночью. После бури.       Одна из девушек опасливо предложила ему перевязать рану на руке, и теперь он задумчиво теребил мокрую ткань повязки чуть выше локтя, сидя на подоконнике.       — У тебя кровь, — Цзиянь видел первые капли, проступившие сквозь бинты. Наёмник — не самый спокойный и ответственный пациент.       — Всего лишь царапина, — яркий взгляд сверкнул из-под белой чёлки. — Ваша девушка слишком беспокоится. Это лишнее.       — В Цзиньчжоу беспокоятся за людей, — генерал неспеша подошёл ближе. — Мы беспокоимся за своих людей.       Он поставил рядом с Кальчаро чашку с горячим чаем.       — Ты снова был в поле один. — Этому наёмнику никак не получалось объяснить важность команды и своих людей.       — Твои люди боятся моих методов. — То, что его люди совершенно справедливо боятся и его — неразговорчивого, сильного и в моменты битвы больше похожего на монстров, которых они уничтожают, чем на человека, — повисло в воздухе.       — Всем нам больше нравится, когда ты жив. — Себе Цзиянь тоже принёс чай. — Мне точно ты живым больше нравишься. На Террасе Луны слишком много цветов. Не люблю, когда туда добавляют новые.       — Вряд ли там будет место для цветка моей памяти, — Кальчаро поморщился, будто чай внезапно стал горьким и неприятным. — Я не из ваших.       Цзиянь молча взял наёмника за локоть ниже «царапины» и развязал повязку.       — Надо промыть.       — Царапина.       — Не спорь. — И он замолчал. С Цзиянем Кальчаро быстро научился «не спорить». Точнее, они постоянно спорили. Обо всём. Особенно о том, что в этом городе не так с людьми и методах ведения боя наёмником. Это были их обычные споры. Во время «необычных» Кальчаро умел вовремя замолчать. Впрочем, генерал тоже часто признавал правоту наёмника. Тот был умён. Умён и силён. Вряд ли с такой репутацией он бы прожил так долго, не будучи достаточно умным. Идеализма в нём также было больше, чем в Цзияне. Чего стоят его излишне благородные жесты и принципы верности. Даже среди бравых Полуночных Рейнджеров такое было не в ходу. А тут… С самого дна — и такие принципы. С другой стороны, может, на дне без принципов и не выжить?       — Ты всегда уходишь, когда бой утихает, — заметил он, проверяя рану. — Никогда не остаёшься разбираться с последствиями.       — Потому что последствия — это ваше дело, — Кальчаро даже не думает оправдываться. Он с ними, пока ему… весело. Интересно? Пока есть на кого спустить своих злобных и вечно голодных демонов. Всё остальное — мирное — задача тех, кто этот мир оберегает.       — Но ты всё равно возвращаешься… — Первый виток бинта накладывается туго. Второй тоже.       — Потому что я верный, — собственная рана наконец-то привлекла внимание наёмника.       Это их… сделка… Его оплата наёмнику за… Цзиянь не совсем пока понял за что. Верность столько опасного воина легко обменялась на согревающий травяной чай и место, где не будут стрелять в спину. По крайней мере, не без предупреждения.       Цзиянь сделал последний оборот бинта и закрепил его. Крепко и аккуратно. Как и всегда.       — Ты промок, — Цзиянь только сейчас заметил этот факт. С потемневших волос наёмника капало.       — Это всего лишь вода, — Кальчаро смотрел в сторону, словно боясь поднять глаза. Глупости. Глава «Ночных гончих» ничего не боится. Как и генерал Полуночных Рейнджеров.       — Тебе есть где переждать ночь? — Ночь, дождь, рвущее душу одиночество и давящий груз принятых решений. Вот Цзияню уже давно хотелось выть в своих апартаментах, предоставленных ему как генералу.       — Найду что-нибудь. — Вряд ли будет искать.       — Пойдём.       Генеральские апартаменты, скинутые с щедрого плеча власть предержащих. Всё ради комфорта.       Клетка, куда он запирал себя между боями, где зализывал раны и вытаскивал из себя того мудрого и рассудительного генерала, что был предметом восхищения солдат и горожан. Интерьер был строгий, выдержанный в холодных тонах: камень, дерево, совсем немного света и вид на дорогу к городу. Пара быстрых бросков, и он окажется на фонаре у ворот. Он прекрасно знает эти крыши.       Обычно слишком большая для него одного, сейчас генеральская квартира стала тесной для них двоих. Слишком интимно. Пускать кого-то — слишком интимно, но наёмник не просил, не пытался просочиться водой сквозь ткань и точно не желал быть здесь. Тогда разве это интимность?       — Раздевайся, — голос Цзияня прозвучал буднично. Он надеялся, что прозвучал буднично.       — Так сразу? — Кальчаро… пошутил?! — Предпочту сперва дойти до кровати. Где она у тебя тут?       Жар затопил щёки под чужим цепким и насмешливым взглядом.       — Ты простудишься. — Мнение об умственных способностях гостя генерал оставил неозвученным. Полотенце и сменную одежду он швырнул того не глядя. Кальчаро поймал всё одной рукой. Также не посмотрев — он с любопытством рассматривал полку, покрывшуюся пылью. Ничего не говорил.       Он вернулся спустя пятнадцать минут и поставил перед гостем травяной чай.       — Поможет справиться с простудой и сделает сон приятным, — пояснил, не совсем понимая зачем.       — Не уверен, что я могу заболеть. — Вкус Кальчаро явно нравился. Цзиянь понял это по лёгкой мечтательной улыбке, на секунду тронувшей бледные губы, и по тому, как наёмник слегка прикрыл глаза. — Ты привёл меня сюда, чтобы напоить чаем?       В вопросе было… Было всё.       Тот самый вопрос, что не мог сформулировать Цзиянь сам для себя, а ещё — любопытство, флирт и… кажется… согласие на то, что может быть дальше. То, что может быть, кроме сна.       Пока же они просто пили чай.       Молния сверкнула слишком быстро.       Наёмник, секунду назад сидевший и расслабленно пьющий чай, теперь возник за спиной Цзияня, нависнув над ним и опираясь на стол прямо возле его чашки.       — Ты слишком благороден, чтобы начать, — Кальчаро сказал это шёпотом. Таким, что по позвоночнику прошёл ток, словно метка на спине среагировала.       — А ты всё понял правильно? — Цзиянь был уверен, что пепельные глаза взглядом сейчас прожигают его затылок.       — Ты хочешь, чтобы я остался. — Это явно не соблазнение. Просто факты.       Цзиянь согласен с тем, что он слишком благороден, чтобы сделать первый шаг.       Цзиянь точно хочет, чтобы Кальчаро остался.       На вкус наёмник был как тишина. Именно так он ощущался — желанной тишиной, что была так давно для генерала потеряна. Той тишиной, что разогнали духи неверных решений и тени не вернувшихся товарищей.       Призрачная гончая, забывшаяся беспокойным сном на плече, разгоняла всех призраков одним своим видом.       Как проще спать, когда рядом тот, кому не нужно от тебя спасение. Кто-то, кто может о себе побеспокоиться в самой жестокой и страшной битве. Неожиданное чувство.       В Цзиньчжоу есть те, кто может позаботиться о себе на поле боя. Кто может сражаться наравне с ним, защищать себя и того, кто окажется рядом. Но ни одна из этих прекрасных девушек и ни один из этих смелых мужчин не поймут в полной мере всего груза решений и последствий, что он несёт на своих плечах.       По его слову идут на смерть верные ему люди.       По слову Кальчаро идут на смерть верные ему люди.       То, что они вместе сейчас, — это даже правильно.       Где ещё быть тому, кто полностью поймёт тебя, как не ближе всех живых?       — Если я погибну в бою первым, — Цзиянь рассматривал потолок своей спальни, — посади мне цветок на Террасе Луны?       — Попроси кого-то другого, — Кальчаро смотрел на тот же потолок. — Я просто не дам тебе погибнуть.