До того, как Она назвала его своим

      Страх чувство иррациональное и чуждое Тому. Всё можно было подчинить, если знать, на какие нити надавить, за какие цепи потянуть и как затянуть петлю на шее достаточно туго, чтобы не убить, но вживить в голову мысль о тотальном подчинении. Желание полного контроля и господства над миром закралось в голову юного Реддла ещё на четвёртом курсе, когда в сознании окончательно закрепилась мысль:       «Я умнее. Я сильнее. Я способнее. Я более амбициозный».       Причинно-следственные связи выстраивались быстро, практически молниеносно, когда уже к четвёртому курсу он стал самым лучшим студентом своего потока и уже превосходил некоторых старшекурсников. Потому что всегда казалось, что работал недостаточно — слишком мало, слишком плохо, могло быть и лучше, нужно больше знаний, больше силы. И вместе со страхом «недостаточно», пришёл страх «исчезнуть и раствориться, не оставив после себя ничего».       Осознание собственного превосходства над остальными пришло куда раньше, ещё в приюте, когда юный Том лишь догадывался о том, что он определённо отличается от всех ребят, с которыми жил в детском доме. Его боялись, но в то же время уважали. Недолюбливали, но в то же время тянулись. Избегали, но в то же время искали встреч. В приюте он рано понял, что любовь и верность не имеют значения, точно также и попытки привлекать внимание страданиями или видом великомученика. Миссис Коул и другие воспитатели не оказывали ни поддержки, ни понимания, ни сочувствия — для них дети были лишь теми, кого нужно было содержать, чтобы они не склеили ласты в одном из холодных и сырых переулков Лондона. Обязанность, но не искреннее желание помочь.       Приют напоминал старое здание викторианской эпохи, пропитанное запахом одиночества, сырости от Темзы, жжёного угля и копоти. Рядом вечно звучал шум телег, фабрик, заводов, а небо вечно было скрыто под плотной дымкой смога из-за скопившегося дыма. Хорошего было мало, непозволительно мало в сравнении с ужасами жизни в этом доме. Отсутствие мест для уединения и личного пространства, холод из потрескавшихся и износившихся окон, невыносимый дефицит еды, жестокие подростки и сверстники. Еды хватало, но только на уровне «этого хватит, чтобы не умереть», но недостаточно, чтобы ощущать комфорт.       Приют Вула в целом не ассоциировался с комфортом. Казалось, будто само пространство и сами стены давят на сознание, пытаются выжечь всё человеческое, чтобы оставить в итоге пустые оболочки, которым будет не страшно столкнуться с жестокостью в открытом мире. Особенно в Лондоне 1930-х годов. Впрочем, Том понимал, что он определённо точно отличается от тех, с кем живёт. Некоторые ситуации подтверждали это раз за разом. Несколько дней назад за ужином к Реддлу подсел подросток-хулиган. Один из тех, кто выбивает желаемое буквально грубой силой и не терпит отказов и возражений. Широкоплечий, вечно со сбитыми костяшками, переломанным носом. Альберт Кларк. Берти. Его боялись все, особенно самые юные или те. кто только-только попал в приют.       — Слышь, Реддл, — Кларк подсел к мальчику во время ужина, с явным намерением не то поскандалить, не то избить. — У тебя есть то, что принадлежит мне. Верни. Том медленно повернулся к нему, уставившись на Берти своим немигающим и безразличным взглядом, ожидая ответа.       — Ты долго будешь молча пялиться? Отдавай.       — О чём ты?       — Не прикидывайся, что не понимаешь.       С этими словами Кларк встал из-за стола, перед этим пихнув юного мальчика в плечо с определённой силой. Припугнуть. И этим же вечером он обнаружил на своей постели мёртвую выпотрошенную крысу. На неделю он отстал от Тома, не желая больше связываться с придурошным.