Алфавит и буковы

Первое апреля удалось Заре на славу. Он начал с раннего утра — пробрался в кабинет Аза и набил его розовыми сороконожками. Тысячи, десятки тысяч маленьких розовых многоножек копошились на полу, на стенах, на потолке, заползали в ящики стола, обвивали ножки кресла. Аз открыл дверь, сделал шаг, увидел эту живую розовую лавину — и его оранжевое лицо стало белым как мел. Аз (кричит, отступая): — ЧТО ЭТО?! ОНИ ДВИГАЮТСЯ! ОНИ ПОВСЮДУ! Он выбежал в коридор, едва не сбив с ног Киру, который шёл с докладом. Серо-коричневый секретарь с веснушками-румянцем на щеках попытался что-то сказать, но Аз пронёсся мимо, бормоча что-то про «этого тёмно-малинового психопата». Кира остался стоять с папкой в руках, глядя вслед убегающему Азу, и в его овальных глазах с двумя ресницами застыла тоска. Кира (тихо): — Он даже не посмотрел на меня... --- Зара тем временем носился по коридорам Алфавита с плетью в руке, пугая всех, кто попадался на пути. Чепик шёл с подносом в бар, когда плеть просвистела у самого его уха. Чепик (взвизгивает, поднос летит на пол): — А-а-а! Зара! Зачем?! Зара (смеётся): — Рефлексы тренирую, милый. Ты бы видел своё лицо! Он потрепал Чепика по щеке (той, с сердечком-румянцем) и понёсся дальше. Яори сидел на скамейке в холле, читал книгу. Плеть обвилась вокруг его руки, и он поднял меланхоличный взгляд на Зару. Яори (спокойно): — Я знаю, что сегодня первое апреля. Ты меня не напугаешь. Зара (разочарованно): — Ты скучный, Яори. Можно хотя бы дёрнуться для приличия? Яори (вздыхает): — Дёрнулся. Он едва заметно повёл плечом. Зара закатил глаза и пошёл дальше. --- Единственный, кого Зара не тронул — Ёшка. Сиреневый символ с бликами-звёздами в глазах сидел в своей комнате, перебирал коллекцию наклеек, когда дверь приоткрылась и в щель просунулась малиновая голова. Зара (шепотом): — Ёш, привет. Я никого не обижаю, не бойся. Ёшка (смотрит на него с подозрением, но не испуганно): — Правда? Зара: — Правда. Сегодня я добрый. (пауза) Ну, к тебе добрый. Остальные пусть катятся. Он закрыл дверь, оставив Ёшку в покое. Точки над головой симболару подпрыгнули от удивления и снова замерли. --- Встреча с И Кратким произошла в длинном коридоре, ведущем к комнате Ёшки. Одиннадцатый шёл размеренным шагом, берет над головой парил идеально ровно. На его лососевом лице застыла привычная вычурная улыбка. Горизонтальные зрачки смотрели прямо перед собой. Зара вынырнул из-за угла, увидел его — и что-то щёлкнуло в его голове. Он подошёл, взял руку И Краткого, поднёс к своему лицу и медленно, с чувством, с расстановкой, провёл языком по тыльной стороне ладони. И Краткий замер. Его улыбка дрогнула — всего на секунду. Горизонтальные зрачки расширились, потом сузились. Берет дёрнулся. И Краткий (тихо, с ноткой растерянности): — ...что ты делаешь? Зара (облизываясь): — Проверяю, какой ты на вкус. Лососевый. С приятной кислинкой. Он отпустил руку. И Краткий не отдёрнул её — просто смотрел на Зару своими козьими глазами, и в них читалось что-то новое, незнакомое. Никто никогда не смел к нему прикасаться. Тем более лизать. Зара (улыбается): — Ладно, бывай, Й краткий. Передавай привет Ёшке. Он развернулся и пошёл прочь. А когда И Краткий уже собрался двинуться дальше — хлёсткая плеть хлестнула его пониже спины. Зара (не оборачиваясь, машет рукой): — Это чтоб быстрее шёл! И Краткий стоял посреди коридора, потирая ударенное место, и не знал — злиться ему или удивляться. Тёмно-бордовые румяна на его скулах стали ярче. И Краткий (тихо): — ...интересный экземпляр. --- Изоляция. Собрание было коротким и бурным. Аз (брызгая слюной): — Он запустил в мой кабинет сороконожек! РОЗОВЫХ! ОНИ ВСЮДУ! Я НАСТУПИЛ НА ОДНУ! Бука (сдерживая смех): — Пф... Аз: — Тебе смешно? Бука, хочешь поменяться местами? Пойдёшь в его комнату и скажешь ему, что он изолирован? Бука (быстро): — Нет, не хочу. Аз (тыкает пальцем в Киру): — Ты. Секретарь. Организуй магическую печать на его двери. Чтобы ни телепортации, ни выхода. Кира кивнул, его серо-коричневое лицо покрылось красными пятнами — от напряжения, от близости Аза, от того, что первая буква на него посмотрел. Кира (дрожащим голосом): — Сделаю, господин Аз. Зару заперли. --- Три недели в комнате. Кичпи сидел на кровати в том же кружевном платье, с той же малиновой буквой «З» на боку, с тем же ошейником на тонкой перемычке. Он читал журнал — какой-то старый, потрёпанный, найденный в прикроватной тумбочке. Обджект, казалось, привык. Когда Зара метался по комнате, бился в дверь, кричал, ругался, угрожал — Кичпи просто перелистывал страницу и комментировал: Кичпи (не поднимая глаз): — Да брось, стены толстые, никто не услышит или же им будет всё равно. Зара останавливался, смотрел на него с ненавистью — и вдруг садился рядом. Зара (устало): — Ты совсем не боишься? Кичпи: — Боюсь. Но сидеть и трястись — это не моё. Я лучше буду язвить и трястись. Так веселее. --- Они пытались играть в карты. Кичпи не умел — его палочки-руки плохо держали карты, и он постоянно мухлевал. Зара мухлевал в ответ, и через полчаса они оба швырнули колоду в стену. Кичпи: — Твоя идея была дурацкой. Зара: — Моя? Ты сам сказал, что умеешь! Кичпи: — Я соврал. Это называется самосохранение. Если бы я сказал, что не умею, ты бы заставил меня учиться, а это ещё больнее. Зара задумался. Возможно, апельсин был прав. Шахматы провалились — Кичпи не понимал, как ходят фигуры, и предлагал «просто съесть короля». Рисование — у обджекта не было моторики для тонких линий. Кичпи (виновато, но с вызовом): — Я умею только петь. Но петь при тебе не буду. Зара (прищурился): — Спой. Кичпи: — Нет. Зара: — Спой, или я надену на тебя второй ошейник. Кичпи: — У меня нет шеи. Зара: — Тогда привяжу к твоей наклейке. Кичпи замер. Наклейка была его гордостью — красочная, с весёлым фруктом. Кичпи (сквозь зубы): — ...ты монстр. Он запел. Тихо, сначала неуверенно — а потом громче. Голос у апельсина оказался неожиданно чистым, высоким, с лёгкой хрипотцой. Он пел старую песню, которую когда-то слышал в баре — про солнце, про апельсиновые рощи, про свободу. Зара сидел на полу, поджав ноги, и слушал. Впервые за три недели в его фиолетово-розовых глазах не было шалости, не было похоти, не было издевательства. Было что-то другое. Нежность. Или её подобие. Когда Кичпи закончил, в комнате повисла тишина. Зара (тихо): — Ты хорошо поёшь. Кичпи (смущённо): — ...заткнись. Но с того дня они стали смотреть фильмы вместе. Кичпи комментировал — язвительно, едко, иногда даже смешно. Зара смеялся — искренне, впервые за долгое время. Апельсин перестал вздрагивать, когда тёмно-малиновый символ садился рядом. Им почти стало хорошо. --- Тук-тук-тук. Зара открыл дверь, (магическая печать не давала выйти за пределы комнаты, но дверь открывать никто не запрещал, выйти всё равно не сможет) — и увидел И Краткого. Одиннадцатый стоял на пороге, улыбаясь своей вечной вычурной улыбкой. За его спиной маячил Ёшка, который прятал глаза и теребил рукав. И Краткий (мягко, вкрадчиво): — Зара, наслышан о твоём... питомце. Покажешь? Зара колебался секунду. Потом отступил, пропуская гостей. И Краткий прошёл в комнату, остановился перед привязанным Кичпи. Апельсин смотрел на него нарисованными глазами-точками, и в них не было страха — только усталость и интерес. И Краткий (склоняясь к самому лицу обджекта): — Какой... сочный. Как тебя зовут? Кичпи (язвительно): — Не твоё дело. Алло, привязан, занят, освободите территорию. И Краткий рассмеялся — сухо, гортанно, с привкусом стали. И Краткий: — С характером. Мне нравится. Он повернулся к Заре. И Краткий: — Предложение. Ты отдаёшь мне этого обджекта. Я снимаю печать с твоей двери и выпускаю тебя. Зара замер. Посмотрел на Кичпи. Потом на дверь. Свобода. Три недели взаперти. Возможность снова видеть небо (пусть даже потолки Алфавита), коридоры, других симболаров. Снова дышать полной грудью, шалить, раздражать Аза, флиртовать с Глаголем... Кичпи (тихо, глядя в пол): — Иди. Тебе всё равно на меня плевать. Я просто игрушка. Сердце Зары кольнуло. Но он кивнул. Зара (сквозь зубы): — Забирай. И Краткий улыбнулся шире. Он отвязал поводок от ножки кровати, взял его в руку — и пошёл к выходу, утягивая апельсина за собой. Кичпи не сопротивлялся. Только обернулся на пороге и посмотрел на Зару. В его глазах-точках не было злости. Было... разочарование. Кичпи (тихо): — Я знал. Дверь закрылась, печать была снята. Зара снова свободен... --- Лаборатория И Краткого. Белые стены. Блестящие инструменты. Операционный стол. Кичпи лежал на столе, привязанный к нему руками и ногами, его «голова» (область с нарисованным лицом) была зафиксирована мягкими ремнями. И Краткий возился с цилиндриками — маленькими белыми таблетками, похожими на миниатюрные батарейки. Кичпи (напряжённо): — Что это? И Краткий (дружелюбно, почти ласково): — Лекарство. Чтобы тебе не было больно. (пауза) Сначала. Цилиндрики растворились на языке. Кичпи не успел выплюнуть — наркота впиталась в кожуру, проникла внутрь, в мякоть. Мир поплыл. Глаза-точки превратились в спирали — медленные, завораживающие. Чёрточка рта потекла вниз, будто у него потекли слюни. Тело апельсина стало ватным, приятно-ватным, будто его гладили со всех сторон. И Краткий взял скальпель. Длинный, тонкий, блестящий. Он провёл им по кожуре Кичпи — медленно, от наклейки до буквы «З». Апельсин вздрогнул. И застонал. Но это был не стон боли. Это был стон... удовольствия. Кичпи (голос плывёт, спирали в глазах вращаются): — Ещё... пожалуйста... ещё... И Краткий склонил голову набок, его горизонтальные зрачки сузились от интереса. И Краткий (мягко): — О? А ты, оказывается, интересный образец. Он провёл скальпелем ещё раз. Глубже. Кожура расступилась, обнажая сочную оранжевую мякоть. Кичпи выгнулся на столе, насколько позволяли ремни. Кичпи (хрипло, почти истерично от удовольствия): — Да... да! Не останавливайся! И Краткий не останавливался. Он резал медленно, изучающе, с эстетическим наслаждением. Он смотрел, как обджект корчится — от боли, от наркотики, от странного, извращённого удовольствия, смешанного с ужасом. Когда кожура была срезана почти полностью, когда мякоть истекала соком, Кичпи перестал дышать. Его глаза-точки превратились в крестики. Смерть. --- И Краткий отложил скальпель и щёлкнул пальцами. Кичпи снова был цел. Кожура восстановилась, наклейка блестела на боку. Но в его глазах-точках не было спиралей. Только ужас. Чистый, неподдельный, осознанный ужас. Кичпи (дрожащей чёрточкой-ртом): — Ты... ты убил меня. И Краткий улыбнулся — доброй, почти отеческой улыбкой. И Краткий: — А теперь сделаем это снова. Ты не против, мой сочный? Он взял скальпель. Ремни на столе заскрипели — Кичпи дёрнулся, но вырваться не мог. Кичпи (кричит): — НЕТ! Пожалуйста! Не надо! Я... Глаза-точки снова закрутились спиралями — И Краткий уже силой влил в него цилиндрики. И Краткий (поглаживая апельсина по кожуре): — Тише, тише. Тебе ведь понравилось в прошлый раз. Понравится и в этот. Он провёл скальпелем по тому же месту. Кичпи застонал — смесь боли, удовольствия и отчаяния. А И Краткий улыбался. Ему нравилось. Не боль обджекта — нет. Его глаза загорались, когда он видел, как переплетаются ужас и наслаждение, как одно перетекает в другое. Это была новая коллекция. Эксперимент. Искусство. И Краткий (тихо, разрезая): — Я буду убивать тебя каждый день. А потом воскрешать. И так — пока не надоешь. Кичпи не мог ответить. Он мог только стонать, плакать солёными слезами и вращать спиральками глаз. В лаборатории пахло апельсинами. --- Коридоры Алфавита тянулись бесконечной чередой серых стен и редких ламп. Яори шёл медленно, прижимая к груди папку с документами, и его белый контур на чёрном лице казался сегодня особенно бледным. "Почему я? Почему всегда я?" — думал он, перебирая в голове варианты. Попросить Чепика? Бесполезно — салатовый придумает тысячу отмазок, начиная от "не могу оставить бар" и заканчивая "у меня бабочка развязалась". Буку? Тот слишком громкий, Аз его недолюбливает. Глаголя нет — он всё ещё в городе Обджектов. Оставался только он. Яори. Всегда Яори. Он остановился перед дверью кабинета Аза, сделал глубокий вдох (симболары не дышат, но привычка осталась) и толкнул дверь. — Аз, тут документы на подпись, Кира просил передать, срочно... Он поднял глаза от пола. И замер. Аз сидел в кресле у стола, откинувшись на спинку. Его длинные оранжевые волосы были распущены, рубашка расстёгнута. Штанов на нём не было. Компьютер на столе работал — на экране что-то мерцало, но Яори не успел разглядеть, что именно. Его взгляд приклеился к голым бёдрам первой буквы, к тому, что между ними. Папка выпала из ослабевших рук. Бумаги разлетелись по полу веером. Аз медленно повернул голову. Его вытянутые овальные глаза с двумя ресницами сузились. Зрачки-точки смотрели холодно. — Яори, — голос Аза звучал ровно, но под этой ровностью чувствовалась сталь. — Ты не постучал. Яори открыл рот, закрыл. Его белый контур на чёрном лице, казалось, побледнел ещё сильнее. — Я... я не знал... я уйду... — Стоять. Голос Аза щёлкнул как плеть. Яори замер с приоткрытой дверью. Аз медленно поднялся из кресла. Штанов на нём по-прежнему не было. Он подошёл к Яори, остановился вплотную, возвышаясь над чёрным симболаром. — Ты видел то, что не должен был видеть, — сказал Аз, и в его голосе появилось что-то новое. Угроза. Обещание. — За это нужно платить. Яори попытался отступить, но Аз схватил его за плечо — сильно, почти до хруста. — На колени. — Пожалуйста... — голос чёрного символа дрожал. — Я ничего никому не скажу. Я... — На колени, — повторил Аз. Тихо. Страшно. Яори опустился. Колени ударились о холодный пол. Белый контур его лица дрожал в такт телу. Овальные белые зрачки в чёрных глазах расширились от ужаса. Аз смотрел на него сверху вниз. Оранжевый. Властный. Бесконечно далёкий и одновременно пугающе близкий. — Открой рот, — приказал он. — И не кусайся. Иначе я сделаю так, что твоя жизнь превратится в ад. Больший, чем сейчас. Яори закрыл глаза. Он открыл рот. --- Это заняло несколько минут, которые показались Яори вечностью. Аз тяжело дышал, запрокинув голову, его пальцы впились в чёрные волосы Яори, сжимая их в кулаке. — Глотай, — выдохнул он в кульминации. — Всё до капли. Яори проглотил. Когда Аз отпустил его, чёрный символ откинулся назад, сидя на полу, и вытер рот тыльной стороной ладони. Его белый контур был испачкан — липкая полупрозрачная жидкость стекала по подбородку, смешиваясь с белым и чёрным цветом. Аз поправил рубашку, натянул штаны, подошёл к разбросанным бумагам и поднял их. Перелистал. Хмыкнул. — Здесь уже есть моя подпись, — сказал он равнодушно. — Кира перепутал стопки. Передай ему, чтобы в следующий раз был внимательнее. Яори поднялся на ватных ногах. Взял папку дрожащими руками. — Я... я пойду... — Иди, — Аз уже отвернулся к компьютеру, набирая что-то на клавиатуре. — И чтобы об этом никто не узнал. Иначе... Он не закончил. Яори и так понял. Чёрный символ вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене. Его рот всё ещё был липким. "Кира... зачем ты это сделал? Зачем дал мне эти бумаги?" Он медленно побрёл по коридору, вытирая лицо рукавом, и чувствовал, как внутри него что-то сломалось. Окончательно. Бесповоротно. --- Лаборатория И Краткого. Кичпи лежал на операционном столе. Его нарисованное лицо было пустым — спирали в глазах уже прошли, осталась только усталость. Он не спал, не ел ( аппетита не было), не надеялся на спасение. И Краткий вошёл в лабораторию с улыбкой. Берет над его головой парил ровно, горизонтальные зрачки блестели. — Доброе утро, мой сочный, — промурлыкал он, поглаживая Кичпи по кожуре. — Как спалось? Хотя в таком месте наверное сложно уснуть. Кичпи промолчал. Он научился молчать. Слова ничего не меняли. И Краткий взял молоток. — Сегодня начнём с простого. Потом перейдём к сложному. Он замахнулся — и ударил. Кожура треснула. Мякоть смялась внутри под давлением. Сок брызнул на стол, на пол, на белый халат И Краткого. Кичпи вскрикнул — приглушённо, сквозь сжатую чёрточку рта. Его чёрные пальцы дёрнулись, но ремни держали крепко. — Раз, — сказал И Краткий. — Два. Три. Он ударил снова. И снова. Кожура лопалась, стекала клочьями, обнажая раздавленную мякоть. Сок тёк по столу, капал на пол, собирался в лужицу. Кичпи не кричал. Только тихо стонал, и его нарисованные глаза превратились в маленькие чёрные кружки боли. Щёки И Краткого покраснели. Тёмно-бордовые румяна в виде двух прямых усов заалели ярче обычного — признак возбуждения. Его зрачки расширились, улыбка стала шире. — Ты такой... выразительный, — прошептал он, обмакивая палец в сок и пробуя его на вкус. — Сладкий. Даже когда умираешь. Он отложил молоток и подошёл к углу комнаты, где стояла большая соковыжималка — промышленная, с блестящими стальными стенками и острыми лезвиями внутри. — Но молоток — это искусство прошлого века. У меня есть кое-что получше. Он отвязал ремни, поднял обмякшее тело Кичпи (умирающего, но ещё живого) и понёс к соковыжималке. В этот момент дверь открылась. Ижек стоял на пороге, его голубые волосы были всклокочены, зрачки — бледно-голубые, почти белые. Он смотрел на брата, на обджекта в его руках, на соковыжималку — и его лицо вытянулось. — И... Краткий... что ты делаешь? Одиннадцатый замер. Повернул голову. Улыбка не исчезла, но стала холоднее. — Ижек. Ты не вовремя. Как всегда. Ижек сделал шаг вперёд. Посмотрел на обджекта — на разбитую кожуру, на текущий сок и в его голове что-то щёлкнуло. — Ты... ты убиваешь его? — Я делаю из него сок, — поправил И Краткий. — Есть разница. Убиваю — это когда один раз. А сок можно делать бесконечно. Ижек побледнел. Его зрачки побелели почти полностью. — Отдай его. И Краткий рассмеялся — сухо, гортанно. — Отдать? Тебе? Что ты с ним сделаешь? Приютишь в своей комнате? Будешь лечить от низкого гемоглобина? (он покачал головой) Ты даже себя вылечить не можешь, братец. Ижек бросился вперёд, пытаясь выхватить Кичпи из рук И Краткого. Ответ был быстрым. Одиннадцатый небрежно отшвырнул умирающего обджекта в угол (тот ударился о стену и затих — глаза точки снова приняли форму крестиков), и схватил Ижека за горло. — Ты пришёл в мой дом, — прошипел он, и его вычурная улыбка превратилась в оскал. — Ты пришёл в мою лабораторию. И ты смеешь указывать мне, что делать? Он ударил Ижека — холодно, без эмоций, чисто механически. В солнечное сплетение, потом в лицо, потом снова в туловище. Десятый рухнул на пол, схватившись за живот. — Ты под кайфом, — сказал И Краткий, глядя на брата сверху вниз. В его голосе не было злости. Было презрение. — Ты всегда под кайфом. Приди в себя. И тогда, может быть, мы поговорим. Может быть. Он развернулся, подошёл к Кичпи, который умер в углу, и щёлкнул пальцами. Вспышка — и апельсин снова был цел. Цел, но с широко открытыми глазами-точками, полными ужаса. Ижек поднялся на ноги, держась за стену. Его зрачки были белыми — полностью белыми, как два пустых круга. — Ты... чудовище, — прошептал он. И Краткий улыбнулся — той самой доброй улыбкой, которую приберегал для редких случаев. — Я — учёный. А учёным иногда приходится быть жестокими. Он открыл крышку соковыжималки. — Уходи, Ижек. Пока я не решил, что ты тоже будешь выглядеть неплохо в стакане. Десятый смотрел на брата. На его улыбку. На берет, парящий над головой. На апельсина, которого заталкивали в стальные лезвия. Он развернулся и пошёл к выходу. --- Крышка соковыжималки закрылась с глухим металлическим стуком. И Краткий нажал кнопку. Лезвия внутри зажужжали — сначала медленно, потом быстрее, потом на запредельной скорости. Изнутри донеслись крики — приглушённые, быстрые, отчаянные. А потом они стихли. Лязг. Хруст. Жужжание. И тишина. И Краткий стоял перед соковыжималкой, сложив руки за спиной, и смотрел на маленький краник внизу аппарата. Первые капли сока — яркого, оранжевого, почти светящегося — упали в подставленный стакан. На поверхности напитка плавали два чёрных крестика — последнее, что осталось от нарисованных глаз Кичпи. И Краткий взял стакан, поднёс к свету, повертел. Крестики медленно кружились в жидкости. — Вкусно пахнет, — сказал он сам себе. — Как настоящий апельсин. Он отпил глоток. Сладко. С лёгкой кислинкой. И с чем-то ещё — неуловимым, горьковатым. Страх? Отчаяние? Жизнь? И Краткий облизнулся и поставил стакан на стол. — Неплохо. Очень неплохо. В дверях лаборатории был Ижек, он всё же не смог уйти. Стоял, держась за косяк, и смотрел на стакан с соком. На крестики. На улыбающегося брата. — Ты... ты выпил его. И Краткий повернулся, и его улыбка стала шире. — Так это же сок. Для того и делают, чтобы пить. (пауза) Хочешь попробовать? Он подошёл к Ижеку, схватил его за подбородок, запрокинул голову и влил остатки сока ему в рот. — Пей, братец. Это полезно. Витамины. Ижек закашлялся, забился, но И Краткий держал крепко. Сок тёк по подбородку, по шее, по голубой коже. Сладкий. Вкусный. С привкусом смерти. Когда стакан опустел, И Краткий отпустил брата. Ижек рухнул на колени, вытирая рот, и его зрачки — бледно-голубые — смотрели в пол с выражением, которое нельзя было назвать иначе как сломленное. — Ты... — прошептал он. — Ты чудовище. Ты всегда им был. И Краткий наклонился, обхватил лицо брата ладонями и поцеловал в лоб — нежно, почти по-отечески. — Я — твой брат, Ижек. Кровь от крови. (он выпрямился, и его улыбка стала прежней — вычурной, застывшей) А значит, и ты тоже чудовище. Просто пока не знаешь об этом. В лаборатории пахло апельсинами и железом. И Краткий поставил пустой стакан на стол. Завтра нужно будет воскресить образец. И начать снова.