На взлёт

Чикагский аэропорт в шесть утра пах кофе, керосином и чужой усталостью. Микки любил этот запах. В нём не было вранья. Он зашёл в комнату экипажа за десять минут до собрания — проверить, не проспал ли кто. Не проспали. Обидно. — Капитан Милкович, — раздалось за спиной. Микки дёрнулся. Сжал челюсть, развернулся рывком. Йен стоял в дверях. Форма сидела нормально. На подбородке — рыжая щетина, которую он, видимо, забыл сбрить. Глаза зелёные, спокойные, как у человека, который не планирует ни нападать, ни убегать. — Ты издаёшь звуки, Галлагер? Или так, привидение? — Я спросил, куда сдать медицинскую справку, — Йен не улыбался, но в голосе сидела усмешка. — Третий раз. Ты меня игнорируешь, или у тебя слух сел? — Начальнику сдашь. — Микки отвернулся и застегнул китель.* — И не стой у меня за спиной. Я слышу всё за версту, а ты — гора мяса с ботинками. — Понял. — Йен отошёл к стене, сложил руки на груди. — Только я не специально. У меня рост шесть футов два. — А щетину сбрить? — Тебе нравится моя щетина, Милкович? Пять секунд прошло, а ты уже придираешься. Микки резко повернулся. Уставился. Глаза у него голубые, тяжёлые — отец учил смотреть так, чтобы люди отводили взгляд. Йен не отвёл. Смотрел в ответ, и в его зелёных глазах не было ни страха, ни вызова. Было утомлённое спокойствие человека, который уже видел, как вылетают из окон телевизоры. — Ты меня не боишься? — спросил Микки тихо. — Нет, — ответил Йен так же тихо. — У меня брат — алкоголик, мать — биполярка, отец — мудак, которого я сам закопал. Ты, капитан, не дотягиваешь даже до разминки. Повисла тишина. Вентиляция гудела. Микки хотел рявкнуть, но сдержался. Потому что закопал — это не шутка. — Собрание через пять минут, — бросил он и вышел, хлопнув дверью. В коридоре выдохнул. Рыжий — псих. Не слабый. А это уже опасно.