Мамочка! Мама? - Я не твоя мать!

День 11

— Ммм... — сонно протянула Кэтрин, когда сознание вернулось к ней, вытягивая из забытья. Приподнявшись на локтях, она замерла, и остатки сна мгновенно испарились. Она была не в пыльной гримерке, не на жестком диване и уж точно не на своем дырявом матрасе в квартире отца. Кэтрин лежала в постели. В настоящей, невероятно удобной и мягкой постели, пахнущей лавандой. Ничего не понимая, она села, свесив ноги. Она определенно находилась внутри шатра, но это не была сцена или техническое помещение. Это было... жилье? Оглядевшись, Кэтрин отметила, что здесь было на удивление уютно, если, конечно, вы не имеете ничего против того, что абсолютно всё вокруг было в фиолетовых тонах. Фиолетовые стены, фиолетовый ковер, даже свечи в подсвечниках были того же оттенка. «Он что, на этом цвете помешанный?» — подумала она, спрыгивая на пол. Босые ступни коснулись прохладной поверхности. Кэтрин поежилась от внезапного сквозняка и принялась искать свою одежду. Кофта нашлась быстро, аккуратно лежащая на высоком комоде. Естественно, Кэтрин до неё не дотянулась. — Черт бы побрал этот рост... — прошипела она, вставая на цыпочки. Она вытянула руки, но кончики пальцев лишь бессильно царапали край полированного дерева. Кэтрин предприняла серию яростных прыжков. На третьем она едва не опрокинула тяжелую вазу, но кофта так и осталась недосягаемой, словно насмехаясь над ней. Кроссовки обнаружились под кроватью. Кэтрин уже потянулась к ним, как вдруг из тени у входа раздался знакомый голос: — Уже проснулась? Кэтрин подпрыгнула на месте, едва не вписавшись головой в каркас кровати. Она резко обернулась, прижимая руку к груди. Шут стоял в дверном проеме, небрежно облокотившись на стопку коробок и придерживая штору рукой. — Мам, ты чего меня пугаешь?! — возмутилась она, когда дыхание немного выровнялось. — Я чуть сердечный приступ не получила! У меня душа в пятки ушла! — У тебя нет сердца, — равнодушно заметил Шут, проходя вглубь комнаты. — Есть у меня сердце! — обиделась Кэтрин, надув губы. — Оно просто маленькое, черствое и очень недовольное тем, что его пугают. Шут картинно закатил глаза. Его фиолетовые зрачки медленно скользнули по её фигуре: босая, в одной растянутой футболке и штанах, с волосами, напоминающими взорвавшуюся подушку. — Ты проспала четыре часа, — констатировал он, скрестив руки на груди. — Честно говоря, я ставил на то, что ты не подашь признаков жизни до самого утра. — А сколько сейчас? — Кэтрин зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Вечер. Одиннадцать часов. Кэтрин замерла. В её голове запоздало зашевелились остатки здравого смысла. — Одиннадцать?.. Мам... а мне разве не пора домой? Ну, там... отец, полиция, опека? — она вопросительно наклонила голову. Шут посмотрел на нее, как на умалишенную, а после громко вздохнул. — Ты никуда не пойдешь, — отрезал Шут. Его голос прозвучал глухо и веско, не оставляя пространства для дискуссий. — Это еще почему? — Кэтрин вскинула брови, искренне возмущенная таким ограничением свободы. — На улице ночь, — Шут чеканил слова, словно забивал гвозди в крышку гроба её планов. — А ночью маленькие дети должны находиться в постели, в безопасности. Ты не пойдешь. — Мам, но мне же домой надо! — Кэтрин нахмурилась, пытаясь воззвать к логике, которой сама не верила. — Там отец. Он... ну, он... он же будет волноваться! На несколько секунд в шатре повисла такая густая тишина. Кэтрин замолчала, запоздало осознав, какую несусветную чушь она только что сморозила. Шут смотрел на неё с нескрываемым недоверием, и в его взгляде читалось нечто среднее между жалостью и желанием проверить её на вменяемость. — Будет волноваться? — с сарказмом переспросил он. Шут медленно потер глаза — Кэтрин даже не поняла, как ему это удалось через маску, но жест вышел на редкость человеческим и усталым. — Послушай меня, чертенок. Я не выпущу тебя одну в ночной город. Точка. — А раньше отпускал! — напомнила Кэтрин, воинственно уперев руки в бока. Аргумент был слабоват, учитывая, что по-настоящему поздно она возвращалась лишь раз, но сдаваться без боя она не привыкла. — Раньше я питал иллюзии, что ты хотя бы иногда спишь по ночам, как нормальное живое существо, — отрезал Шут. — Я ошибался. Больше я этой ошибки не допущу. Кэтрин набрала в легкие воздуха, чтобы выдать очередную тираду о правах детей и своей независимости, но Шут просто поднял руку, пресекая любые возражения на корню. — Никаких «но». Ты остаешься здесь. Кровать вон там, — он кивнул в сторону уютного угла, где она только что проснулась. — Спать будешь там. И только попробуй сползти на пол. — А если я сбегу? — с вызовом спросила Кэтрин, прищурившись. — Проскользну под пологом. Шут медленно повернул голову в её сторону. Его фиолетовые глаза сузились, а на губах или на том, что их заменяло на маске промелькнула тень снисходительной, почти ласковой усмешки. — Можешь попробовать, если тебе так хочется размяться, — произнес он тоном, от которого у Кэтрин по спине пробежал холодок. — Но учти: я бегаю быстрее. И у меня гораздо больше рук, чтобы тебя ловить. Кэтрин обиженно надула губы, но развивать тему побега не стала. Она тяжело вздохнула, спорить действительно не хотелось. Во-первых, остатки сил покинули её вместе с последним прыжком за кофтой. Во-вторых, кровать была подозрительно, почти магически удобной. А в-третьих... — А есть чего поесть? — жалобно протянула Кэтрин, решив, что раз уж её взяли в «заложники» до утра, то можно и понаглеть, а заодно и проверить нервную систему Шута на прочность. — Я, конечно, таракана съела, но это было давно. Организм требует продолжения банкета. Шут, который уже почти скрылся за тяжелым пологом, замер на месте. Он медленно, очень медленно обернулся, и в его глазах вспыхнуло нечто опасное. — Ты... кого съела? — переспросил он, словно надеясь, что ему послышалось. — Таракана, — невозмутимо повторила Кэтрин, изо всех сил стараясь удержать лицо и не расплыться в победной улыбке. Реакция Шута была не такой театрально-панической, как у Арлекина, но в ней чувствовалось глубокое потрясение. — У дяди Арлекина в шатре. Большой такой, черный, глянцевый... Арлекин сказал, что это был его личный таракан, реквизит или вроде того. На вкус немного горьковатый, с древесными нотками, но... — Замолчи, — выдавил Шут, судорожно прижимая ладонь к маске. — Пожалуйста, просто замолчи. Я не хочу знать подробностей твоей... дегустации. — А почему? Он был очень даже питательный. — продолжала Кэтрин, видя, как «мамочку» начинает ощутимо потряхивать. — Я сказал молчать! — рявкнул Шут, и бубенцы на его колпаке отозвались звоном. Он сделал несколько глубоких вдохов, явно считая про себя до десяти, а затем добавил — Сейчас принесу еду. Нормальную. Человеческую. Которую не нужно ловить за усы по углам. Никаких насекомых в этом шатре не будет, ясно? — А мыши есть? — с надеждой в голосе спросила Кэтрин, уже едва сдерживая рвущийся наружу смех. — Мыши это вообще деликатес, если правильно приготовить... Шут издал звук, похожий на крик, и пулей вылетел из шатра, яростно откинув полог. Стоило ему исчезнуть, как Кэтрин согнулась пополам, беззвучно всхлипывая от смеха. Она уткнулась лицом в ладони, стараясь не заржать в голос, это было слишком забавно. Наблюдать за тем, как Шут капитулирует перед историей о съеденном жуке, было лучшим развлечением за последние десять дней. Интересно, а что бы с ним стало, если бы она сожрала таракана прямо у него на глазах? Кое-как вытерев выступившие от смеха слезы, Кэтрин выпрямилась и глубоко вздохнула, приходя в себя. Делать было решительно нечего. В этом шатре всё было спроектировано для великанов: кровать как аэродром, комод как скала, даже на стул без альпинистского снаряжения не заберешься. Она с тихим стоном плюхнулась на пол, раскинув руки в позе «звездочки». «А если серьезно... — подумала она, глядя в высокий купол шатра. — Почему он меня не выгнал? И как я вообще здесь оказалась? Неужели этот колючий тип действительно тащил меня на руках через весь цирк в свою спальню? Бред какой-то... Но кровать-то мягкая...» — Странный он всё-таки, — пробормотала Кэтрин, глядя на полог шатра. — Заботится, кормить собрался, спать уложил в чистую постель... Прямо как... Она осеклась. В голову пришла мысль, которая со щелчком встала на место, идеально соединяя все детали пазла последних дней. Кэтрин резко села, выпрямив ноги и уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. «Как хозяин заботится о любимом питомце». Кэтрин нахмурилась, обдумывая эту теорию. Ну да, всё же логично! Монстры, которые питаются людьми, вполне могут держать домашних животных. Кошек, собак... или особо забавных человеческих детенышей. Откармливают, ухаживают, лечат, следят за качеством шерсти и веса, а потом... — ...съедают, — закончила она вслух и удовлетворенно кивнула собственным мыслям. — Логично. Очень логично. Поэтому и броши повесили. Чтобы другие хищники в лесу знали: эта тушка уже забронирована. Она бросила короткий взгляд на комод, где лежала кофта с двумя сверкающими метками. — Два хозяина, — задумчиво протянула она. — Спорная территория. Видимо, еще не решили, кто заберет филе, а кто — косточки. Шут вернулся ровно через десять минут. В руках он нес тяжелый поднос, на котором стояла тарелка с чем-то горячим, аппетитно пахнущим расплавленным сыром и свежим хлебом, и большая кружка с молоком. Кэтрин вытаращилась на молоко так, словно это был инопланетный артефакт или яд замедленного действия. — Я не пью молоко, — заявила она, скрестив руки на груди. — Будешь, — отрезал Шут, с грохотом ставя поднос на стол. — Тебе нужны крепкие кости. А то ты вся какая-то... хлипкая. Одно неловкое движение и рассыплешься. И встань с пола, в конце концов! Он холодный и грязный. — Я не хлипкая, я изящная, — обиделась Кэтрин, нехотя поднимаясь на ноги и подходя к столу. — И вообще, молоко — это неоправданно дорого. Отец говорит, что на эти деньги лучше купить бутылку водки, от неё пользы больше. — Твой отец законченный идиот, — спокойно заметил Шут, и в его голосе проскользнула такая ледяная угроза, что Кэтрин невольно поежилась. — Ну... тут не поспоришь, — легко согласилась она. И тут началась битва с мебелью. Кэтрин честно попыталась вскарабкаться на высокий стул самостоятельно, цепляясь пальцами за обивку и смешно суча ногами в воздухе. Шут молча наблюдал за её страданиями несколько минут, скрестив руки на груди. Наконец, издав страдальческий вздох, он подошел, подхватил её под мышки, как тряпичную куклу, и одним движением усадил на сиденье. — Ешь, — скомандовал он, пододвигая к ней тарелку. — И чтобы молоко было выпито до последней капли. Кэтрин посмотрела на еду, потом на Шута. После чего схватила вилку и с жадностью принялась за еду. Это была запеканка, густая, горячая, с золотистой корочкой из расплавленного сыра. Каждый кусочек таял во рту, и Кэтрин едва сдерживалась, чтобы не зажмуриться от удовольствия. «Это даже вкуснее сэндвичей Кэрол...» — пронеслось в голове. Она и забыла, что еда может приносить такое почти болезненное наслаждение, а не просто забивать пустоту в животе. — Не глотай кусками, — заметил Шут, садясь напротив. Он подпер голову рукой, наблюдая за тем, как быстро пустеет тарелка. — Испортишь желудок, и мне придется слушать твоё нытье. — У меня железный, — пробормотала Кэтрин с набитым ртом, не отрываясь от процесса. — Я тараканов ем, помнишь? Я закаленная. — Я изо всех сил пытаюсь это забыть, — поморщился Шут, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на брезгливое сочувствие. Кэтрин доела всё до последней крошки и принялась за молоко. К её удивлению, оно оказалось совсем свежим. Никакой кислятины, никаких противных комочков, оно было теплым, сладковатым и мягким, словно обволакивающим изнутри. Она тщательно облизала вилку, отодвинула пустую тарелку и довольно откинулась на спинку стула. — Спасибо, мам, — сказала она, вытирая рот рукавом футболки. — Это было... по-настоящему вкусно. — Не называй меня мамой, — в сотый раз, уже по инерции, отозвался Шут. Его голос звучал устало и почти мирно. — А кем тебя тогда называть? — Кэтрин любопытно наклонила голову, глядя на него. — Хозяин? Дрессировщик? Кормилец? Мир в шатре словно замер. Фиолетовые глаза Шута внезапно расширились. Зрачки мгновенно сузились в тонкие, острые вертикальные щели, как у разъяренного хищника. Его руки, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки. — Что ты сказала? — переспросил он. Его голос стал тихим. Настолько тихим и вибрирующим, что у Кэтрин по затылку пробежал ледяной холод. — Ну... — она замялась. — Ты меня кормишь, спать укладываешь, брошки вешаешь. Заботишься. Как хозяин заботится о питомце. Или как дрессировщик со своим... — ЗАМОЛЧИ! Шут вскочил так резко, что тяжелый стул отлетел назад и с оглушительным грохотом рухнул на пол. Кэтрин не вскрикнула, но невольно вжала голову в плечи, когда огромная тень Шута накрыла её. — Никогда, — прорычал он. — НИКОГДА больше не смей называть меня так. Ты поняла?! — Я... — Кэтрин судорожно сглотнула. — Я просто подумала, что это логично... — Мне плевать, что ты там себе надумала! — Шут с силой ударил ладонью по столу, отчего тарелка жалобно звякнула. — Я не «хозяин». Я не «дрессировщик». Я... — он запнулся, его грудь тяжело вздымалась, а пальцы судорожно вцепились в край стола. — Я никто из этого списка. Поняла?! Кэтрин молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она во все глаза смотрела на то, как дрожат его пальцы, как тяжело и рвано вздымается его грудь. Его взгляд метался, словно Шут видел перед собой не стены шатра, а призраков из далекого прошлого. «Больное место, значит. Попала прямо в нерв. Интересно...» — пронеслось в её голове. Кэтрин знала это чувство. Она не была святой, в большинстве случаев ей было абсолютно плевать на чужие страдания. Она могла пройти мимо умирающего, не дрогнув ни единым мускулом; она помогала прятать тела и видела смерть во всех её неприглядных подробностях. Но у неё были свои границы. Свой внутренний «черный список» вещей, которые делать нельзя. И одной из таких границ было: не давить на чужую открытую рану, если этот кто-то не сделал тебе ничего плохого. А Шут... Шут кормил её запеканкой и укрывал одеялом. Она отчаянно хотела, чтобы он её убил, но она не хотела быть подлой. Даже у «полных мразей», коей она себя считала, должно быть дно, ниже которого не опускаются. — Мам? — тихо, почти шепотом позвала она. Шут вздрогнул, словно от удара током. Его взгляд сфокусировался на ней , маленькой, бледной девочке, в чьих глазах не было страха, только странное, понимание. Он медленно выдохнул, выпуская из легких скопившееся напряжение, и отступил на шаг. Потом еще на один. — Не называй меня так, — повторил он. — Ни «хозяин». Ни «дрессировщик». Никогда. — А как тогда? — растерянно спросила Кэтрин, чувствуя, как тяжелый воздух в шатре начинает понемногу разряжаться. — Мама? Папа? Дядя Шут? Братик? Шут на мгновение замер, обдумывая варианты, и наконец раздраженно буркнул, отворачиваясь: — ...Мама сойдет. Только не те слова. Никогда больше не произноси их в моем присутствии. Он подошел к заваленному бумагами столу в углу шатра. Там в беспорядке лежали какие-то чертежи, схемы и эскизы новых декораций. Кэтрин видела, что его руки всё еще дрожат. Он схватил перо, пытаясь что-то записать, но нажал слишком сильно и хрупкий стержень с сухим треском переломился пополам. — Тьфу. — выругался он, отшвыривая обломки в сторону. Кэтрин сидела на стуле, боясь пошевелиться. Она понимала: сейчас лучше дать ему остыть. Это был идеальный шанс спровоцировать его до конца, довести до точки невозврата, чтобы он наконец прекратил её мучения... Но она не могла. «Нет. Это будет слишком дешево. Я, конечно, тварь, но до такого скотства еще не докатилась», — подумала она, тихо вздыхая. — Мам, — снова позвала она, осторожно прощупывая почву. — Ты всё еще злишься? — Нет, — отрезал Шут, не оборачиваясь. Его спина была напряжена. Кэтрин несколько секунд сверлила взглядом его фиолетовый костюм, а затем бесшумно спрыгнула со стула. Она подошла к нему со спины и, как делала уже не раз, крепко обхватила его ногу руками, прижимаясь щекой к холодной ткани. — Прости, мам, — тихо сказала она в ногу монстру. — Я больше не буду. Честно. Шут замер. Его рука, уже потянувшаяся за очередным пером, застыла в воздухе. Он медленно опустил взгляд на белую макушку, прижавшуюся к его колену, и замолчал на несколько долгих секунд. Гнев уходил, оставляя после себя лишь усталость. — Садись уже... — наконец выдохнул он, опускаясь на стул своего рабочего места. И, не дожидаясь её реакции, он привычным движением подхватил Кэтрин за шкирку и устроил её у себя на коленях. — Мам, я уже большая для таких нежностей... — начала было она, пытаясь сохранить остатки своей гордости, но Шут коротко шикнул, и Кэтрин мгновенно притихла, поудобнее устраиваясь на его коленях. Он развернул перед собой плотный лист бумаги, испещренный мелкими пометками, цифрами и какими-то графиками. Взял новое перо, обмакнул его в чернильницу и принялся за работу. Кэтрин мало что понимала в этих колонках цифр, это была сухая, скучная бухгалтерия цирка, отчеты о расходах и прибыли, которые никак не вязались с образом хаотичного безумия. Свободная рука Шута легла Кэтрин на голову. Его длинные пальцы с «декоративными» когтями запутались в её белых волосах, он не дергал, не сжимал, а просто медленно перебирал пряди. Движения были рассеянными. Кэтрин сидела тише воды, ниже травы. Она чувствовала странное тепло, исходящее от его тела сквозь слои фиолетовой ткани. Чувствовала, как его пальцы осторожно распутывают колтуны в её волосах. Мысли становились вязкими, тяжелыми. Она честно пыталась бороться с накатывающей дремотой «Ну сколько можно дрыхнуть, я же только проснулась!» — но измученное детское тело решило всё за неё. Веки налились свинцом, дыхание стало ровным и глубоким. — Мам... — прошептала она, уже проваливаясь в темноту. — А ты меня завтра... разбудишь? — Разбужу, — ответил Шут, даже не отрываясь от своих бумаг. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но пальцы в её волосах стали еще осторожнее. — Спи, маленький чертенок. Спи. Кэтрин хотела сказать что-то еще, может, съязвить напоследок или спросить, но сон накрыл её теплой, мягкой волной, унося прочь от страхов, голода и запаха чернил.

***

Кэтрин снилось что-то удивительно уютное и совершенно бессмысленное: пушистые розовые облака, ласковое летнее солнце, гора подтаявшего ванильного мороженого и... чей-то свежий, аккуратно упакованный труп. Идиллия была разрушена самым бесцеремонным образом, кто-то начал настойчиво трясти её за плечо, вырывая из объятий сна. — Подъём, маленький чертенок. — М-м-м, нет... — Кэтрин протестующе замычала и попыталась поглубже зарыться лицом в подушку. — Ещё пять минут... — промычала она в наволочку. — Я в процессе осознания бренности бытия. Не мешай. — Нет. Время вышло. Шут стащил с неё одеяло. Холодный воздух шатра мгновенно атаковал босые ноги, и Кэтрин взвизгнула, сворачиваясь в калачик, пытаясь поймать улетающее тепло. — Мам, ты издеваешься?! — возмутилась она, открывая один глаз и бросая на Шута взгляд, полный гнева. — Это нарушение прав человека! И детей! И... и вообще всех! — Пора завтракать, — отрезал Шут. Он уже стоял у выхода, поправляя свои фиолетовый костюм. — Через десять минут еда остынет и превратится в несъедобную бурду. Я её разогревать не буду. — А если я умру с от голода?! — крикнула она ему вслед, надеясь на каплю сочувствия. — Тогда у меня станет на одну проблему меньше. — донеслось уже из-за полога. Кэтрин фыркнула, изображая крайнюю степень оскорбленного достоинства, но всё же заставила себя сесть. Ноги были ватными, голова слегка кружилась, но внутри было странное, почти забытое чувство легкости. Она выспалась. По-настоящему. Впервые за... она даже не могла вспомнить, когда в последний раз так хорошо спала, тепле и больше пяти часов подряд. — Странно всё это, — пробормотала Кэтрин, сражаясь с рукавами кофты, которую Шут в какой-то момент метко запустил в неё вместо «доброго утра». — Слишком странно для места, где тебя должны были сожрать еще на входе. Она отыскала свои кроссовки, кое-как затянув узлы, подошла к столу, где пахло чем-то вкусным. Но… — Он, что издевается? - Кэтрин смотрела на стул, как на врага народа. Она честно пыталась залезть, но ничего не получалось. Слишком низкая. Неожиданно Кэтрин услышана сдавленный смешок. Шут стоял с чашкой кофе и Кэтрин на секунду пробрала жгучая зависть. От него пахло бодростью и высокомерием. — Садись, — коротко бросил он, даже не удостоив её взглядом, когда подошел и сел на противоположный стул. Кэтрин бросила на него взгляд полный ненависти. Шут замер с чашкой в руке, явно превратившись в стороннего наблюдателя. Он не шевелил и пальцем, чтобы помочь, всем своим видом показывая: «Вчера был вечер милосердия, сегодня суровая реальность». Кэтрин кряхтела, сопела и цеплялась за сиденье, и только с третьей попытки, едва не перевернув мебель, триумфально забралась на стул. Перед ней стояла тарелка, от которой шел легкий пар. — Это... рисовая каша? — Кэтрин недоверчиво ткнула ложкой в содержимое. — Ты что, за ночь ослепла от избытка сна? — язвительно осведомился Шут. — Нет, это плов из единорога. Конечно, это каша. Ешь давай, пока она не превратилась в цемент. — А почему она розовая? — Кэтрин подозрительно прищурилась. — Ты решил меня отравить чем-то гламурным? — Потому что Пьеро в порыве меланхолии добавил туда лесные ягоды, — отрезал Шут, возвращаясь к своему кофе. — Ешь, я сказал. И не задавай лишних вопросов, а то в следующий раз добавлю туда мышьяк. Кэтрин взяла ложку, покрутила её в пальцах, словно проверяя на наличие скрытых лезвий, и, хорошенько подув на розовую массу, отправила первую порцию в рот. Глаза её непроизвольно расширились. Это было... невероятно. Сладко, но не приторно, с приятной ягодной кислинкой, а сами ягоды были целыми и сочными. — Мам, а ты сам-то готовить умеешь? — спросила Кэтрин, не заботясь о манерах и активно работая челюстями. — Я умею много чего, — уклончиво отозвался Шут, отпивая кофе. Аромат был настолько густым и манящим, что Кэтрин на мгновение забыла о своей розовой каше. — А можно мне глоточек? — она пронзительно посмотрела на чашку, а затем на Шута, состроив самые жалобные глазки, на которые была способна. — Нет. — Ну ма-а-ам... Всего один! — Нет. Ты слишком маленькая, — отрезал Шут, прикрывая чашку длинными пальцами. — Кофеин превратит твой и без того гипер активный мозг в ядерный реактор. Дети пьют молоко. — У тебя что, и молоко припрятано? А если я не хочу? — Кэтрин подозрительно прищурилась. Шут, не произнес ни слова, но его взгляд, когда он пододвинул к ней кружку с теплым молоком, был очень убедительным. Она бросила на него короткий, испытующий взгляд, но отказываться не стала. Молоко снова было идеальным, сладким и уютным. — А Пьеро... он тоже из ваших? Ну, из артистов? — спросила она между глотками, пытаясь выведать хоть побольше о структуре этого безумного места. — Пьеро это Пьеро, — Шут пригубил свой напиток, и в его голосе прозвучали нотки, не терпящие дальнейших расспросов. — Не твоего ума дело, чертенок. Ешь давай, а то заберу. — Ну ма-а-ам, — капризно протянула Кэтрин, наслаждаясь тем, как это слово бьет по его самолюбию. — Не «мамкай» мне тут! — фыркнул Шут. Кэтрин тихо хихикнула в кружку и быстро доела остатки каши. Она тщательно, до зеркального блеска вылизала тарелку , привычка, выработанная годами жизни впроголодь, не позволяла оставлять ни крошки. С тихим вздохом сожаления она отодвинула пустую посуду. — Спасибо, мам, — она выдержала театральную паузу, а затем, расплывшись в самой невинной и милой улыбке, добавила: — Конечно, не свежий таракан, но тоже очень даже ничего! Шут, который в этот момент делал большой глоток, поперхнулся. Он закашлялся, судорожно вытирая маску тыльной стороной ладони. Кэтрин внимательно наблюдала за ним, пытаясь разгадать величайшую тайну: как, черт возьми, он пьет через эту маску? Она начинала подозревать, что маска — это и есть его лицо, или, по крайней мере, какая-то его неотделимая, живая часть. — Не дави на больное, — прохрипел Шут, наконец восстановив дыхание. Его фиолетовые глаза метали искры. — А у тебя есть больное? — с искренним любопытством спросила Кэтрин, подавшись вперед. Шут медленно поставил чашку на стол и посмотрел на неё. — Теперь есть, — выдохнул он. — Это ты. — Я польщена, — Кэтрин шутливо поклонилась, насколько ей позволяло сидячее положение. После завтрака Кэтрин с чувством глубокого удовлетворения потянулась всем телом, едва не свалившись со стула. Спалось ей на удивление сладко, розовая каша приятно грела желудок, а настроение было... почти хорошим. «Почти» — потому что Шут, не двигаясь, сидел напротив и буравил её тяжелым, нечитаемым взглядом своих фиолетовых глаз. — Что? — спросила она, небрежно вытирая рот рукавом кофты. — У меня на лице каша или я просто слишком ослепительна в лучах этого пыльного шатра? — Ничего, — буркнул Шут и резко поднялся, отчего бубенцы на его костюме недовольно звякнули. — Волосы расплела опять. На голове натуральное воронье гнездо. Сиди смирно и тихо. — Мам, ну я сама могу... — начала было она, но Шут уже оказался за её спиной. — Я сказал сиди тихо, — отрезал он, и в его голосе прозвучали те самые нотки, которые не допускали возражений. Кэтрин картинно вздохнула, выпрямляя спину. «И вот как после этого не ощущать себя породистым пуделем на выставке?» — подумала она, но сопротивляться не стала. Он запустил длинные, прохладные пальцы в её спутанные белые волосы. Кэтрин приготовилась к тому, что он будет дергать или ворчать на колтуны, но Шут начал распутывать пряди удивительно бережно. Слишком нежно для того, кто всего пять минут назад обещал накормить её мышьяком — Мам, а ты всегда такой... внезапно заботливый? — спросила она, невольно зажмуриваясь от удовольствия. Прикосновения были усыпляющими и странно успокаивающими. — Я не заботливый, — холодным тоном отозвался Шут, ловко разделяя волосы на пробор и начиная плести косичку. — Просто не хочу, чтобы по моему шатру бродило нечто, похожее на ощипанный одуванчик. Это портит эстетику помещения. — Ах, вот оно что, — Кэтрин тихо хихикнула, чувствуя, как его пальцы порхают у её затылка. — Значит, я теперь элемент декора? А если я... — Замолчи. Просто замолчи. Шут работал быстро и сосредоточенно. Через пару минут он заплел две безупречно аккуратные косички, закрепил их маленькими фиолетовыми резинками и откуда они у него вообще взялись?! Он отошел на шаг, оценивая результат. Кэтрин чувствовала себя так, будто её только что подготовили к параду или, как минимум, к очень дорогой продаже. — Приемлемо, — вынес вердикт Шут, оглядывая плоды своих парикмахерских. — Спасибо, мама! — Кэтрин, не теряя ни секунды, сорвалась с места и с разбегу обхватила его за ногу, уткнувшись носом в фиолетовую ткань. — Ты лучший! — Не называй меня... — Шут начал было привычную тираду, но осекся. — Ладно, чертенок, идём. Провожу тебя до выхода, пока ты не нашла себе новых приключений на свою свежепричесанную голову. — Я сама дойду! — тут же запротестовала Кэтрин, пытаясь изобразить независимость. — Я уже взрослая, я знаю, где выход! — Я сказал провожу. Спорить было так же продуктивно, как пытаться переглядеть маску Шута. Он взял её за руку, его ладонь была большой и сухой, полностью скрывая крошечную ручку Кэтрин и повел через территорию цирка. Они миновали ядовито-зеленый шатер Арлекина, прошли мимо красного шатра и наконец вышли к главным воротам. Людей вокруг не было, утро в цирке принадлежало только его обитателям, и тишина стояла такая, что было слышно, как шуршит песок под ногами. Билетёр уже стоял на своём посту. Идеально выпрямленный, в безупречном костюме и с неизменным цветком в нагрудном кармане. Увидев приближающуюся парочку, он слегка наклонил голову, и в этом жесте было больше иронии, чем почтения. — Доброе утро, юная леди. Доброе утро, Шут, — поприветствовал он их, когда они подошли вплотную. Его взгляд зацепился за фиолетовые резинки в волосах Кэтрин. — Я вижу, вы провели ночь... не в своей постели. — Ага! — Кэтрин радостно закивала, сияя как начищенный грош. — Я у мамы ночевала! Он меня кашей кормил! Розовой! С ягодами! Билетёр медленно перевёл взгляд на Шута. В его глазе, промелькнуло нечто, подозрительно похожее на злорадство. — Кашей, значит? — Он неспешно поправил свой цилиндр, и в его голосе послышались вкрадчивые нотки. — Похвально. Не знал, что ты открыл в себе талант к... заботе, Шут. — Не твоё дело, — отрезал Шут, скрестив руки на груди. — Она идёт домой. Я провожаю. И не смей комментировать мои действия. — Я сам её провожу, — Билетёр сделал весомый шаг вперёд, словно отгораживая Кэтрин от Шута невидимой стеной авторитета. — Это моя зона ответственности. Мой пост, мои правила. — Я её уже проводил до выхода, — Шут не сдвинулся ни на миллиметр, его пальцы всё еще собственнически сжимали ее плечо. — А я провожу до самой улицы, — парировал Билетёр, и в его голосе послышался сухой шелест старой бумаги. — Мало ли, какие опасности подстерегают её за порогом... без моего надзора. — Я... — начал было Шут, набирая в грудь воздуха для очередной тирады, но Кэтрин его перебила. — Мам, пап, ну не ссорьтесь вы! — устало выдохнула она, почесывая затылок и едва не сбив одну из свежезаплетенных косичек. — Я сама дойду. Я уже большая, мне семь лет, я почти взрослая женщина! Мир вокруг замер. Даже ветер, казалось, перестал колыхать полотна шатров. Оба монстра застыли, превратившись в два изваяния, одно фиолетовое и взъерошенное, другое черно-синее. — Кого ты сейчас назвала папой? — одновременно, в унисон спросили они. Затем они медленно, синхронно переглянулись. Взгляд Шута мог бы убивать, а взгляд Билетёра был холодным, как могильная плита. И снова оба уставились на Кэтрин, ожидая объяснений. — Эм... — Кэтрин замялась, внезапно осознав, что её язык, её главный враг. — Ну... дяденьку Билетика? Я его иногда так называю. В мыслях. И вслух. Случайно! Честное слово! Билетёр издал странный звук, похожий на удовлетворённое мурлыканье. Он заметно выпрямился, и в его глазу , казалось, засветились триумф. Шут, напротив, напрягся от сдерживаемой ярости. — Случайно, — повторил Шут тоном, от которого у любого другого человека кровь бы застыла в жилах. — Значит, она называет тебя папой «случайно»... И скажи на милость, Билетёр, как часто происходит это твоё «случайно»? — Видимо, достаточно часто, чтобы закрепиться в детском сознании, — Билетёр с нескрываемым удовольствием поправил цветок в нагрудном кармане. — Видимо, я произвожу подобающее впечатление надежности и авторитета. В отличие от некоторых... истеричных особ. — Я мама! — рявкнул Шут, и в его голосе послышались нотки такого искреннего оскорблённого достоинства, что Кэтрин захотелось спрятаться за ближайший ящик. — Я её кормил! Я её причесывал! — Я не спорю, — Билетёр изящно развёл руками. — У каждого свои... роли в этом представлении. Кэтрин смотрела на них, широко открыв рот и переводя взгляд с фиолетового колпака на черный цилиндр. Ей не казалось, они действительно соревновались. Два древних, пугающих существа, способных стереть человека в порошок, сейчас спорили за право считаться «лучшим родителем». «Так, стоп, — пронеслось у неё в голове. — Я же еда. Ну, в крайнем случае, домашний вредитель. Еда не может быть предметом спора. Или в этом цирке принято играть с продуктами перед употреблением?» Объем абсурда зашкаливал, и детский мозг Кэтрин начал потихоньку закипать, не в силах переварить такую дозу когнитивного диссонанса. — Ладно, — прервала она затянувшуюся паузу, чувствуя, что если не уйдет сейчас, то останется здесь до следующего представления. — Я, пожалуй, пойду. Спасибо за ночлег и... прическу, мам. Пока, па... то есть, дяденька Билетик! Она сделала решительный шаг к выходу, уже чувствуя кожей свежий уличный воздух, но Билетёр остановил её. Его рука легла на её плечо. — Юная леди. Позвольте минутку, — мягко произнес он. Кэтрин замерла. Билетёр медленно опустился на одно колено, становясь с ней почти одного роста. Он аккуратно поправил капюшон её кофты, который съехал набок во время утренний суеты, и бережно заправил выбившуюся белую прядь ей за ухо. А затем, словно фокусник, достал из кармана пиджака... билет. Густого, глубокого синего цвета, отливающего сапфиром. — Возьмите, — сказал он, вкладывая холодный картон в её маленькую ладошку. — На память о нашей... семейной встрече. Кэтрин уставилась на подарок. С виду обычный билет, но когда она перевернула его, то увидела надпись, сделанную каллиграфическим почерком с вензелями: «Постоянному гостю. Вход в любое время. Взрослые не нужны». — Это... — она подняла глаза на безликую маску Билетёра. — Это что, пропуск в рай? — Это пропуск в цирк, — пояснил он, и в его голосе послышалась едва уловимая гордость. — Больше не нужно прятаться или стоять в очереди. Просто показывайте этот билет любым... дуракам, которые посмеют преградить вам путь, и они пропустят вас беспрекословно. — Ты даёшь ей синий билет?! — Шут мгновенно оказался рядом, бесцеремонно заглядывая через плечо Кэтрин. В его голосе смешались недоверие и легкая обида. — Это же уровень «Особый гость» — Она его заслужила, — Билетёр величественно выпрямился, закладывая руки за спину и излучая уверенность. — В отличие от некоторых, я обладаю достаточной широтой взглядов, чтобы признавать заслуги. — Какие еще заслуги?! Она рисует кактусы и ест тараканов! — Это талант, — парировал Билетёр, но на середине фразы он внезапно замер. Его идеальная осанка на мгновение дрогнула, а его глаз, казалось, округлился до невозможности. — Подожди... ЧТО ОНА ЕЛА?! В воздухе повисла тяжелая, густая тишина. Билетёр медленно повернул голову к Кэтрин, и в этом движении чувствовалась угроза похлеще любого выговора. Это был взгляд родителя, который только что узнал, что его чадо обедало из мусорного бака. Кэтрин замерла. Её улыбка стала натянутой и застывшей, как маска Шута. Она кожей почувствовала, что сейчас начнется вторая серия «воспитательного процесса», и простой лекцией о вреде насекомых она не отделается. — Спасибо за кашу, мама! Была рада увидеться, пап! Мне это... я... мне уже пора! Дела! Срочные детские дела! — протараторила она на одном дыхании. Не дожидаясь ответа и не оглядываясь, Кэтрин рванула с места так, будто за ней гнались все гончие ада что, в общем-то, было недалеко от истины. «Я не готова! Я категорически не готова снова слушать правила! Тем более о правильном питании от существа, который жрет людей!» — в панике думала она, слезливо вспоминая свои прошлые мучения с Уставом Цирка.

***

Ловко, словно заправский вор, Кэтрин перемахнула через перила балкона и проскользнула внутрь. Первое, что она почувствовала, удушливый запах перегара. Отец сидел на кухне, окруженный батареей пустых бутылок. «Ничего не поменялось. — с отвращением подумала она. — Как был придурком, так и остался. Даже монстры в цирке выглядят приличнее, когда злятся». Тихо, как тень, она прокралась в свою «комнату», крошечную каморку, где из мебели был только старый, просевший матрас, брошенный прямо на пол. Плюхнувшись на жесткие, впивающиеся в бока пружины, Кэтрин стянула с себя кофту. — Ну и что теперь делать? — прошептала она в пустоту. — В цирк я сегодня больше ни ногой. Мало ли Билетик уже подготовил методичку по правильному питанию на сорок листов... Она растянулась на матрасе, глядя в обшарпанный потолок. «Хотелось бы, конечно, чтобы они уже наконец меня прикончили, — мечтательно вздохнула Кэтрин. — Но нет, эти двое явно решили поиграть в "дочки-матери". Видят во мне какую-то экзотическую зверушку: сначала нужно изучить, причесать, накормить розовой бурдой, а уже потом сожрать, когда наскучит. Эх... Но я не сдамся! Я вытерплю всю эту их фальшивую заботу, эти косички и каши, и в конце концов добьюсь своего, стану их главным блюдом!» Кэтрин с решительным видом сжала кулаки, чувствуя себя героиней драмы. Однако где-то на задворках сознания копошилась странная, неуютная мысль. Что-то она упускала. Какое-то тепло в груди, которое появилось, когда Шут заплетал ей волосы, никак не вписывалось в её план по превращению в «обед». — Глупости! — она энергично встряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. — Это просто избыток сахара в каше ударил в голову. Она решительно перевернулась на живот и достала свои помятые листки бумаги и огрызки карандашей. У неё была важная миссия. — Так... Для Шута нужно нарисовать что-то такое, чтобы у него все бубенцы от ужаса отвалились. Может, слизь-балерина? Да, идеально. А для Билетика... — она прикусила губку, — для него нужно что-то настолько абстрактное, чтобы он завис на час, пытаясь найти там смысл, и забыл про свои правила чтения. Кэтрин высунула кончик языка от усердия и принялась за работу. Завтра она вернется в цирк во всеоружии.

День 12

Кэтрин проснулась рано. Невероятно рано для ребенка, который вчера пережил эмоциональный шторм. Солнце за окном только начало выползать из-за крыш, окрашивая небо в цвет разбавленного киселя. Спала она мало, старые привычки бродячей кошки не давали расслабиться в этом доме. — У мамы спалось лучше... — пробурчала Кэтрин, не мигая глядя на грязный потолок и дохлого паука, запутавшегося в собственной паутине в углу. Пружины матраса безжалостно впились в рёбра, напоминая о том, что она не во дворце. Домашняя обстановка, мать её за ногу. Кэтрин честно попыталась провалиться обратно в сон, надеясь, что чувство голода, это просто затянувшийся кошмар, но через полчаса бесполезного ворочания она мысленно выругалась. — Да чтоб тебя... Кэтрин медленно сползла с матраса и, стараясь не скрипеть половицами, прошлёпала на цыпочках на кухню. Отца не было. Ни храпа из спальни, ни привычного перегара в зале, где обычно вповалку валялись пустые бутылки. Ушёл. Куда? неважно. Мог на работу, мог в очередной запой, мог пойти сдавать стеклотару ради новой порции яда. Для Кэтрин его отсутствие было скорее подарком, чем поводом для беспокойства. Она с надеждой открыла холодильник. Внутри было так пусто и холодно, что казалось, там поселилось само одиночество. Заглянула в шкафчики, перерыла все полки. Хлеба нет. Крупы нет. Даже завалящего сухаря. — Вот же мудак, — Кэтрин бессильно оперлась лбом о дверцу старенького холодильника, который в ответ лишь равнодушно заурчал. — На водку деньги всегда находятся, а купить буханку хлеба нет. Урчание в животе стало громче, переходя в требовательный рык. Кэтрин медленно сползла по стенке на пол, обхватив колени руками. Ситуация была классической, до тошноты знакомой: еды нет, денег нет, идти некуда. Кафе Кэрол откроется только через пару часов, но ждать — значило признать поражение перед голодом. — Ладно, — решила она, резко вставая. В глазах на секунду потемнело от резкого движения. — Пойдем по старинке. Проверенным методом «добытчика». Она натянула свою кофту, накинула капюшон. Проверила, что броши на месте, и вылезла через окно на пожарную лестницу. На улице было пасмурно, что несказанно радовало, меньше шансов поджариться на солнце, словно забытый на гриле стейк. Кэтрин брела в сторону парка, сосредоточенно изучая землю под ногами. Жуки, кузнечики, дождевые черви, в её личном ресторанном гиде всё это значилось как «вполне съедобно». Конечно, не изысканный деликатесный таракан из личных запасов Арлекина, приправленный цирковой пылью, но в условиях жесткой экономии выбирать не приходилось. Она залезла в самые густые кусты, где земля была аппетитно влажной и буквально кишила протеином. Кэтрин работала как отлаженный механизм: ловко накрывала ладонью жуков, чувствуя их щекотное барахтанье, зажимала в кулаке и отправляла в карман кофты. Живые, хрустящие — идеальный перекус на ходу. Или, если совсем приспичит поиграть в шеф-повара, можно будет зажарить их на костре. Разводить его было нудно, но ради «горячего блюда» можно и постараться. — Шесть, семь, восемь... — бормотала она под нос, вытирая перепачканные в черноземе руки о штаны, которые уже давно забыли, что такое стиральный порошок. — На завтрак хватит. А если повезет найти жирного слизня, то и на десерт останется. Кэтрин сидела на корточках, увлеченно копаясь в корнях, когда тишину парка нарушили шаги. Кто-то шел по дорожке, медленно, размеренно, с тем самым раздражающим звуком подошв, который издают люди, у которых в жизни всё слишком правильно. Она замерла, втянув голову в плечи и надеясь мимикрировать под куст. Но шаги, как назло, остановились совсем рядом. — Простите, — раздался вежливый, до тошноты бархатистый мужской голос. — Вы не могли бы подсказать, как пройти к... Кэтрин медленно подняла голову, и её сердце на мгновение забыло, как нужно биться. Перед ней стоял мужчина. Высокий, стройный, упакованный в идеально выглаженное серое пальто, которое стоило, вероятно, больше, чем весь её дом вместе с содержимым. Черные перчатки, аккуратная борода, темные волосы, зачесанные назад так волосок к волоску, будто их приклеили. Лицо, абсолютно человеческое, если не считать того, что оно казалось слишком... симметричным. Выделялся живописный синяк на скуле и глаза. Вроде бы обычные, но в их глубине копошилось нечто такое, от чего по спине пробежал табун ледяных мурашек. Он казался Кэтрин знакомым, хотя она никогда раньше его не видела. Они стояли в тишине, смотря на друг друга. Кэтрин сделала шаг назад, потом другой, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. В голове пульсировала только одна мысль: «СВАЛИВАТЬ. БЫСТРО». Взрослые это всегда проблема, особенно такие... правильные Она резко развернулась и рванула с места, надеясь, что её маленькие, привыкшие к беготне по подворотням ноги унесут её подальше от этого странного типа с взглядом, который, казалось, сканировал её до самых костей. Не успела она сделать и десяти шагов, как реальность бесцеремонно её притормозила. Чья-то рука, сильная, как стальные тиски, но при этом пугающе осторожная, вцепилась в её капюшон. — Осторожнее, — произнес он тем же спокойным, ровным тоном, от которого хотелось забиться под ближайший камень. — Можно упасть. И, боюсь, асфальт сегодня не настроен на нежности. — Ой! — Кэтрин замерла, беспомощно дрыгая ногами в воздухе. Центр тяжести сместился в район шеи, и она почувствовала себя пойманным за шкирку котенком. — Отпустите! Я ничего не украла! Я просто собирала жуков! Это не противозаконно! В конституции ничего не сказано про права насекомых! — Жуки... — медленно повторил мужчина, словно пробуя это слово на вкус. Его бровь слегка приподнялась, создавая забавный контраст с огромным синяком. — И для чего они вам? Вы юный энтомолог-любитель? — А какая вам разница? — Кэтрин замерла, чувствуя, что ситуация становится максимально неловкой. В карманах копошился её «улов», а перед ней стоял человек, который выглядел слишком подозрительно для обычного прохожего. — Вы из опеки? Пришли проверить, не сплю ли я на газетах? — Нет. — отрезал он. — Из полиции? Ищете особо опасного похитителя? — Нет. — Тогда отпустите! Я имею право собирать жуков! Это... это моё хобби! Это свободная страна! Мужчина от чего-то тяжело вздохнул. Он аккуратно, почти бережно развернул её к себе лицом, не выпуская капюшон. Теперь они смотрели друг на друга с расстояния вытянутой руки. Кэтрин всё ещё слегка болталась в воздухе, чувствуя себя крайне нелепо в этой подвешенной позиции. — Вы голодны? — спросил он прямо, глядя ей в глаза своим странным, немигающим взглядом. — А вам какое дело? — огрызнулась Кэтрин, пытаясь сохранить остатки достоинства, несмотря на то, что её ноги не касались земли. — Может, я просто люблю, когда в карманах что-то шевелится! — Я задал вопрос, — терпеливо, с какой-то пугающей педагогической настойчивостью повторил мужчина. — Нет. Не голодна! Я только что... плотно пообедала... воздухом! — выпалила она. Мужчина в сером пальто слегка наклонил голову, изучая её с таким видом, будто она была редким экспонатом, который внезапно начал издавать посторонние звуки. — Не голодна, значит, — повторил он, и в его голосе проскользнула тонкая, как лезвие бритвы, ирония. — А живот, судя по всему, наглый лжец. — У него свои дела, — буркнула Кэтрин, предпринимая очередную попытку вывернуться из захвата, отчего стала похожа на извивающегося червяка. — Отпустите! Я серьёзно! Я сейчас как закричу! — Кричи, — великодушно разрешил мужчина, даже не моргнув. — Парк пустой. Время раннее. Птицы оценят твой вокал, но люди... люди сейчас спят или пьют кофе. Никто не услышит. Кэтрин уже набрала в легкие побольше воздуха, чтобы проверить его теорию на практике и выдать победный визг, но он продолжил с ледяным спокойствием: — Однако учти: если ты начнешь кричать, мне придется исполнить свой гражданский долг и отнести тебя в полицию. Или сразу в опеку. Выбирай, какой цвет стен в казенных учреждениях тебе больше нравится? — …Вы не посмеете, — прошипела Кэтрин, но её боевой запал ощутимо просел, а голос предательски дрогнул. — Посмею, — мужчина чеканил слова так уверенно, будто у него в кармане лежала лицензия на распоряжение чужими судьбами. — Маленькая девочка одна в парке, в грязной одежде, охотится на насекомых. Это выглядит подозрительно. Очень подозрительно. Почти как начало триллера. — Я... я просто играла! — предприняла она последнюю попытку оправдаться. — В пять лет играют в куклы или строят замки из песка, а не занимаются заготовкой белка на зиму, — парировал он. — Мне семь! — возмутилась Кэтрин, оскорбленная в своих лучших чувствах. Принять её за пятилетку было верхом наглости. — А выглядишь на пять. Недоедание плохо сказывается на росте, — констатировал он. — Пошли. Он развернулся и, всё так же не выпуская её капюшон будто она была чемоданом на колесиках, зашагал в сторону выхода из парка. Кэтрин пришлось активно перебирать ногами и почти бежать вприпрыжку, чтобы не пропахать носом дорожку. — Куда мы идём?! — вопила она, пытаясь затормозить пятками. — Похищение средь бела дня! Помогите! — Завтракать, — коротко бросил он, даже не оборачиваясь. — Я не хочу с вами завтракать! Вы странный! У вас глаза как у маньяка! — Спасибо, — вежливо ответил мужчина. — Я редко получаю комплименты. — Это был не комплимент! — А мне показалось, что да.

***

Кэтрин сидела на высоком барном стуле у стойки, беспомощно болтая ногами в воздухе и пребывая в глубоком экзистенциальном кризисе. В голове на повторе крутилась одна-единственная мысль: «Как я, черт возьми, здесь оказалась?!». Еще десять минут назад она была гордым охотником на жуков, а теперь сидит в кафе под присмотром «маньяка». Кэрол стояла напротив, скрестив руки на груди так плотно, будто подпирала ими собственное терпение. Она сверлила мужчину в пальто взглядом, который мог бы прожечь дыру в бронированной стали, не то что в дорогой шерсти. — Значит, вы знакомый её отца, — произнесла Кэрол тоном, который обычно используют прокуроры перед оглашением приговора. Это был не вопрос, а требование предъявить алиби, паспорт и справку от психиатра. — Именно так, — мужчина кивнул, невозмутимо поправляя манжеты, которые сияли белизной ярче, чем будущее Кэтрин. Его голос был спокойным, вежливым, но этот странный акцент... — И как же вас зовут? — Можете называть меня… Биллом, — он слегка улыбнулся. Улыбка была технически безупречной, но глаза при этом оставались холодными и неподвижными. — Я работаю в той же сфере, что и отец Кэтрин. Время от времени мы, скажем так, пересекаемся по делам. — В какой такой сфере? — Кэрол не отступала ни на шаг, работая в режиме детектора лжи. — Насколько мне известно, он грузчик на складе, а не директор корпорации. — В логистике, — не моргнув глазом, ответил «Билл», и его губы снова растянулись в этой пугающе правильной улыбке. Синяк на скуле, переливающийся всеми оттенками фиолетового, в этот момент выглядел как очень неудачный элемент грима. — Иногда в нашем деле требуются… посредники. Для решения деликатных вопросов перемещения грузов. Кэтрин замерла. Логистика? Посредники? Её отец грузчик, который таскает ящики и пропивает половину, если не всю зарплату. Какие у него могут быть посредники? Но Кэрол, кажется, удовлетворилась ответом. Её лицо смягчилось. — Странно, — протянула Кэрол, поворачиваясь к стойке и протирая её полотенцем с излишним усердием. — Я никогда не видела вас раньше. А Кэти бывает здесь чаще, чем солнечные дни в этом городе. — Я много путешествую, — мужчина сложил руки на столе перед собой с аккуратностью. Он слегка наклонил голову, отчего синяк на щеке блеснул в свете ламп. — Моя работа требует постоянных разъездов. Сегодня я совершенно случайно оказался в вашем милом городке. Увидел девочку в парке, узнал в ней маленькую Кэти... семейное сходство, знаете ли. Решил, что нехорошо оставлять ребёнка без присмотра. — Кэти, — Кэрол замерла и посмотрела на девочку в упор, её внутренний детектор лжи снова перешел в режим ожидания. — Это правда? Ты знаешь этого человека? Кэтрин открыла рот, и на языке уже вертелось честное, звонкое «Нет, он просто схватил меня за капюшон и угрожал опекой!», но мужчина вовремя перехватил её взгляд. Это был не просто взгляд, это был сеанс ментального гипноза. Он медленно, почти торжественно, перевел глаза на меню и замер пальцем в черной перчатке возле строчки «Латте». Кэтрин мгновенно расшифровала этот негласный контракт. Условия сделки были предельно ясны: «Ты подтверждаешь мою легенду — я покупаю тебе божественный напиток с пенкой, и мы забываем о диете из жуков». — Да! — выпалила Кэтрин, и на её лице расцвела такая лучезарная улыбка, что позавидовал бы любой ангел. — Видела его пару раз. Когда он… ну, заходил к отцу по своим логистическим делам. Он очень добрый! Всегда приносил фрукты и всякие полезные закуски. Она продолжала ярко улыбаться, глядя прямо в глаза Кэрол. Внутри Кэтрин всё ликовало: всё-таки чашка горячего латте — это железный аргумент, ради которого можно и монстра назвать поставщиком яблок. Мужчина едва заметно кивнул — это была скупая, аристократичная благодарность за маленькую ложь во спасение его репутации. В его глазах на секунду промелькнуло что-то похожее на одобрение: девочка оказалась на редкость сообразительной и продажной. Кэрол выдохнула. — Ладно. Извините за допрос, мистер Билл, — примирительно сказала Кэрол, вытирая руки о передник. — Просто… Кэти вечно одна гуляет, а в наше время вокруг всякие… ну, вы понимаете. Город нынче не самый спокойный. — О, я прекрасно вас понимаю, — мужчина слегка подался вперед, излучая ауру абсолютной надежности, которую портил разве что синяк, подозрительно напоминающий отпечаток ботинка. — Вы крайне заботливая девушка. Кэтрин несказанно повезло, что в этом сером мире у неё есть такие бдительные знакомые. Кэтрин из последних сил подавила желание громко фыркнуть. «Повезло» — это когда находишь на дороге доллар, а не когда тебя за капюшон ловит маньяк и ведет на допрос к официантке. Но в этот момент из кухни, как ангел-спаситель, выплыла Рейчел. В руках она несла поднос, от ароматов которого можно было сойти с ума. — Завтрак для юной леди и её… э… — Рейчел запнулась, вопросительно глядя на мужчину, чей дорогой костюм ну никак не вписывался в интерьер их скромной забегаловки. — Спутника, — вежливо подсказал он, выговаривая слово так, будто это был титул. — Ага, спутника, — Рейчел с грохотом поставила перед Кэтрин тарелку с пышным омлетом и золотистыми тостами, а перед мужчиной — легкий салат и чашку черного кофе, в котором, казалось, можно было утопить все грехи человечества. — Босс сказал, что еда для Кэтрин сегодня за счёт заведения. Мы своих не бросаем. — Хм. Благодарю за щедрость, — Билл вежливо наклонил голову, — но завтрак заказал я, и как джентльмен, я обязан оплатить счета. И еще, будьте добры, приготовьте одну чашку особого латте с собой. Самый большой объем. — Да, конечно, — Кэрол кивнула и скрылась за стойкой, а Рейчел, подмигнув Кэтрин, умчалась обратно на кухню. — Ешь, — мягко, но с интонацией, не терпящей возражений, сказал мужчина. Он пододвинул тарелку к Кэтрин так близко, что пар от омлета коснулся её носа. — Омлет имеет свойство остывать, теряя свои вкусовые качества. — Я не голодна, — буркнула Кэтрин, стараясь смотреть куда угодно, только не на еду. Но её живот, этот предатель без чувства собственного достоинства, снова выдал серию голодных рулад. — Твой желудок гораздо более честный собеседник, чем ты сама, — заметил мужчина, делая глоток кофе и даже не поморщившись от его крепости. — Не спорь с биологией, Кэтрин. Это битва, которую ты уже проиграла. Кэтрин уставилась на омлет. Он был идеальным: ярко-жёлтый, посыпанный свежей зеленью, а из-под края аппетитно вытекал расплавленный сыр. После жуков это выглядело как пища богов. Но сдаться сразу? После того как её поймали за шкирку? Нет, гордость требовала последнего боя. — А если я принципиально не буду есть? — спросила она, вызывающе сложив руки на груди и стараясь не захлебнуться слюной. — Что вы сделаете? Скрутите меня своим «логистическим» захватом и будете кормить насильно. Мистер Билл медленно поднял на неё взгляд. Его глаза, холодные и спокойные, казалось, видели её насквозь — вместе с жуками в кармане и планами по захвату мира. — Нет, — ответил он с убийственным спокойствием. — Я не сторонник насилия за завтраком. Я просто не дам тебе кофе. Кэтрин побледнела так, что её лицо почти слилось по цвету с белой тарелкой. — Вы… вы не посмеете, — прошептала она, глядя на него с ужасом. Лишить её кофе сейчас было равносильно объявлению войны. — Попробуй, — Билл невозмутимо взял свою вилку и с хирургической точностью отделил листик салата. — У тебя ровно три секунды, чтобы начать завтракать, иначе этот латте перейдет в категорию «упущенных возможностей». Раз... два... Кэтрин не стала ждать «три». Она схватила вилку и впилась в омлет с такой яростью, будто это был её заклятый враг, которого нужно немедленно уничтожить. Жевать она старалась с максимально недовольным и оскорбленным видом, активно работая челюстями и всем своим существом выражая протест. Но глаза предательски блеснули удовольствием — сыр был тягучим, а омлет таял во рту. — Видишь? — Билл одобрительно кивнул, наблюдая за скоростным исчезновением завтрака, и неспешно отхлебнул свой черный кофе. — Организм уже шлет тебе благодарственные телеграммы. — Мой организм — беспринципный предатель, — пробурчала Кэтрин с набитым ртом, что сделало её похожей на сердитого хомяка. — Как и вы. Вы спелись за моей спиной. — Лестное сравнение, — отозвался он. — Быть в одной команде с твоим инстинктом самосохранения — это честь. Когда на тарелке осталась лишь сиротливая веточка петрушки, Кэрол принесла высокий стаканчик, от которого исходил божественный аромат ванили и жареных зерен. — Можно сразу счет? — спросил Билл, отодвигая свой пустой салат в сторону. Его движения были скупыми и точными, как у хорошо отлаженного механизма. — Да, конечно, секунду, — Кэрол поспешила к стойке за терминалом, всё еще поглядывая на эту странную парочку с легким недоумением. Когда она вернулась, Кэтрин уже дочистила тарелку до блеска, морально готовясь к получению награды. — Бери кофе. Подождешь меня на улице? Отведу тебя домой, чтобы ты по дороге снова не перешла на подножный корм, — Билл протянул ей стаканчик, одновременно прикладывая карту к терминалу. Раздался короткий «пик», подтверждающий, что оплата прошла успешно. Кэрол стояла, закусив губу и переводя взгляд с Кэтрин на мужчину. В её глазах всё еще плескалось беспокойство, она явно ждала от девочки какого-то знака — подтверждения, что всё в порядке. — Эм… Хорошо? До свидания, Кэрол! — Кэтрин, вцепившись в теплый стаканчик как в священный грааль, спрыгнула со стула и пулей вылетела на улицу. Кэрол явно хотела что-то обсудить с этим "другом отца" наедине», — думала Кэтрин, прислонившись к кирпичной стене и мелкими глотками потягивая кофе. Честно говоря, она дожидалась этого мужика только из-за стаканчика в руках. Бросать спонсора, который еще не до конца расплатился за её молчание, было бы стратегической ошибкой. Кофе был восхитительным. Конечно, не суровый черный американо, который она обожала за его горький, «взрослый» вкус, но латте с густой пенкой в её положении — это уже был королевский пир. Кэтрин была уверена, что ей придется ждать как минимум до двенадцатилетия, прежде чем она наберется наглости выпрашивать у Кэрол не просто еду, а кофе. Ну если она ,конечно, будет жива к тому времени. Но мистер Билл внезапно облегчил её экзистенциальные муки. Прошло долгих десять минут, прежде чем дверь кафе звякнула колокольчиком и на пороге появился «логист». — Я был почти уверен, что ты сбежишь, как только почувствуешь свободу, — произнес он, сразу заприметив Кэтрин. Она сидела у стены и с нескрываемой тоской заглядывала в пустой стаканчик, надеясь, что там чудесным образом материализуется еще пара глотков. — Я хотела. Честно, — Кэтрин поднялась с земли, отряхнула штаны и снайперским броском отправила стаканчик в мусорку. — Но мне было интересно кое-что спросить. Любопытство сильнее инстинкта самосохранения, так папа говорит. Когда трезвый. Мистер Билл картинно предложил ей локоть, как настоящей леди на прогулке, но Кэтрин лишь презрительно фыркнула. Она демонстративно засунула руки в карманы, стараясь не раздавить там жуков, и зашагала вперед по улице. Мужчина тяжело вздохнул — этот звук был насквозь пропитан человеческим терпением — и последовал за ней, сохраняя дистанцию. — И что же ты хотела спросить? — поинтересовался он, подстраиваясь под её шаг. Кэтрин резко остановилась и бросила на него взгляд, в котором подозрительности было больше, чем в проверке налоговой инспекции. — Ладно, давайте без этих ваших «логистических» сказок. Начнем с того, что мы с вами не знакомы, и вы явно не друг моего отца. Мой отец не водит дружбу с людьми, у которых пальто стоит дороже, чем его почка, — она пнула подвернувшийся камень, отправив его в полет. — Так кто вы на самом деле? И зачем вам этот маскарад? — Хм… вы удивительно проницательны для своего возраста, юная леди. Вы правы, мы действительно не знакомы в привычном смысле слова, — Билл почему-то выглядел довольным, будто её дерзость была именно тем ответом, который он хотел услышать. — Скажем так: я просто филантроп, который захотел помочь ребенку в беде. — Тц… не верю. В этом мире никто не помогает «просто так», у вас явно есть мотив, — Кэтрин остановилась и ткнула в его сторону пальцем. — Но я сделаю вид, что верю, потому что омлет был вкусным. Но учтите! Я вам ничего не должна. Заказать мне еду и кофе было исключительно вашим решением, я вас за руку в кафе не тянула и ничего не просила. Так что никаких «ответных услуг», понятно? — Справедливо, — философски заметил Билл, продолжая идти рядом. — Но это ведь не единственное, что тебя гложет, не так ли? Кэтрин на секунду замялась, перебирая в голове тысячи вопросов, но в итоге озвучила самый насущный: — Да. Как вы поняли, что меня можно подкупить именно кофе? Это был чистый блеф или вы экстрасенс-неудачник? — О, всё гораздо прозаичнее, — мужчина усмехнулся, и в этой усмешке проскользнуло что-то хищное. — Ты слишком завидно смотрела на чашки других посетителей и с таким благоговением изучала раздел напитков в меню, будто там были зашифрованы координаты сокровищ. Полагаю, на этом допрос окончен? Кэтрин что-то невнятно пробурчала себе под нос, но, собрав остатки достоинства, уже громче ответила: — Да. Это всё. Свободны, мистер Билл. Я пойду. Она уже нацелилась свернуть в узкий переулок, чтобы сделать крюк и вернуться в парк. Завтрак завтраком, но жуки в её кармане всё еще ждали своего звездного часа. В конце концов, не зря же она пачкала руки в черноземе! «Вот приду в парк, разведу костер — как в кино, палку о палку — и пожарю их на шпажках из веточек!» — твердо решила она. Это был вопрос принципа и кулинарного любопытства. Но её планам на «пикник» не суждено было сбыться. Мужчина снова, с уже пугающей привычностью, цапнул её за капюшон и развернул к себе. — Эй! Чего тебе еще?! — взвизгнула она так, что пара прохожих на другой стороне улицы испуганно обернулись, прибавляя шагу. Мужчина, проигнорировав её возмущение, грациозно присел перед ней на одно колено. Его движения были быстрыми и бесцеремонными: он запустил руку в её карман и брезгливо, двумя пальцами, вытащил оттуда её честно заработанных жуков, безжалостно швырнув их в ближайшие кусты. Кэтрин застыла, не веря своим глазам. Это была наглость космического масштаба! Это были её жуки! Её заначка! Её деликатесный хруст! — В…! — начала было она, набирая в легкие воздуха для отборной тирады. — Я уберу руку, если вы пообещаете не оглашать окрестности своим криком, — перебил её мистер Билл, мгновенно накрыв её рот ладонью в черной перчатке. От перчатки пахло кожей и чем-то странным, напоминающим старую бумагу. — Вы охринели?! — прошипела Кэтрин, как только мужчина убрал руку. Она едва не задохнулась от возмущения. — Не выражайся, — сухо цыкнул он, поправляя складки на своем безупречном пальто. — Хочу и выражаюсь! — Кэтрин вызывающе сложила руки на груди, метая глазами молнии. — Вы мне не отец, не мать и даже не опекун! Вы просто странный тип с синяком, который только что уничтожил мои запасы провизии! — Вы злитесь из-за жуков? — спросил он с таким искренним недоумением, будто она расстроилась из-за выброшенного фантика. — Нет! — слишком быстро ответила Кэтрин. — Значит, всё-таки «да», — мистер Билл вздохнул так, будто только что проиграл в шахматы голубю. — Хорошо. В качестве компенсации за безвозвратную утрату ваших… ценных жуков, я куплю вам любые две вещи. — Любые? Вообще любые? — Кэтрин мгновенно развернулась к нему, её глаза хищно блеснули. Она изо всех сил старалась спрятать торжествующую ухмылку за маской напускного безразличия. — В пределах разумного, разумеется, — поспешно уточнил мистер Билл, заметив этот опасный огонек в её взгляде. — Я не собираюсь покупать тебе вертолет или парк аттракционов. Кэтрин разочарованно цыкнула, но тут же погрузилась в глубокие раздумья. Список потребностей в её голове прокручивался со скоростью кассовой ленты. «Так, думай, Кэти. Что жизненно важно для выживания в цирке и дома? Аптечка — чтобы заклеивать царапины после кустов. Солнцезащитный крем — чтобы не превратиться в уголек. Одеяло? Карандаши…? Еду я и так добуду, оружие этот "правильный" тип не купит, бензин или зажигалку — тем более, решит, что я пироманка. Тц…» — Аптечка и карандаши, — наконец выдала Кэтрин, глядя куда-то в сторону, будто ей было совершенно плевать на результат сделки. — Аптечка и карандаши? — медленно повторил мистер Билл, и его бровь взлетела так высоко, что едва не скрылась под челкой. — Не гора шоколада? Не кукла с розовыми бантами? Не набор для создания блестящих татуировок? Именно аптечка и карандаши? — Ага, — Кэтрин кивнула с видом умудренного опытом ветерана, снова засунув руки в пустые карманы. — Я практичная. Шоколад — это пять минут удовольствия и дырка в зубе. Игрушки ломаются или надоедают. А карандашами можно рисовать вечно, ну, пока не сточатся. А аптечка… это стратегический ресурс. Выгодное вложение капитала. Мистер Билл замер, глядя на неё в течение нескольких секунд. Его взгляд стал странным — не насмешливым, не холодным, а каким-то... задумчивым, будто он пытался разгадать сложную теорему, написанную детским почерком. На его губах заиграла легкая, едва уловимая улыбка. — Знаешь, — произнес он тише, чем обычно, — далеко не каждый ребёнок в твоём возрасте оперирует терминами «выгодное вложение» и «стратегический ресурс». — Я не «каждый ребёнок», — Кэтрин дерзко пожала плечами, стараясь казаться выше, чем она есть на самом деле. — Так что, мистер Логист, вы покупаете или мне снова идти за жуками? Сделка в силе? — Покупаю, — кивнул он.

***

Кэтрин шла, крепко прижимая к груди пакет с добычей. Внутри приятно шуршала коробка с самым большим набором карандашей, который только нашелся в том пыльном магазине канцелярии, и увесистая, профессионально укомплектованная аптечка для первой помощи. Она была наглой, и ни капли этого не стыдилась. Когда она выбирала эти вещи, то краем глаза следила за реакцией Билла, ожидая, что он вот-вот скажет «это слишком дорого» или «выбери что попроще». Но он молча, с каким-то пугающим спокойствием, приложил карту к терминалу. — Ты чего-нибудь хочешь? — спросил Билл, остановившись напротив продуктового супермаркета. Его взгляд был направлен на автоматические двери, но вопрос предназначался ей. Кэтрин посмотрела на него как на «безмозглого», у которого внезапно закончились идеи, как еще можно помучить ребенка. — Нет. Мне уже надо идти, — фыркнула она, делая решительный шаг в сторону. Спасибо за покупки, конечно, но лимит её терпения был исчерпан. Этот тип уже сорвал её планы на жареных жуков и заставил чувствовать себя обязанной. Вся эта его показная «забота» бесила до зуда в кулаках — она не верила ни единому его жесту. Но стоило ей развернуться, как знакомое натяжение ткани у горла заставило её задохнуться от ярости. Капюшон. Снова. — Да вы блядь, охренели?! — взвизгнула она, разворачиваясь на пятках. Гнев клокотал в горле, лицо пошло красными пятнами. — Что сейчас-то не так?! Где-то в стороне другие взрослые бросали косые взгляды, но ничего не делали. «Как обычно..» с горечью подумала Кэтрин, смотря на Билла с гневом. — Не хочешь сходить со мной за продуктами? — спросил Билл снова. Тон был чересчур вежливым, почти светским, но в нем звенела сталь, ясно дающая понять: ответ «нет» в его сценарии не предусмотрен. Кэтрин еще сильнее вцепилась в свой пакет. — Ладно! — выплюнула она. — Но сразу после этого я ухожу! И попробуйте только еще раз тронуть мой капюшон — я вам руку откушу! — Договорились, — Билл внезапно протянул руку и легко потрепал её по голове. В магазине Билл действовал уверенно. Он взял тележку и начал неспешно лавировать между рядами. Он не смотрел на цены, просто кидал в корзину продукты: дорогой сыр, упаковки мяса, какие-то экзотические фрукты, которые Кэтрин видела только на картинках. Кэтрин старалась держать лицо кирпичом, но её глаза невольно задерживались на полках с консервами, крупами и дешевыми соусами — вещами, которые имели ценность в её суровом мире. Лишь однажды она позволила себе бросить мимолетный взгляд на стеллаж со сладостями. Хотелось ли ей чего-нибудь оттуда? Несомненно. Но просить она бы не стала даже под дулом пистолета. В её понимании сладости были преступной тратой денег. Когда в шестнадцать лет она вкалывала за гроши, каждая копейка уходила на то, чтобы купить только необходимое. Покупка шоколадки тогда казалась верхом расточительства, а воровать их было глупо — никакого насыщения, только пустые калории и риск попасться. К тому же, Кэрол иногда подкармливала её десертами, и этого лимита «сахара» ей вполне хватало. — Сладости — пустая трата денег, — пробормотала Кэтрин себе под нос, решительно отворачиваясь от ярких оберток. Мистер Билл, который в этот момент с крайне серьезным видом изучал состав какого-то дорогого соуса, бросил на неё быстрый, пронзительный взгляд. — Ты разговариваешь сама с собой? — поинтересовался он, не отрываясь от этикетки. — Ага, — Кэтрин кивнула, даже не подумав смутиться. — С собой интересно разговаривать. Я умная. Билл усмехнулся — коротко, почти неслышно, лишь уголок губ дернулся вверх. — И скромная, как я погляжу. — Я похожа на скромную? — Кэтрин посмотрела на него с искренним сомнением. Они двинулись дальше и миновали отдел бытовой химии. Кэтрин на секунду замедлила шаг, засмотревшись на самый дешевый шампунь в большой пластиковой бутылке. Дома мыло и шампунь закончились еще три дня назад, а отец явно не планировал пополнять запасы — его больше интересовало содержимое бутылок другого рода. Но просить Билла? Нет. Она уже выторговала аптечку и карандаши. Лимит «подарков от незнакомца» был исчерпан, а чувство собственного достоинства еще оставалось. — Бери, — коротко бросил Билл, проследив за её взглядом, который она так старательно пыталась увести от полок. — Что? — Кэтрин вскинула голову, делая вид, что она просто изучала трещину на кафельном полу. — Шампунь. У тебя волосы похожи на паклю, — он сказал это таким тоном, будто констатировал факт о плохой погоде. — Это грубо, — надулась Кэтрин, чувствуя, как щеки обдает жаром. Она хотела было выдать колкость в ответ, но практичность победила гордость. Шампунь в тележку всё-таки полетел. — Спасибо. — Не за что. — отрезал он, двигаясь к кассе. Они вышли из магазина через пятнадцать минут. Билл нес два тяжелых пакета: один с продуктами, другой — с аптечкой, карандашами и тем самым шампунем. Кэтрин шла рядом, засунув руки в карманы и пиная невидимые камешки. Ей было странно. Неловко. Внутри зудело чувство, будто она участвует в каком-то фальшивом спектакле, где ей выдали роль «нормального ребенка», а ему — «заботливого взрослого». И оба они играли свои роли просто отвратительно: она была слишком колючей, а он — слишком холодным. Когда они подошли к обшарпанному подъезду её дома, где пахло сыростью и старой краской, Билл остановился. — Твой отец дома? — спросил он, окинув взглядом серый фасад здания. — Понятия не имею, — честно ответила Кэтрин, пожимая плечами. — Скорее всего, где-то в баре или спит лицом в ковре. Но мне всё равно. Я через окно залезу. — Через окно? — Ага. По пожарной лестнице. Я умею. Билл остановился. Он посмотрел на неё сверху вниз, и на мгновение его взгляд изменился. Холодная сталь в глазах будто подтаяла, став на тон мягче, почти… теплее? Кэтрин тут же моргнула, решив, что это просто блик от солнца или галлюцинация от избытка кофеина в крови. — Держи, — он протянул ей пакет с её вещами. — Карандаши, аптечка, шампунь. И кое-что ещё. — Что ещё? — Кэтрин мгновенно насторожилась, сузив глаза. — Посмотришь дома, — уклонился от ответа мужчина. — Я не люблю сюрпризы, — буркнула она, но пакет приняла, ощутив его приятную тяжесть. — Ладно. Спасибо. Вы… вы очень странный, мистер Билл. — Обращайся, — он слегка кивнул, поправил воротник своего безупречного пальто и, не оборачиваясь, зашагал прочь по тротуару. Кэтрин стояла у стены, прижимая добычу к животу, и смотрела ему вслед, пока его высокая фигура не скрылась за углом серого здания. Воздух без его присутствия сразу стал каким-то обычным, лишенным того странного напряжения, которое он приносил с собой. — Странный тип, — сказала она вслух, обращаясь к пустой улице. Она ловко, как кошка, вскарабкалась по ржавой пожарной лестнице. Железо привычно холодило ладони. Перемахнув через перила балкона, она пролезла в приоткрытое окно своей комнаты и с разбегу плюхнулась на старый матрас, который отозвался облаком пыли. Внутри пакета, помимо увесистой аптечки и роскошной коробки карандашей — сорок восемь цветов! Сорок восемь! — лежала маленькая шоколадка. Обычная молочная плитка в золотистой обёртке, которая на фоне серой комнаты сияла, как настоящий слиток золота. Кэтрин замерла, уставившись на неё. — Он что, издевается? — прошептала она, нахмурившись. — Зачем эта лишняя… Она не договорила. Потому что руки, жившие в этот момент какой-то своей, отдельной от принципов жизнью, уже вовсю разворачивали шуршащую фольгу. Шоколад оказался твердым, лишь слегка подтаявшим от тепла рук, но вкусным. Невероятно вкусным. Кэтрин съела его в три жадных укуса, зажмурившись от удовольствия, а потом тщательно облизала пальцы, чтобы не пропало ни крошки. — Это ничего не значит, — заявила она пустой, пыльной комнате, пытаясь вернуть себе суровый вид. — Просто шоколадка. Чистый расчет. Он хотел меня задобрить, чтобы я не закатывала истерики в магазине. Ее взгляд упал на рисунки, лежащие на полу, и на карандаши. У нее еще есть время до похода в цирк… поэтому почему бы не раскрасить свое художество?

***

Кэтрин затаилась за углом кирпичного здания, как шпион на задании, наблюдая за небольшой очередью у главного входа. На посту, как и всегда, возвышался Билетёр, а рядом с ним двое «дураков» — безликих помощников — монотонно пробивали билеты. Она неуверенно сжала в руках пачку рисунков. После вчерашнего инцидента с тараканом ей было не по себе. Билетёр явно любил издеваться, и она была уверена, что он не упустит шанса припомнить ей её «диету». «Была не была!» — выдохнула Кэтрин. Дождавшись короткого затишья, когда очередь иссякла, она мелкими перебежками рванула к входу. — Приветик, п… Дяденька Билетёр! — выпалила она, переминаясь с ноги на ногу и готовая в любой момент дать дёру, если он достанет сачок или пакет для мусора. — Добрый вечер, юная леди, — на мгновение Кэтрин показалось, что напряженные плечи Билетёра чуть расслабились, а в голосе проскользнула тень утреннего «мистера Билла». С чего бы это? — Проходите. — А билет? — Кэтрин замерла на пороге, подозрительно косясь на него. Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а бесплатный вход в цирк — только в кошмарах. Билетёр демонстративно проигнорировал вопрос. Он коротким жестом приказал помощникам следить за входом, а сам шагнул к Кэтрин, жестом указывая следовать за ним. — Пап, что случилось? — она остановилась как вкопанная. Его поведение было слишком... организованным. — Ничего, — отрезал он, но взгляд, которым он её окинул, был странным. Он сверился с часами на запястье и удовлетворенно кивнул самому себе. — Идем. — Не хочу! — Кэтрин попятилась. В воздухе пахло не сладкой ватой, а какой-то неясной угрозой. И это не была угроза физической расправы — Билетёр умел пугать куда тоньше. Это пахло чем-то... воспитательным. А значит — унизительным. Билетер вздохнул, после наклонился и подхватил ее на руки, начав нести в сторону серого шатра. « Тут был серый шатер?» мелькнула мысль в голове Кэтрин. Она беспомощно болтала ногами в воздухе, пытаясь сохранить хоть каплю достоинства в этой нелепой ситуации. Билетёр держал её крепко, как ценный экспонат, не оставляя ни единого шанса на побег. — Дяденька Билетёр, — начала она жалобно, решив сменить тактику на «бедного ребенка», — вы куда меня тащите? Я вообще-то к дяде Арлекину собиралась! И к маме! У меня рисунки новые, цветные! Отпустите, я сама дойду! — К маме успеете, — спокойно отозвался Билетёр, даже не сбив дыхания. — Я не голодна! — соврала она, выпятив нижнюю губу. — Голодна. Твой живот — крайне шумный орган, он выдает тебя с потрохами, — он бросил короткий взгляд на её среднюю часть, которая в этот самый момент издала отчетливое, предательское «уррр». — Предатель… — буркнула Кэтрин, обращаясь к собственному желудку. Билетёр издал долгий, вибрирующий вздох, переходящий в сдавленный стон. В этом звуке читалось всё: и многовековая усталость, и осознание того, что его тщательно выстроенный мир логики разбивается о логику уличного ребенка. — Юная леди, — произнес он, останавливаясь перед входом в серый шатер. Вблизи он казался более плотным, почти осязаемым, хотя Кэтрин готова была поклясться, что еще утром на этом месте была пустота. — Существуют правила питания. Базовые. Например: дети едят не тараканов, а нормальную еду. Это аксиома. — А кто установил эти правила? — Кэтрин вздернула подбородок, не обращая внимания на то, что всё еще висит у него на руках. — Взрослые? Те самые, которые проходят мимо, когда у меня в животе дыра? Ваши «правила» спасают от голода? Что б вы знали, если б не эти тараканы и жуки, я бы умерла еще года три назад. Они, между прочим, питательные. Билетёр замер. Его рука, держащая её, слегка дрогнула. — Это... — Он запнулся, подбирая слова, а затем сжал её чуть сильнее. Не до боли, но так надежно, что Кэтрин почувствовала себя в коконе. — Если ты захочешь есть, можешь приходить сюда. В любое время. Тут тебя накормят. Но... не ешь больше жуков. Это приказ. Кэтрин фыркнула, но ничего не сказала. А что тут говорить? Что они очень плохо притворяются, что заботятся о ней? Она и так это знает. Они просто играют со своей едой, откармливают, втираются в доверие, что бы потом было вкуснее кушать. Она на это не попадется! Но сделает вид, что верит. Она все же хочет быть их едой. Он шагнул внутрь, и Кэтрин невольно ахнула. Внутри серого шатра оказалась... столовая. Удивительно нормальная, почти стерильная столовая. Длинный деревянный стол, шесть стульев. Один из них выделялся — у него были неестественно высокие ножки и удобная подставка для ног. В углу располагалась компактная кухня: плита, старый, но чистый холодильник и шкафчики, из которых доносился аромат специй. — Это... — Кэтрин моргнула, пытаясь сопоставить безумие цирка с этим бытовым уютом. — У вас тут столовая? Настоящая? — У каждого уважающего себя цирка есть столовая, — Билетёр бережно усадил её на тот самый высокий стул. Кэтрин с удивлением обнаружила, что теперь её локти идеально ложатся на стол. — Персонал должен питаться. — А я персонал? — спросила она, подозрительно озираясь. — Вы — постоянный гость. Это почти одно и то же. Кэтрин хотела было выдать очередную колкость, но Билетёр бросил на неё такой взгляд — холодный, непреклонный и пугающе внимательный — что она предпочла захлопнуть рот. Билетёр отошел к плите. Кэтрин, положив голову на край стола, внимательно следила за каждым его движением. На плите стояло несколько кастрюль. Из больших доносился тяжелый, густой аромат мясного рагу, но Билетёр даже не взглянул на них. «Неудивительно, — мрачно подумала Кэтрин, щурясь. — В тех кастрюлях явно варят тех, кто не оплатил билет. Человечина. Интересно, какая она на вкус? Наверное, жесткая и отдает страхом...» Она вздрогнула, когда Билетёр открыл самую маленькую кастрюлю. Он аккуратно зачерпнул пышное, парящее картофельное пюре и выложил его на тарелку ровной горкой. Затем он взял маленькую сковородку — там было всего четыре котлеты, золотистых и аккуратных, явно приготовленных отдельно от «общего котла». Он поставил тарелку перед ней, а через секунду рядом приземлилась миска с простым салатом из огурцов и помидоров. Кэтрин смотрела на котлеты, и её воображение снова начало рисовать жуткие картины. «Я же просто шутила, когда думала про человечину... А вдруг это правда? Вдруг это какой-нибудь неудачливый клоун?» — Я не голодна, — выдавила она, неуверенно глядя на Билетёра. Горло сжалось от страха и странного предвкушения одновременно. — Ешьте, — велел Билетёр. Он отодвинул стул и сел прямо напротив неё, сложив руки в замок. — И не спорьте. — А если я не буду? — Кэтрин попыталась вернуть себе дерзкий тон, но голос предательски дрогнул. — Тогда я буду кормить вас с ложки. Как маленькую, — спокойно ответил он. — Мне семь лет! Я не маленькая! — возмутилась Кэтрин, вспыхнув. — Ведёте себя как трёхлетняя. Ешьте. Кэтрин взяла тяжелую серебряную ложку, покрутила её в руках, с тоской посмотрела на выход из шатра, прикидывая шансы на побег... и начала есть. Первый кусочек она проглатывала с трудом, ожидая специфического привкуса «кошмара», но вкус оказался... домашним. Нежным, сливочным и совершенно нормальным. Кэтрин доела последнюю котлету, облизала ложку и с тихим стуком отодвинула тарелку. В животе стало тепло и непривычно сытно, но на душе поселилась странная тяжесть. Это было чувство капитуляции. Она приняла его еду, она позволила ему о себе позаботиться. «Я съела человека», — подумала Кэтрин с каким-то пугающим равнодушием, глядя на пустую тарелку. — «Я только что съела кого-то, и мне даже понравилось. Наверное, я окончательно сломалась. Что со мной не так?» Она ожидала, что внутри что-то закричит, что её вырвет, но в животе было лишь приятное тепло, а в голове — странная пустота. — Вы доели, — констатировал Билетёр, наблюдая за ней поверх сложенных рук. Его голос звучал почти одобрительно. — Похвально. Вы съели всё без капризов. — Ага, — Кэтрин кивнула, не поднимая глаз. Ей хотелось поскорее уйти, пока она не начала искать в котлетах пуговицы от чужой одежды. — Спасибо за обед, очень вкусно. Можно я пойду? — Нет. — Почему это? — она вскинула голову, возвращая себе привычную колючесть. — Потому что вы не съели салат, — Билетёр кивнул на тарелку с зеленью, к которой Кэтрин даже не притронулась. — Овощи полезны для растущего организма. На самом деле Кэтрин любила овощи. Но ей больше нравится выносить мозги монстрам и раздражать их, поэтому: — Я ненавижу овощи, — буркнула она, демонстративно складывая руки на груди. — Они безвкусные. И хрустят противно. — Вы едите тараканов, которые хрустят, но овощи для вас слишком хрустящие? — в голосе Билетёра послышались стальные нотки. — Тараканы вкуснее, — парировала Кэтрин, выставив нижнюю губу. Билетёр издал звук, похожий на сдавленный вздох. Казалось, его терпение, выкованное веками, дало трещину. — Юная леди, — начал он голосом, в котором ледяная учтивость боролась с желанием просто запереть её в кассе. — Я сейчас совершу нечто, что противоречит всем моим принципам и здравому смыслу. Я буду уговаривать ребёнка съесть салат. Пожалуйста, не усложняйте мне жизнь. Она и так полна хаоса из-за вашего присутствия. — А вы меня не заставляйте, — фыркнула Кэтрин. — Я гость, а не заключенный! — Я не заставляю. Я прошу. — Звучит одинаково. Билетёр медленно встал. Его высокая фигура на мгновение заслонила свет лампы. Он обошёл стол и, к полному изумлению Кэтрин, сел на соседний стул, совсем рядом с ней. — Ээээ… пап? А! Ой… Дяденька Билетик? — Кэтрин смущенно вжалась в спинку своего высокого стула, не понимая что он хочет сделать. «Явно не убить. Жаль» — Я обещал кормить вас с ложки, если вы будете капризничать, — Билетёр взял тарелку с салатом и уверенно зачерпнул порцию. — Я думала, вы шутите… — пролепетала она, глядя на приближающуюся ложку. — Я не шутил. Кэтрин застыла. Ложка с помидором и огурцом зависла прямо перед её губами. Билетёр сидел так близко, что она чувствовала исходящий от него холод и тонкий аромат дорогого табака и старой бумаги. Он смотрел на неё с видом человека, который готов сидеть так до следующего полнолуния. — Дяденька Билетёр, — жалобно протянула она, чувствуя, как краснеют уши. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — отрезал он. — Открывайте рот, Кэтрин. Я не люблю повторять дважды. — Но я сама могу! Отдайте! — Могла, но отказалась. Теперь выбирать не приходится. Кэтрин открыла рот, чтобы возмутиться, и в этот момент ложка с салатом аккуратно въехала внутрь. Овощи оказались свежими, с лёгкой заправкой, и на вкус хорошо. Но Кэтрин сделала вид, что её тошнит. — М-м-м, отрава, — пробормотала Кэтрин с набитым ртом, старательно делая максимально несчастное лицо. — Спасибо, дяденька, вы такой «добрый». Билетёр, проигнорировав сарказм, уже зачерпнул вторую ложку. Его движения были точными и размеренными, как у хирурга. — Не называйте меня «дяденькой», — сухо бросил он. — А вы не кормите меня с ложки, — мгновенно отозвалась она. — Тогда ешь сама. — Тогда вы не будете меня кормить с ложки? — уточнила Кэтрин, подозрительно прищурившись и вытирая рот рукавом кофты. Билетёр замер. Ложка застыла в воздухе. На несколько секунд в шатре повисла гулкая тишина, сквозь которую пробивались далекие звуки циркового оркестра и смех посетителей. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах промелькнула искра чего-то, что Кэтрин не смогла расшифровать. — Вы торгуетесь со мной, — констатировал он тоном, в котором смертельная усталость внезапно смешалась с чем-то похожим на неохотное восхищение. — Ага, — Кэтрин гордо кивнула. — И выигрываю. — Это вряд ли, — Билетёр едва заметно качнул головой и снова протянул ложку к её рту. Кэтрин тяжело вздохнула, признавая поражение в этом раунде, но салат съела. Потом ещё одну ложку. И ещё. Она жевала медленно, глядя на него исподлобья, пока дно тарелки не показалось из-под заправки. — Довольны? — спросила она, облизываясь и чувствуя себя так, будто проглотила целую грядку. — Вполне, — Билетёр отставил пустую посуду и извлек из кармана белоснежный накрахмаленный платок. — У тебя масло на щеке. — Я сама... — начала была Кэтрин, потянувшись к лицу. Но он не слушал. Он подался вперед и аккуратно, почти невесомо вытер её щеку. Кэтрин замерла, перестав дышать. Это прикосновение было слишком... человеческим. Слишком нормальным для монстра. «Это они специально, — лихорадочно соображала она, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Хотят, чтобы я расслабилась, привыкла к теплу, а потом — хоп! — и в розовый шатёр!» — Спасибо, — буркнула она, резко спрыгивая со своего высокого стула, чтобы разорвать этот странный момент близости. — Можно я теперь пойду к маме? И к дяде Арлекину? — Можете, — Билетёр тоже встал, одним движением поправляя свой безупречный пиджак. — Но сначала... Он поднял руку, и Кэтрин инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая захвата за капюшон. Но вместо этого его длинные пальцы осторожно поправили одну из брошей на её воротнике, которая съехала набок во время «битвы за салат». — Вот так. Теперь идите. Кэтрин не заставила себя просить дважды. Она вылетела из серого шатра как пробка из бутылки шампанского, едва не сбив с ног одного из «дураков» на входе. Свежий воздух цирковой площади показался ей спасением.

***

Оказавшись на относительной свободе, Кэтрин первым делом рванула к зеленому шатру. По её внутреннему расписанию, в пятницу шоу Арлекина заканчивалось как раз перед началом выступления Шута. Она надеялась успеть на финал, но, затормозив перед входом, увидела лишь закрытый полог и тишину. — Ась…? — Кэтрин застыла, разочарованно выдохнув. — Обидно. — Что обидно? — над ней внезапно выросла длинная, изломанная тень. Она резко задрала голову и уставилась в вечно улыбающуюся маску Арлекина. Он стоял совсем близко, склонив голову набок, как любопытная птица. — Дядя Арлекин! — выдохнула она, прижимая руку к груди, где под курткой всё еще хранились новые карандаши. — Вы меня напугали! — Я? Напугал? — Арлекин грациозно присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Его зеленые глаза за прорезями маски хитро сузились. — Мелочь, которая без тени сомнения ест моих тараканов, чего-то боится? — Я не боюсь! — возмутилась Кэтрин, поправляя воротник, который недавно трогал Билетёр. — Я просто... вздрогнула. От неожиданности. — Вздрогнула, — эхом повторил Арлекин с явной издевкой в голосе. — Ладно, проехали. Ты чего тут торчишь? Шоу кончилось. Занавес, аплодисменты, все свободны. Ты опоздала. — Я знаю, — Кэтрин вздохнула с такой преувеличенной печалью, будто пропустила коронацию. — Меня дяденька Билетик задержал. Кормил обедом. С ложечки. Арлекин замер. Его маска, кажется, выразила искреннее недоумение и непонимание. — С ложечки? — переспросил он, и его голос сорвался на высокую ноту. — Билетёр? Тебя? Кормил с ложечки? — Ага, — Кэтрин кивнула, наслаждаясь произведенным эффектом. — Салатом. Я не хотела, а он настоял. Говорит, овощи полезны для растущего организма. Арлекин несколько секунд просто смотрел на неё, переводя взгляд с её лица на вход в серый шатер, откуда она пришла. Он открыл рот, явно собираясь выдать какую-то едкую шутку, но передумал. Вместо этого он начал тихо, а затем всё громче хихикать, прикрывая рот рукой в перчатке. — Что смешного? — надула губы Кэтрин. — Ничего, — загадочно, с нескрываемым ехидством пропел Арлекин. Кэтрин не поверила ему ни на грамм. Она уже хотела начать возмущаться и требовать объяснений, как вдруг заметила в его руках толстую пачку бумаги. — Ой… А это что? — она бесцеремонно тыкнула пальцем в пачку. — Листовки, — буркнул Арлекин. — О. Ясно. А зачем? — Ты дура? — возмутился Арлекин, картинно всплеснув руками. — Для чего, по-твоему, нужны листовки? Кэтрин бросила на него свой фирменный скептический взгляд, скрестив руки на груди: — Дяденька. Вы же листовки раздаете до открытия цирка. Сейчас-то они вам зачем? Арлекин застыл. На мгновение Кэтрин показалось, что белая поверхность его маски в районе щек приобрела едва заметный розовый оттенок, а из-под воротника вырвался тихий свист, похожий на закипающий чайник. — Не твое дело, мелочь! — возмущенно выкрикнул он, взмахнув пачкой листовок так сильно, что одна из них едва не улетела. Кэтрин лишь тяжело вздохнула. «И чего он такой шумный?», — подумалось ей. — Не мое, так не мое, — она безразлично пожала плечами, мол, не очень-то и хотелось знать ваши цирковые тайны. — Вот! Это вам. Я старалась. Кэтрин протянула ему рисунок. На этот раз она рисовала не эльфа, а болотного монстра. Просто от скуки. Арлекин осторожно, двумя пальцами, взял рисунок. Развернул. Посмотрел. Его голова медленно наклонилась сначала влево, потом вправо. Он перевел взгляд на Кэтрин. — Это… — его голос стал подозрительно, пугающе спокойным. — Это что? — Болотный монстр, — ответила Кэтрин, изо всех сил стараясь не залыбиться от удовольствия. — Вы же зеленый. Я подумала: болотный монстр — это логично! — Логично…? — повторил Арлекин, и его голос начал опасно дрожать. — Болотный монстр. С десятью ногами? На каждой ноге по бубенчику?! — Чтобы вы всегда знали, где ваши ноги, — с предельно серьезным видом пояснила Кэтрин. — А то запутаетесь. Ног-то много. Арлекин медленно поднял рисунок к свету, щурясь. Его зеленые зрачки лихорадочно бегали по кривым, жирным линиям. — Почему у него восемь глаз разного размера? — спросил он, ткнув пальцем в кучу кружочков на «лице» монстра. — Это… выразительный взгляд! — не моргнув глазом, ответила Кэтрин. — И почему один глаз смотрит влево, другой вправо, а третий вообще изучает состояние пола?! — Потому что он следит за всеми сразу! — А почему, — Арлекин ткнул в нижнюю часть рисунка, — у него изо рта торчит язык, который обвивает его собственную лапу? — Он… гибкий! — Кэтрин гордо выпрямилась, довольная своей аргументацией. Арлекин открыл рот. Закрыл. Его плечи начали мелко трястись — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от праведного гнева. — Ты… ты серьёзно считаешь, что я похож на болотного монстра? — Ну, вы зелёный, быстрый, любите пугать людей и внезапно выпрыгивать из теней. Разве этого недостаточно? — перечислила Кэтрин, загибая пальцы. — Немного не хватает грязи и слизи. Но я в следующем рисунке добавлю, обещаю! — Не смей добавлять грязь! — рявкнул Арлекин, прижимая рисунок к груди. — А почему? — Кэтрин невинно наклонила голову. — Потому что… — он запнулся, быстро огляделся по сторонам и сунул рисунок глубоко в складки своего пестрого костюма. — Потому что я не болотный монстр! — Но вы могли бы им стать? — Кэтрин не унималась, глядя на него с самым серьезным видом. — У нас за городом есть отличное болото. Если хотите, я покажу дорогу. Там как раз такая же тина, как ваши рукава... — МОЛЧАТЬ! — Арлекин в мгновение ока сократил дистанцию и схватил её за плечо, слегка встряхнув. Его маска оказалась в паре сантиметров от её лица. — Мелочь, я сейчас тебя саму в монстра превращу! Хочешь? Кэтрин даже не моргнула. Напротив, в её глазах вспыхнул живой, почти научный интерес. — А это больно? — деловито осведомилась она. Арлекин замер. Его руки дрогнули. — Ты… ты вообще ничего не боишься? — выдохнул он, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на искреннее недоумение. — Ну, — Кэтрин задумчиво прикусила губу, глядя куда-то в район его подбородка. — Если вы меня превратите в монстра, то я смогу легче охотиться на тараканов, мышей… ну и другую живность? Арлекин медленно разжал пальцы и сделал шаг назад, словно Кэтрин сама начала трансформироваться во что-то опасное прямо у него на глазах. — Ты ненормальная, — произнес он с глубоким, почти торжественным убеждением. — Это не новость, — Кэтрин равнодушно пожала плечами и принялась поправлять куртку. Арлекин молчал несколько секунд, разглядывая её так, будто видел впервые. Его взгляд скользил по её лицу, по растрепанным волосам, пока не остановился на воротнике. Его глаза опасно сузились, превратившись в две зеленые щелочки. — Откуда у тебя на воротнике вторая брошь? — спросил он вкрадчиво. — Раньше была одна. Синяя. — А, это мама добавила, — Кэтрин ответила беззаботно, хотя внутри что-то екнуло. — Когда я у него спала. Он сказал, чтобы я не снимала его брошь. И папину тоже. — Папа? — Арлекин буквально выплюнул это слово. — А… Ой! — Кэтрин почувствовала, как щеки обдало жаром. — То есть дяденька Билетер! Она мысленно проклинала свой язык. Эта оговорка была хуже, чем если бы она призналась в любви к овощам. Арлекин перевёл взгляд с брошей на её лицо. Потом медленно, очень медленно, улыбнулся той улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. — Вот, значит, как... — почти пропел он, и в его голосе зазвенело странное, лихорадочное веселье. — Интересно~... Очень интересно~ Арлекин продолжал улыбался, смотря на нее с интересом. — Ладно, — сказал он, легко выпрямляясь и небрежно отряхивая колени от пыли. — Ты иди к своей «маме». Он сейчас как раз заканчивает подготовку к вечернему шоу. А я… у меня листовки. — А можно я вам помогу с листовками? — неожиданно предложила Кэтрин. Она сама не знала, зачем это сказала. Наверное, потому что Арлекина было весело бесить, а еще — потому что в глубине души ей не хотелось оставаться одной со своими мыслями о «съеденном человеке» и странных брошках. — Ты? Поможешь? — Арлекин скептически приподнял бровь, и его маска смешно наклонилась. — Ты же маленькая. Тебя в толпе не видно, затопчут и не замечут. — Зато меня никто не боится! — Кэтрин радостно закивала, игнорируя его мрачные прогнозы. — Я могу раздавать листовки прохожим! Дети вызывают больше доверия! Арлекин на секунду задумался, взвешивая пачку в руке. Затем он вытянул одну листовку и внимательно на неё посмотрел. На глянцевой бумаге красовалось агрессивное изображение цирка в багровых тонах и кричащая надпись: «THE FREAK CIRCUS — НОВЫЙ УРОВЕНЬ СТРАХА». А в самом низу, мелким-мелким шрифтом, было приписано: «Только для посетителей старше 14 лет. Администрация не несет ответственности за сохранность вашей психики». — Нет, — отрезал он, резко забирая листовку обратно и пряча её за спину. — Ты ещё слишком мала, чтобы раздавать такое. Билетёр убьет. Сначала ты съела моего лучшего таракана, теперь будешь раздавать листовки с возрастным цензом... Нет. Хватит с меня проблем. — Жалко, — вздохнула Кэтрин, картинно опустив плечи. — А я бы могла... Ну ладно. Тогда я пойду к маме. До свидания, дядя Арлекин! Она быстро обняла его за ногу, Арлекин снова дёрнулся, и побежала в сторону фиолетового шатра.

***

Шут уже ждал её в центре фиолетового шатра. Он стоял, величественно скрестив руки на груди, а вокруг него, словно безмолвные тени, маячили «дураки» в своих белых масках, поправляя реквизит и развешивая костюмы. — Опоздала, — бросил он вместо приветствия. Его голос под куполом прозвучал гулко и строго. «Опоздала? У меня разве был график приходов? О чем это он вообще?» — недоуменно подумала Кэтрин. Она не помнила, чтобы подписывала контракт с точным временем явки, но спорить не стала. Вместо этого она натянула самую широкую и невинную улыбку, на которую была способна. — Привет, мам! — Кэтрин подбежала к нему и резко затормозила, едва не врезавшись в его пышные одежды. — Я знаю! Меня па… — она вовремя прикусила язык, но тут же выпалила: — Дяденька Билетер задержал. Кормил салатом. С ложечки. Шут заметно скривился, и его накрашенные губы дрогнули в гримасе брезгливости. — С ложечки? — переспросил он, словно это было самое гнусное преступление, которое он когда-либо слышал. — Ага, — Кэтрин гордо кивнула, наслаждаясь его реакцией. — Это была унизительная процедура. Но я выжила. — Похвально, — буркнул Шут, отворачиваясь к зеркалу, но тут же снова посмотрел на неё через плечо. — А где мой рисунок? Кэтрин ошарашенно захлопала глазами. «Чего?» — пронеслось у неё в голове. — «Ему же не нравились мои рисунки?» — Вот! — Кэтрин быстро вытащила из-за пазухи сложенный вчетверо лист, стараясь не помять его новыми карандашами. — Я сегодня много рисовала. Одного монстра отдала дяде Арлекину, другой — папе, а этот тебе! Шут взял рисунок длинными, тонкими пальцами, медленно развернул его и... замер. В шатре стало так тихо, что было слышно, как где-то под потолком скребется мышь. — Это… — его голос стал очень тихим, почти шепотом. — Это я? — Ага! — Кэтрин засияла, как начищенный медный таз. — Я назвала это «Мама в профиль». Ты похож на себя. Ну, почти. На рисунке действительно был изображен Шут. В профиль. Если бы у Шута было три глаза и два рта. Один глаз смотрел строго вперёд, второй почему-то косился в затылок, а третий — огромный и детально прорисованный — уставился прямо на зрителя. Белые рога на голове были преувеличены до размеров оленьих, колпак съехал набок, а длинный язык свисал почти до пояса, извиваясь как змея. — Ты нарисовала меня трёхглазым? — спросил Шут, не отрывая взгляда от листа. — Это… художественный приём! — быстро вставила Кэтрин, активно жестикулируя. — Чтобы показать твою многогранность! — А два рта? Это тоже... «приём»? — он медленно перевел взгляд на неё. — Да! Ты же много говоришь. Иногда даже слишком, — она невинно захлопала ресницами, глядя на него снизу вверх. — Я подумала, рта не хватает. Шут медленно поднял на неё глаза. — Ты издеваешься, — это было не вопросом, а констатацией факта. — Ни капельки, мам, — Кэтрин ответила с самой честной миной, на которую была способна. Шут еще раз посмотрел на рисунок, где его второй рот почти касался третьего глаза. Затем, не меняясь в лице, он медленно разорвал лист на четыре части. Обрывки белыми хлопьями полетели на пол, смешиваясь с пылью и блестками. — Убого, — вынес он вердикт, и в его голосе прозвучал холодный металл. — Иди сюда. О подхватил её на руки. Его движения были резкими, но удивительно уверенными. Он понес её в сторону гримёрки, попутно командуя дуракам приготовить сцену к шоу. — Мам, ну снова ты меня таскаешь, как мешок картошки! — запричитала Кэтрин, болтая ногами в воздухе и пытаясь ухватиться за его расшитый воротник. — Я сама умею ходить! — А я не люблю, когда ты ходишь, — отрезал Шут, даже не сбив дыхания. — Ты вечно лезешь не туда. Сиди в гримёрке, пока шоу не начнётся. — А можно я на первом ряду посижу? — с надеждой спросила она, когда они миновали тяжелый занавес. — Нет. Ты будешь сидеть за кулисами. И смотреть оттуда, — он на мгновение остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — Это нечестно! — Кэтрин надулась, скрестив руки на груди. Какое ему вообще дело, где она сидит? — Это безопасно, — парировал Шут, заходя в свою святая святых. Он бесцеремонно усадил её на тот же потрёпанный бархатный диван, который, казалось, помнил еще времена до основания этого цирка. — Сиди. Не вставай. Не шуми. Не ешь тараканов. — У меня нет тараканов! — обиженно выкрикнула Кэтрин. — Хорошо. Тогда не ешь вообще ничего, что шевелится или выглядит подозрительно. Он вышел, оставив её одну. Кэтрин вздохнула, устроилась поудобнее и принялась ждать. Она свернулась калачиком на диване, подтянула колени к подбородку и закрыла глаза.

***

Через час её разбудил оглушительный гром аплодисментов, от которого завибрировали даже ножки старого дивана. Шоу было в самом разгаре. Кэтрин приоткрыла один глаз, стряхивая остатки сна, и прислушалась. Голос Шута — хриплый, харизматичный, меняющий интонации от вкрадчивого шепота до безумного крика — разносился под куполом. Он рассказывал историю о лабиринте, из которого нет выхода, и о тенях, которые становятся реальностью. Кэтрин тихонько сползла с дивана, на цыпочках подошла к краю тяжелого занавеса и осторожно выглянула в щелку. Зал был полон. Зрители сидели с бледными, застывшими лицами, боясь даже моргнуть. В свете прожекторов Шут казался не человеком, а ожившим кошмаром, грациозным и опасным. — Красиво, — прошептала она, невольно залюбовавшись тем, как он владеет толпой. Шоу закончилось внезапно. Зал взорвался криками и овациями. Пока Шут отвешивал свои изысканно-наглые поклоны, Кэтрин решила, что это идеальный момент для побега. Она уже видела себя на пути к выходу из цирка, подальше от всех этих «родителей» и их странной заботы. Она почти добралась до выходного полога гримёрки, когда чья-то рука бесцеремонно схватила её за капюшон куртки и приподняла над полом. — Ай! — возмутилась Кэтрин, беспомощно болтая ногами в воздухе. — Мам, ты чего?! — Ты куда это собралась? — голос Шута, еще не остывший после выступления, звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Домой! — выпалила Кэтрин, тщетно пытаясь дотянуться носками ботинок до пола. — Уже поздно. И вообще, ты же сам говорил, что мне нельзя по темноте домой идти. Шут посмотрел на нее со скепсисом, а затем выразительно перевел взгляд на щель в пологе, за которой небо только-только начало окрашиваться в закатные тона. Было совершенно светло. — Сейчас даже восьми нет, — Шут развернул её к себе лицом, удерживая на весу. Его фиолетовые глаза опасно сузились. — Ну и что? У меня дома есть… планы! — она осеклась. — Поэтому можно я пойду? — Нет. — Мам! Это произвол! — Не мамкай. Идём. Он перехватил её поудобнее — теперь она висела под его рукой, как набитая соломой кукла — и решительно зашагал через закулисье в сторону своего личного жилого шатра. Кэтрин возмущённо дрыгала ногами и пыталась ущипнуть его за бок, но это производило на Шута не больше впечатления, чем укус комара на слона. — Ты похищаешь детей! Это незаконно! — заявила она, когда они вошли внутрь его шатра, пропитанного запахом дорогих чернил и сухих трав. — Ты сама сюда пришла. Я тебя не звал, ты свалилась мне на голову, — парировал Шут, бесцеремонно опуская её на стул у массивного деревянного стола. — Сиди. Не вставай. Рисуй. — Что рисовать? — буркнула она, потирая затекшие плечи. — Что хочешь. Только не меня. И не в виде карикатуры. — А чем рисовать-то? — Кэтрин демонстративно развела пустыми руками. Шут поставил перед ней стакан с карандашами и бумагу. Она фыркнула, но, увидев качество бумаги, спорить не стала. Шут сел напротив, развернул перед собой какие-то свитки и тетради. Кэтрин мельком заглянула: цифры, графики, пометки на полях... «Бухгалтерия», — догадалась она. — «Даже у монстров есть налоги». В шатре воцарилась уютная, если это слово вообще применимо к жилищу Шута, тишина. Только поскрипывание пера и тихое сопение Кэтрин, которая с огромным трудом пыталась изобразить что-то приличное на чистом листе. Хотя пыталась она своеобразно. У нее на лесном пейзаже красовались деревья-монстры. — Мам, — позвала она через пять минут, нарушая мерный скрип пера. — Мм? — отозвался Шут, даже не взглянув на неё. Его рука быстро выводила ровные ряды цифр. — А ты всегда такой зануда или только по вечерам? — Я всегда такой. Ещё вопросы? — Есть. Почему у тебя перо, а не ручка? Ты что, из прошлого века? — Потому что перья удобны. И развивают моторику рук, — не поднимая головы, ответил Шут, аккуратно макая кончик пера в чернильницу. — Ещё вопросы? — А что ты пишешь? — Смету. — А что такое смета? — Кэтрин состроила максимально глупое лицо, хотя прекрасно понимала, что это расчет расходов. — Это когда считаешь, сколько денег потрачено впустую на таких назойливых детей, которые жрут чужих тараканов и рисуют уродливые картинки.— Шут наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах промелькнула тень усмешки. Кэтрин хихикнула, радуясь, что Шут ее терпеть не может. — Ты про меня? — Про кого же ещё. Она снова хихикнула и вернулась к своему рисунку. Тишина затянулась. Шут работал, Кэтрин старательно выводила кривые линии. Иногда Шут бросал быстрый взгляд на её лист, но ничего не говорил. Только хмыкал. Прошёл час, а может и больше. Свечи в шатре стали короче, а тени на стенах — длиннее и причудливее. Кэтрин почувствовала, как веки наливаются свинцом. Она зевнула, широко раскрывая рот, а потом ещё раз. Глаза начали слипаться, но она упрямо трясла головой, едва не задевая носом стол. — Спать хочешь, — констатировал Шут. Он даже не смотрел на неё, продолжая писать, но каким-то шестым чувством уловил её состояние. — Нет, — буркнула Кэтрин, пытаясь сфокусировать взгляд на карандаше, и тут же зевнула снова, так что челюсть хрустнула. — Врёшь. — Не вру! — Кэтрин отложила карандаш, её рука дрогнула. — Я просто… только если немного… — Это что? — подозрительно Шут тяжело вздохнул. Шут тяжело вздохнул, глядя на то, как Кэтрин пытается бороться со сном. Он встал, подошёл к изящным настольным часам, глянул на циферблат и замер на секунду, словно просчитывая в уме какой-то сложный график. — Половина девятого, — констатировал он. — Ужин. — Я не голодна, — автоматически отозвалась Кэтрин, хотя её желудок в этот самый момент издал предательское, протяжное «уррр». — Ещё как голодна, — парировал Шут. — У тебя живот урчит. — Я начинаю ненавидеть свой организм, — простонала Кэтрин, хватаясь за живот и утыкаясь лбом в край стола. — Он меня подставляет каждый раз! Шут фыркнул, и в этом звуке было больше забавы, чем раздражения. — Идём. Быстро. Я не люблю, когда еда остывает. Он снова подхватил её на руки. Кэтрин даже возмущаться не стала. По пути к серому шатру они наткнулись на Билетёра. Тот стоял у главных ворот, провожая взглядом последних посетителей. — Ужин? — коротко спросил Билетёр, едва взглянув на Кэтрин. — Ужин, — буркнул Шут, не сбавляя шага и продолжая нести свою «ношу». — Я присоединюсь, — сказал Билетёр, разворачиваясь и пристраиваясь рядом. Его шаги были абсолютно бесшумными. — Надо убедиться, что юная леди ест овощи, а не только тараканов. — Я больше никогда не буду есть тараканов! — соврала Кэтрин, вскинув голову. — Опомнитесь, это было один раз! — Один раз? — Билетёр скептически приподнял бровь. — Мне помнится, вы с упоением рассказывали о том, что делали это регулярно. Опыт, так сказать, выживания. — Эээ… я соврала? — попыталась Кэтрин, состроив самую невинную рожицу. Ни Билетёр, ни Шут ей не поверили. Они обменялись короткими взглядами поверх её головы — взглядами людей, которые знают о лжи гораздо больше, чем десятилетний ребенок. Они вошли в серый шатёр. Шут привычным движением водрузил Кэтрин на её высокий стул и направился к плите. Кэтрин внимательно наблюдала за его манипуляциями. Он взял маленькую кастрюлю и начал наливать из неё в тарелку. «А почему из маленькой?» — подумала Кэтрин, прищурившись. — «Рядом же стоит точно такая же большая кастрюля с тем же самым блюдом. Они что, боятся, что я объем весь цирк?» Через минуту перед ней поставили тарелку. Это было ароматное рагу, густое, с кусочками мяса и огромным количеством ярких овощей. — Это что? — подозрительно спросила она, брезгливо тыкая ложкой в ярко-зелёные соцветия. — Брокколи, — хором ответили Шут и Билетёр. Ответ прозвучал так синхронно, что Кэтрин на секунду показалось, будто они репетировали. Кэтрин решила гнуть до конца свою ложь о «ненавижу овощи». Она их любит. Очень. С ее образом жизни было бы странно быть привередливой к еде. — Я ненавижу овощи, — буркнула Кэтрин, хотя её ноздри жадно трепетали от аромата идеально приготовленной капусты. — Ты их ела сегодня на обед, — напомнил Билетёр, невозмутимо разрезая кусок мяса в своей тарелке. — Под пыткой! — Сейчас тоже под пыткой будешь, — ласково сообщил Шут, облокотившись на стол и подпирая подбородок ладонью. — Ешь. — А если не буду? — аккуратно спросила Кэтрин, испытывая границы их терпения. Вместо ответа Билетёр медленно, почти торжественно, потянулся за второй ложкой, лежащей на краю стола. Его пальцы сомкнулись на металле с тихим звоном. — А знаете! Я буду есть овощи! — тут же выдала она, мгновенно вспомнив унизительную процедуру обеда. Она слишком не искренне, тяжко вздохнула и начала есть. Овощи оказались очень вкусными, тушёными, с мясом, с подливкой. — Диктатура... Нарушение прав человека... — Что бы ты делала, если бы не было овощей? — спросил Шут, сверля её взглядом, словно пытаясь понять, из чего на самом деле сделана эта девчонка. — Жрала бы тараканов, — немедленно ответила Кэтрин, абсолютно честно. Билетёр поперхнулся слюной и прикрыл рот салфеткой, а его глаза на мгновение расширились от искреннего ужаса. — Юная леди, я настоятельно прошу вас забыть о тараканах. Навсегда. И о любой другой живности, имеющей более четырех ног, тоже, — его голос прозвучал почти умоляюще. — Не могу. Они вкусные. Особенно если их поджарить на зажигалке, — Кэтрин с самым невинным видом отправила в рот кусочек моркови. — А ещё жуки. А ещё... — Замолчи! — одновременно рявкнули Шут и Билетёр. Кэтрин замолчала. На целых три секунды. Потом, проглотив морковь, добавила: — Ладно, молчу. Но вы сами спросили. Они доели ужин в напряжённой тишине, нарушаемой только стуком вилок о фарфор. Билетёр выглядел так, будто ему срочно нужно было выпить чего-нибудь покрепче чая, а Шут просто методично уничтожал свою порцию, стараясь не смотреть на Кэтрин. Когда тарелка Кэтрин опустела, Шут встал, взял её за руку и повёл к выходу. На улице уже окончательно стемнело, и над шатрами цирка рассыпались колючие, холодные звезды. — Мам, — позвала Кэтрин, когда они подошли к тяжелым кованым воротам цирка. — А ты проводишь меня до дома? Шут остановился как вкопанный. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз. Кэтрин едва сдерживала смешок — она ляпнула это просто так, чтобы посмотреть на его реакцию. «Хотя... Вчера он вроде как порывался проводить. Почему-то... Блин, а если он реально согласится? Это не критично, даже интересно, но как я объясню соседям фиолетового клоуна у подъезда?» — пронеслось у неё в голове. — Нет, — отрезал Шут. — Почему? — Кэтрин вскинула брови. — Потому что я не твой личный телохранитель. — Но ты же сам вчера распинался, что ночью гулять опасно...? — озадаченно протянула она, мысленно потирая руки. — Я говорил, что ночью опасно, — Шут наклонился к ней, и его маска оказалась совсем рядом с её лицом. — Но ты сама выбрала идти ночью, когда можно было остаться у меня. Кэтрин на секунду лишилась дара речи. «А когда это я, интересно, делала такой выбор? Я еще в пять часов порывалась свалить, пока солнце жарило! Это ты меня тут до темноты мариновал своими сметами и овощами!» — хотелось выкрикнуть ей, но она вовремя прикусила язык. — Ты меня не звал оставаться, — резонно заметила она, поправляя рюкзак. — А ты и не просилась. В этом цирке, Кэтрин, получают только то, что вырывают зубами или о чем просят достаточно громко. Кэтрин замолчала, глядя на пустую дорогу, которая уходила в густую, липкую темноту за пределами освещенного пятачка перед воротами. Городские фонари там светили тускло, и тени казались глубже, чем обычно. — Иди, — сказал Шут, наконец отпуская её руку. — Дорогу ты знаешь. И не вздумай собирать жуков по пути. «Какие жуки ночью? Они все спят, фиг найдешь», — цинично подумала она. — А если я всё-таки соберу? — Тогда завтра я запру тебя в гримёрке на весь день и не выпущу, пока не съешь три тарелки салата. — Это жестоко! — буркнула Кэтрин, хотя в глубине души подумала « Это было бы даже приятно. Салаты вкусные.» — Это действенно, — прямо ответил Шут. Кэтрин вздохнула, поправила капюшон и шагнула в темноту. Прошла несколько шагов, обернулась. обернулась. Высокий силуэт Шута всё еще темнел на фоне ярких огней входа. — Мам? — позвала она, и её голос прозвучал неожиданно тонко. — Что? — отозвался он. Его голос долетел до неё четко, несмотря на расстояние. — А ты... Она не договорила. Потому что не знала, что хотела спросить. Странно. У нее никогда раньше не было такой проблемы. Она всегда знала, что хочет ответить или сказать, а сейчас не может. Но есть ощущение, что она должна что-то сказать, но вот что? — Ничего, — она резко махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, и решительно задвинула это непонятное чувство в самый дальний, пыльный угол своего сознания. — Пока! — Пока, маленький чертенок, — донеслось ей вдогонку. Кэтрин пошла по улице, стараясь держаться ближе к стенам. Сзади не слышалось шагов, но она почему-то ощущала, что за ней наблюдают. Это было… странно. Но чувство пропало, стоило ей залезть в свою квартиру.