Горизонт событий

Пыль сражения оседает на его длинных ресницах плотной завесой, и взгляд становится тяжелее. Злее. Она не может сделать вдох. Рана на шее ноет; ей хочется оттянуть влажный ворот и прижать руку туда, где боль и жар пульсируют особенно ярко. Почему он так смотрит? Она не понимает, о чём он говорит. Смысл сказанного повисает в воздухе, на зыбкой границе между разрушенным миром и уставшим сознанием, и она механически пытается его поймать. Ветер откидывает волосы, обнажая чистое и острое мерцание глаз, холодный лиловый отсвет захватывает её в ловушку. Он такой мучительно красивый. Последние силы — всё, что осталось, — уходят на то, чтобы уставиться куда-то в сторону, повернуть голову до тех пор, пока боль в разорванных тканях не станет невыносимой. Но даже этой минуты покоя он не может ей позволить, заставляя смотреть вновь. Она знает, какими именно словами он выжжет дыру в её сердце. Она знает, что он сделает.

***

Трещину на потолке Нэлиэл замечает раньше, чем успевает осознать, что бодрствует уже какое-то время. Стерильный воздух кельи, лишённый намёка на пыль или примесь, обжигает гортань. Её аномально высокий ритм сердцебиения, бешено бьющий по вискам и перепонкам, вот-вот разбудит всю обитель. Пальцы судорожно гладят шею, ожидая липкой тёплой крови, но находят поверхность кожи прохладной и ровной. Взгляд прилипает к идеальной геометрии серого камня, пока мозг лениво пытается воспроизвести фрагменты ускользающего сна: пыль, физическая боль и острая стрела холода, пущенная по позвонку. В катехизисе Церкви сны определяются как шум, досадный сбой в фильтрации реальности. Арториас называет их осколками памяти, которые иногда поднимаются из глубин человеческих душ. Он говорит это только ей, за закрытыми дверями, когда Нэлиэл в первый раз описывает нечто. «Осколки памяти», по скромным ощущениям, нравятся ей больше: звучит по-книжному и человечно. От сухого катехизиса у неё «кровь в жилах стынет» (она до сих пор сомневается, правильно ли употребляет это выражение). Мир за окном живёт умирающей ночью или не рождённым утром: в густом мраке Долины ночь, утро и день почти не отличимы друг от друга. Ей бы ещё поспать, но проваливаться в липкую вязь сна Нэлиэл больше не хочет. Если встанет сейчас, сможет прошмыгнуть до библиотеки и немного развеяться перед утренними чтениями. Тело сбрасывает оцепенение, будто знание о предстоящем контакте с книгой поворачивает невидимый ключ, запуская механизмы жизнеобеспечения. Как будто рукам, ногам и сердцу есть дело до того, что видят глаза. Для Нэлиэл это, пожалуй, наиболее неразрешимый парадокс из всех тайн мира, вместе взятых. Она убирает постель, быстро плещет на лицо водой из кувшина и накидывает рясу, плотно подвязывая её на поясе. Пару секунд раздумывает, стоит ли накрывать голову капюшоном, но решает, что сейчас ночной мороз будет полезнее — поможет взбодриться и согнать остатки кошмара. Цель: покинуть келью, пройти через внутренний двор к задним воротам, усердно избегая обхода инквизиторов (в предрассветных сумерках чёрные мантии мистическим образом превращают их в элементы зловещей архитектуры города). Примечание: не избегать обхода инквизиторов слишком усердно, дабы не потерять бдительность и не попасться врасплох не менее мистической вездесущности Мерго. Даже инквизиторы не сравнятся с мрачным присутствием и обвинительным молчанием наставницы, под чьим капюшоном, в зависимости от освещения, можно разглядеть застывший в веках ужас человечества или лик бесконечно уставшего божества. От воспоминаний о Мерго ладони неприятно потеют. Нэлиэл обтирает их о дерево двери, прежде чем повернуть ручку. Она пробегает узкий коридор на одном затяжном вдохе, без выдоха, высчитав каждый шаг до спуска во двор. Чужая тень вырастает позади неё на полшага раньше, чем она успевает коснуться ногой земли, и призрачная рука хватает Нэлиэл за ворот, затаскивая в пустоту между колоннами. — Если будешь бродить здесь в такой час, тебя примут за беглянку и отступницу. Голос у Мерго тихий и скрипучий, как у старухи, что поела лимонов или кислых слив. Её взгляд в глубокой тени тяжёлых складок остужает намерение холодом всей вселенной. — Я могу сказать, что мне нужно было по малой нужде? — Я могу запереть тебя на самом нижнем ярусе, и мне ничего за это не будет. Нэлиэл замолкает. Она ищет помощи у брусчатки под сапогами, но стылый камень не может подсказать ей выхода из сложившейся ситуации. Ей не положено перечить наставнице, но и при всём желании она бы не нашлась с ответом. Её план дал осечку на двадцать пятом шаге: поселивший её в келью на этой стороне двора точно был против вольного самообразования почти свободных послушниц. — Я хвалю твою тягу к книгам, девочка, но знания не всегда сила, — Мерго пригибается, укладывая иссохшую руку на макушку Нэлиэл. — Хотя знания из книг, которые ты читаешь, я уверена, тебе не навредят, потому что ты читаешь глупую ересь для простолюдинов и убогих. — Если это ересь, зачем она хранится здесь? — Затем, чтобы я могла отчитывать тебя каждый раз, когда ловлю на подступах в библиотеку. Ты правда не замечаешь, как повторяешься? Неправда. Два дня назад Нэлиэл сделала крутой крюк через северную башню, и она стёрла себе ладони, пока ползала под мостовой и терпеливо перекладывала окаменевших от холода лягушек к тёплым стокам, чтобы они оттаяли. Если не считать этого, план был безупречен в своей простоте и исполнении. Его провал требовал дополнительного анализа, в который ей, честно, не хотелось вдаваться. — Это мой последний день здесь, и я хотела бы дочитать ту... — У Мерго застывшая маска вместо лица, а глаза внимательные, немигающие. Нэлиэл прячет свои, склонив голову: от прямого зрительного контакта ей становится дурно. Последнее слово покидает рот жалкой насмешкой над собственным умением говорить и думать: — ...ересь. — Ты всего лишь меняешь место пребывания, а не отправляешься на казнь. К чему этот фатализм? — Что, если люди там не читают подобного? А я так и не узнаю, будет ли у Микеллы и Сильвы из «Хроник Ураганных земель» счастливый конец. — Не будет. Она умрёт, он её забудет и полюбит другую. Нэлиэл сжимает губы в тонкую линию, чтобы не задать другой интересующий вопрос, за который последует незамедлительное наказание в подземелье, на глубине карцеров, угрюмых надзирателей и давящего аркана. В воспитательных мерах Мерго ни Нэлиэл, ни кто-либо в Иритилле никогда не сомневались. Поэтому она здесь. Мерго слегка приглаживает белесые волосы Нэлиэл, прежде чем спрятать руку в широких полах, и глубоко вздыхает: — Я понимаю, почему ты так жаждешь читать подобные книги, но поверь, ты не найдёшь в них то, что хочешь. Нэлиэл вздрагивает. Забытый сон с отзвуком боли и смертельного страха кутает сознание в серую плёнку, и ей приходится несколько раз незаметно пощипать себя за руку, чтобы сбросить наваждение. В её низком наклоне головы Мерго видит борьбу: повозражать или всё-таки сдаться. — Я читаю их для того, чтобы лучше интегрироваться в общество людей. Фраза проходит через горло с натугой. В слове «интегрироваться» есть что-то зловещее. Нэлиэл собираются поместить в колбу с мутным раствором под названием «люди» без возможности задержать воздух, без шанса на возврат. Её слова не убеждают наставницу, и она прижимает подбородок к ключицам, отстранённо прикидывая, где в полу можно было бы пробить дыру, чтобы провалиться в Холодной Долине, а вынырнуть где-нибудь в жаркой Суне. — Людями приходится платить и страдать от последствий, — тихо произносит Мерго. — Вот всё, что тебе нужно знать об успешной интеграции в «общество». На этом диалог — если можно назвать диалогом действие, когда достаточно образованный человек отхлёстывает словами того, кому приходится подготавливать свои возражения заранее, выписывая сложные идиомы из словарей, — заканчивается. У Нэлиэл счёт в словесных дуэлях с Мерго: ноль против чего-то, равного бесконечности. — Раз уж ты проснулась и не намерена возвращаться в келью, пойдёшь со мной в собор. Перед обрядом предстоит много работы. Мерго складывает руки перед собой, выходя во двор. Её прямая спина и неестественный разворот плеч представляются Нэлиэл стеной, которую невозможно ни перелететь, ни обойти, как долго не шагай вдоль. Она идёт за ней покорно и слепо, наступая на узкие следы на плотно заснеженной земле. Снег проглатывает звуки шагов. Когда они выходят на центральную дорогу, мир погружается в непроницаемую тишину, усиливающуюся тем сильнее, чем дальше Нэлиэл уходит вглубь города, к самому центру. К собору невозможно пройти напрямую — приходится бродить по спирали улиц, расположенных концентрическими кругами лабиринтов. Многоярусные башни и остроконечные аркбутаны стоят вдоль дороги как стражи или свидетели — безмолвные и подавляюще огромные. Бесконечная вертикальность нависает над Нэлиэл неизбежностью, насмехаясь над её маленьким, хрупким существованием. Мир попадает в поле зрения строго на пару шагов вперёд, и мысли в её голове бесконтрольно растекаются в поисках спасения от враждебности города. Ей следовало остаться в келье. Неверно принятое решение оседает чем-то гадким в груди, и это напоминает Нэлиэл о том, как часто тело и разум предают её, систематически сталкиваясь друг с другом в незримой битве. Пальцы одеревенело сжимаются, вспоминая вес клинка, и запястье обжигает, как от удара латной перчатки Арториаса, когда он ругается на неё из-за промедлений во время тренировок. «Меч не для созерцания, девочка». В удаляющейся спине наставницы она тоже видит недовольство. В душе леденеет от мысли, что они могут передумать в отношении Нэлиэл или выбрать более подходящего кандидата для отправки в Коноху. Лёд сковывает до самого нутра, и она идёт вперёд как заведённая игрушка, невидящими глазами фиксируя соприкосновение ног с белой землёй, но не ощущая тверди поверхности, пока не наступает на тень собора. Массивный неф святилища, в окружении грубоватых башен, венчает центр Иритилла как мясорубка. Даже ажур стрельчатых арок и контрфорсов не может смягчить чуждую человеческой природе архитектуру. Нэлиэл ёжится, приближаясь к центральному порталу. На несколько десятков шагов мир становится пустым и чёрным под мраком собора. Ей приходится вытянуть руку, чтобы не упасть; она аккуратно, кончиками пальцев, цепляет край одеяния Мерго, пока та с напором и скрипом открывает тяжёлые створы. — Если они хотели свести количество отступников в этом месте к минимуму, им следовало сделать дверь компактнее, — в спокойных причитаниях наставницы Нэлиэл угадывает издёвку, и ей против воли легчает. Если Мерго способна на иронию сейчас, значит, она привела её сюда не отчитывать. Зала в ранний час пуста. Нэлиэл направляется к алтарной, не дожидаясь, когда Мерго закроет створы обратно. Красный бархат ковра покрыт мелким снегом — девочка обходит его, чтобы не оставить следов своего пребывания. Гулкое эхо опережает её шаги. Она поджигает свечи от лампадки и расставляет их на помосте перед статуей, затем складывает ладони лодочкой и часто дышит на них, пытаясь отогреть закостеневшие пальцы. Облачко тёплого белого пара растворяется, едва покинув рот: пустота собора забирает то немногое, что можно назвать «жизнью», просто как плату за нахождение здесь. За спиной чувствуется молчаливое присутствие Мерго. Наставница первая опускается на колени перед алтарём. Локти прижимаются к бледному мрамору под невозможно прямым углом, и её древние пальцы сплетаются в одно целое. На запястье вздрагивает тонкая цепь с пульсирующими блекло-зелёными рунами. Вся её поза — смирение перед миром и его законами. Нэлиэл делает короткий шаг, колени упираются в холод монолита. По правилам, молящемуся следует видеть статую в синевато-голубом свечении, поэтому дети читают литании стоя. Она повторяет действия наставницы с дотошным усердием и застывает. Однотонный витраж над алтарной прошит едва заметной трещиной, о которой Нэлиэл знает тайно, потому что иногда лазит по лесам в надежде разглядеть врата, что построены за собором. Свет почти упавшей луны с трудом проходит через стекло, и его недостаточно для воспевания святыни. Статуя на помосте вызывает глухое отторжение. Ей не положено так думать, но витки спирали, вырезанные из камня, в мертвенном свете луны выглядят непонятно. Устрашающе. Каждый изгиб, переходящий в следующий изгиб — символы бесконечности Истока, — но для Нэлиэл, на той глубине сознания, которую она чувствует лишь инстинктивно, это знак бесконечной насмешки. — Сегодня ты отбываешь, — наставница не размыкает губ, голос её не выражает эмоций. В Иритилле шепчут, что весомую часть холода Долины воспроизводит Мерго. — Хочешь ли ты что-то спросить напоследок? Нэлиэл хочет спросить: едят ли шиноби постную пищу, как клирики и послушники? У них принято молчать за едой или можно разговаривать? Вдруг она не найдёт, что сказать? Нужно ли ей смотреть прямо в глаза при разговоре? Если да, то в оба глаза или в один конкретный? — Нет, наставница. В сгущающейся полутьме силуэт Мерго теряет чёткость — остаются только её молящиеся руки. Бледное пламя свечей часто колышется в такт дыханию Нэлиэл, выдавая зарождающуюся дрожь. — Возможно, ты хочешь о чём-то рассказать? Воздух замирает, и Нэлиэл может разглядеть каждую пылинку инея в белых отсветах. Она медлит. Правильнее будет рассказать о повторяющемся сне, но сердце пропускает удар от того, что ей придётся облачить эти неясные ошмётки кошмара в слова и сделать частью реальности. — Нет, наставница, — звуки вылетают с придыханием. Нэлиэл косит взгляд вбок, пытаясь понять, стала ли наставнице очевидна её неправдивость, но Мерго молчит. Мелкие руны на её руке предательски чернеют, подсказывая о произнесённой лжи. Замершее пространство давит тяжестью мраморного пола, под которой они долго стоят без движения. Каменная спираль перед ней затягивает в воронку, пробуждая в голове тревожную, ясную мысль: «не выйдет». Желудок болезненно ноет, закручиваясь в тугую пружину. Тёплая ладонь наставницы укрывает её скрещенные пальцы. Нэлиэл заторможенно поворачивает голову в её сторону. Капюшон Мерго устремлён на неё. Под тканью нет глаз и губ — только бесконечная тьма, что всматривается в её лицо, выискивая изъян или слабость. — Ты готова, — произносит тьма. — Для твоей тревоги нет повода. — Тревога — это когда резко скручивает живот? В глубине тьмы виднеется излом улыбки: — Нет, дитя. Это голод.

***

Предрассветная молитва в соборе с Мерго дарует Нэлиэл редкую привилегию: освобождение от совместных хоровых чтений с остальными послушниками. Ей позволяют ненадолго спуститься в лаборатории подземелья. Платформа старого подъёмника медленно ползёт вниз, несильно раскачиваясь при каждом скрипе ворота; линия троса натягивается до звона. Нэлиэл немигающим взглядом цепляется за осколки-светильники, вбитые клиньями между блоками грубо стёсанного камня. Чем глубже она погружается, тем ярче и гипнотичнее становится блеск крошечных рунных матриц, сковывающих аркан в кристаллы. Подъёмник резко подпрыгивает, со стоном замирая на месте. Нэлиэл с напором толкает калитку, перепрыгивая щель между досками и каменным порогом. Сырость подземелья заползает под одежду и липнет к коже, вытесняя инородное сухое тепло тела из своего пространства. Нэлиэл натягивает капюшон до самого носа, сужая поле зрения: если игнорировать многочисленные камеры на этаже с перекошенными от столетий прутьями, то можно представить, что их не существует вовсе. Не существует бурых пятен на стенах и запаха гниения. Она пробегает длинный прямой коридор, не доходя до конца, и сворачивает к арке перехода на нижние ярусы. Переход напоминает собой врытое в землю жерло, вдоль которого выстроена абсурдно узкая винтовая лестница. Пространство резко уходит вниз, насквозь прошивая все ярусы подземелья, и разряженный воздух беспрепятственно передаёт гул древней осквернённой столицы, зазывающей с самого дна. Нэлиэл осторожно ощупывает каждую ступень мыском сапога. Подгнившие доски скрипят под ногами, угрожая треснуть при неправильном распределении веса или любом резком движении. Она вспоминает рассказы наставников о бесчисленных клириках и послушниках, которые срывались в шахту. Тёмная бездна проглатывала их бесшумно, стирала из реальности, не оставляя звуков и костей. Она сбивается в подсчёте витков лестницы и едва не проходит мимо нужного пролёта. Воздух на этом ярусе гуще и теплее – Нэлиэл втягивает его вместе с запахами влажной земли и цветочной пыльцы. В её мысли закрадывается внезапное предположение, что Коноха пахнет так же: цветением и жизнью. Тусклые зелёные светильники отбрасывают на стены призрачные тени, создавая хрупкую иллюзию уюта в спрятанных от мира искусственных садах. Растения не переносят холод Долины, и их высаживают поближе к столице, где они десятилетиями паразитируют на её жарком пульсе. Нэлиэл уходит вглубь кальдеры к стеллажам, стоящим в отдалении от основной оранжереи. Папоротники на полках угрюмо склоняют свои широкие листья к полу, соприкасаясь с теплокровным мхом, что растёт из трещин в плитах. Нэлиэл плотно приминает его сапогами, останавливаясь рядом с кадкой, которая приглянулась ей больше всего. Пульсирующий папоротник, растущий в ней – самое необыкновенное из всего, что девочке доводилось видеть. Его гигантские перистые листья похожи на руки с растопыренными пальцами. В центре каждого «пальца» пульсирует тонкая жилка, ритмично меняющая цвет от насыщенного зелёного к болезненно-фиолетовому. Он выглядит чужеродным здесь, как и сама Нэлиэл. Она отодвигает кадку, освобождая место на полке, и достаёт из складок рясы потёртый том «Практического руководства по социальной коммуникации». Ляссе заложено на странице с примерами диалогов. Это её любимая часть, по которой она уже выучила все возможные варианты предложений и слов, которые можно сказать во всех возможных вариантах ситуаций. Если её спрашивают, как дела, нужно говорить, что «дела отлично», обязательно интересуясь в ответ делами собеседника. Не говорить о погоде, не говорить слишком много и не говорить «понятно». Она кладёт книгу на полку и пристально вглядывается в папоротник. — Привет, – произносит она. Голос звучит слишком громко и неестественно плоско во влажной тишине сада. Жила на листе безразлично молчит глухим зелёным цветом. Нэлиэл выдерживает паузу, отсчитывая про себя три секунды, как рекомендовано в правилах о невербальных сигналах. — Всё отлично, – она старается добавить голосу мягкости, вытравить механические интонации, чтобы её собеседник не заподозрил в ней «не-человека». – Вот собираюсь сегодня в Конохагакурэ. А как твои дела? Где-то вверху, в переплетении труб и корней, тяжело капает вода. Абсурдность ситуации больно колет её в нерв сознания. Она репетирует светскую беседу с папоротником. Мысль о возможной реакции Мерго, узнай она об этом, не на шутку пугает Нэлиэл. Она пытается припомнить, как правильно нужно заканчивать диалог, но все тщательно заученные фразы, как назло, покидают голову. Лист перед ней мерцает бледным розовым оттенком, возвращая к себе внимание. Нэлиэл невесомо касается кончиками пальцев его влажной, шероховатой поверхности. Сетчатая жилка отзывается сакральным теплом на коже. — Понятно, – тихо шепчет она, не в силах распознать глухую нотку в собственном произношении. Нэлиэл медленно опускает и поднимает веки, репетируя с книгой в руках ещё какое-то время. Она проходит взглядом по потёртым страницам, жадно впитывая алгоритмы тона, мимики и жестов, а затем практикуя их на своём молчаливом собеседнике, пока зеленовато-фиолетовые листья не начинают казаться ей слишком сочными и аппетитными. В желудке предательски сжимается, и она с усилием сдвигает кадку на себя, возвращая на законное место на полке. Влажное тепло оранжереи уговаривает её остаться ещё ненадолго и прилечь в долгожданном сне прямо на мох. Она наблюдает, как витки серого плюща тянутся к ней, чувствуя пляшущие по коже мурашки. Сады манят её, а она хочет остаться в их тёплых путах, никогда не возвращаясь в отчуждение Иритилла, но её толкает мысль о скором отбытии и, конечно, о пропущенной утренней трапезе, на которую она и так безбожно опаздывает. Нэлиэл спешит покинуть подземелье. Обратный подъём, обычно изматывающий и долгий, сейчас даётся ей легко, несмотря на первобытный ужас, неизменно возникающий в переходе, когда поворачиваешься спиной к глубоко похороненной столице. Она бросает последний быстрый взгляд на тот уровень, где фосфорическим светом согреваются искусственные растения, и губы расплываются в неосознанной улыбке. У входа в трапезную смотритель делает ей выговор и отправляет к другим сотворённым, уже ушедшим завтракать. В общей зале с грубыми деревянными столами и лавками большинство послушников ожидают, пока рассядутся наставники и начнётся ещё одна молитва. Свет от жаровни, стоящей в центре, создаёт фантасмагорию колышущихся теней на стенах, окрашивая и без того тёмно-серый камень в совсем непроглядно чёрный. Нэлиэл подходит к столу, где раздают еду, берёт пару ячменных лепёшек и тарелку с жидкой картошкой. — Пюрированная, — отвечает на её вопросительный взгляд наставник, ответственный за кухню сегодня, и подталкивает тарелку, предлагая скорее сесть к остальным. Митра напротив неё улыбается своей блаженной улыбкой, и её глаза, лучащиеся ничего не значащей пустотой, делают её похожей на одну из тех древних статуй в архивах. Нэлиэл тянет уголки губ вверх. Пока идёт молитва и они смотрят друг на друга, она пытается запомнить эту улыбку, выжечь на обратной стороне век, чтобы суметь воспроизвести её позже перед зеркалом. У Митры, всё-таки, по общему признанию настоятелей, самая красивая улыбка в Иритилле, и Нэлиэл думает, что, если она сможет её воспроизвести, это наверняка поможет ей в скором времени. От «пюрированной» картошки хочется скорее избавиться. Нэлиэл ест её быстро и особо не разжёвывая, стараясь задерживать дыхание всякий раз, когда деревянная ложка попадает в рот. Лепёшки она рассовывает по карманам и оставшееся время тихо сидит, исподлобья наблюдая за остальными. Тусклые белые волосы сотворённых в зале отражают свет огней. Они едят молча, низко склонив головы, и с такого ракурса практически не видно их глаз. Нэлиэл хочется, чтобы кто-нибудь посмотрел на неё. Она локтем подталкивает Авеля справа, не понимая, чего именно добивается в данный момент. — Да, Нэлиэл? — Сегодня холодно на улице, не правда ли? Авель замирает с ложкой у рта, не поворачивая головы. Его кислотно-зелёные глаза косо смотрят на неё. — Как и всегда здесь, Нэлиэл. — Разве? Он медленно жуёт, она чувствует его механические движения как свои собственные, словно это её челюсти двигаются как жернова машины и зубы катаются друг по другу. Как можно так ответственно жевать что-то, что уже выглядит как пережёванное? — Но ведь могло быть и теплее? — Не могло, Нэлиэл. Аномальная погода Холодной Долины сотворена не природой или климатом планеты, а барьером, поддерживаемым рунными… Нэлиэл перестаёт слушать после «аномальная» и возвращается к первоначальному разглядыванию присутствующих. На языке горько от картошки и неудавшегося разговора. В книге написано, что нежелательно начинать беседу с вопросов погоды, но, пожалуй, не следовало проверять это на Авеле, чья специальность заключается в калибровке рунных матриц для погодных механизмов. Если подумать, ей здесь в принципе не с кем поговорить на какие-то просторные темы, не связанные с узкими специальностями. Разве что с Митрой. Митру растят для одного из храмов во владении очень, очень влиятельного феодала в Стране Ветра. Митра будет жить в жаркой пустыне и остужать местных прихожан своей прекрасной, холодной улыбкой. — Приятного аппетита, Митра. Она поднимает свои огромные травяные глаза и улыбается. — Приятного аппетита, Нэлиэл. Когда, по её ощущениям, проходит достаточно времени для того, чтобы дозволено было покинуть залу, Нэлиэл относит тарелку и направляется к выходу, намереваясь ещё немного походить по обители в попытках завести разговор с кем-нибудь. Мерго поджидает её у двери. Её мрачный, скверный взгляд останавливает Нэлиэл без слов, и девочка с замиранием понимает, что ей рано или поздно придётся говорить об этом. – Направляйся в келью. Розария скоро навестит тебя, – наставница говорит тихо и монотонно. Нэлиэл чудится, что звук её голоса возникает у неё в голове, минуя голосовые связки и колебания воздуха. Она покидает трапезную под оркестр стукающих о глину деревянных ложек, погружаясь в глубокое напряжение перед предстоящим визитом. В келье она пытается согнать дрожь и усталость, прыгая на месте и размахивая руками. Книга падает из-под рясы, и Нэлиэл закидывает её поглубже под тюфяк, затем разглаживает складки на покрывале. Она ходит по крошечному квадрату пространства кругами, заламывая руки в ожидании стука в дверь. Но Розария не стучит. Как она могла забыть об этом? Дверь приоткрывается на десяток дюймов, Розария просачивается в щель так, будто не имеет массы и плотности. Нэлиэл не уверена, что может описать последовательность её передвижений: вот носок её сапога проглянул в проёме, а вот уже вся она сидит на стуле у стены, раскладывая на коленях инструменты. — Как твои дела, Нэлиэл? — Всё хорошо. Розария скромно улыбается, прожигая её долгим пустым взглядом из-под опущенных бесцветных ресниц. Розария — из тех сотворённых, которым суждено остаться в стенах Иритилла, а не покинуть его, выполняя заложенную функцию. Несмотря на тщательную кодировку, она, по признанию наставников, остаётся слишком непонятной и трудночитаемой для клириков и простых людей. «Слишком опасный взгляд» — говорят о ней, и Нэлиэл, не понимая, что именно это значит, кажется, всё равно согласна с этим убеждением. Розария пугает. Нэлиэл подходит к ней и поворачивается спиной. — Сестра Мерго приказала подстричь тебя покороче, но, возможно, у тебя есть какие-то предпочтения? — Предпочтения в чём? — В том, как именно тебя подстричь. Розария терпеливо ждёт. Её рука с зажатыми ножницами лежит на правом плече без движения — Нэлиэл чувствует лёд металла на шее. Предложение Розарии загоняет её в сомнения. Здесь всех стригут одинаково, как ещё можно? — Подстригите меня так, как стригутся «люди» моего возраста в Конохагакурэ. В келье воцаряется почти осязаемая тишина. Нэлиэл не слышит даже щёлканья ножниц, когда они состригают волосы. Она не чувствует прикосновений Розарии. Ей приходится смотреть прямо перед собой в серую стену, и она думает, что было бы здорово иметь такой же витраж, как в соборе. Она бы тогда могла засыпать под разукрашенный в разные цвета лунный свет и, возможно, это место не казалось бы ей самым одиноким местом в мире. Руки Розарии мягко разворачивают её. Нэлиэл пытается рассматривать сплетения мелких серебристых узоров на её рясе, но Розария поднимает ей голову за подбородок. — Смотри на меня. Она собирает расчёской боковые пряди и зачёсывает их Нэлиэл на лицо. Когда холодный металл проезжает по линии бровей, воздух застревает в горле. Ножницы клацают над веками, едва касаясь нежной кожи, время замедляется и измеряется падением срезанного — один волос в секунду. Из-под состриженной шторки Нэлиэл открываются острые черты лица Розарии. Труп с глазами из тёмных звёзд. Нэлиэл прикрывает веки. — Так не пойдёт, — тихо шепчет сестра. — В человеческом обществе принято смотреть в глаза. Тебе не стоит прятаться. Ресницы трепещут от напряжения, которое испытывает всё тело. Находиться рядом с Розарией почти физически сложно. Нэлиэл заставляет себя не «прятаться», но в уголках глаз становится влажно. — Как долго нужно смотреть? — Столько, сколько потребуется, Нэлиэл. — Всем в глаза без исключения? — Практически. Розария откладывает ножницы и крутит голову Нэлиэл в разные стороны, осматривая результат. — Вы говорите о шарингане? — Да. В эти глаза лучше не смотреть вовсе. — Разве этот клан не вымер? — Правильно говорить «был уничтожен». — Её руки захватывают лицо в тиски и слегка сдавливают. — Нет, ещё есть представители — тебе об этом говорили много раз. Когда работа закончена, Нэлиэл собирает волосы с пола в платок и завязывает в узел — она сожжёт их позже — затем поворачивается к Розарии. Та сидит ровно и без движения, руки покоятся на коленях. Выглядит так, будто ей есть что ещё сказать, и Нэлиэл вежливо ждёт. — Иллюзии опасны для наших хрупких, искусственных умов. Нэлиэл кивает: — Я знаю. — Ты знаешь, но не осознаёшь. На этом поле нам всем суждено совершить ошибку. — Её голос, кажется, на секунду теряет ровный тон, а потом вновь становится прежним. — Впрочем, тебе, возможно, не придётся иметь с этим дело. Розария встаёт и стряхивает с одеяния белые состриженные волосы. Нэлиэл открывает ей двери и опускает голову вниз, когда сестра проходит мимо неё. — До свидания, Нэлиэл. Удачи тебе. В повороте её головы, в её взгляде и интонации Нэлиэл чувствует нечто, с чем ей не приходилось ещё сталкиваться. Злое и таинственное, как отражение луны на воде. — До свидания, Розария. Благодарю вас. За шторкой, которую сделала Розария, удобно прятать взгляд, произнося что-то «неправильное».

***

Ночной недосып даётся ей нелегко, но приход Розарии окончательно изматывает и без того уставшее тело. Нэлиэл не знает, что ей нужно делать дальше. Она больше не выполняет свои повседневные обязанности. Ей говорят «сидеть и ждать», но чего конкретно и сколько именно, никто объяснять не собирается. Она решает прилечь и крутится в тревожной дрёме несколько часов, хотя по ощущениям проходит долгая изнурительная вечность. Ей снится огромный разрушенный каньон. Воздух пахнет гарью и кровью, и взрыхленная влажная земля проглатывает её. Она пытается выбраться, но порода крошится в песок, и галька с примесью металла и пепла набивается в горло до диафрагмы. Костяная рука Мерго тормошит Нэлиэл, когда ей кажется, что она умрёт под массой целого мира. – Что ты видишь? Нэлиэл медленно сжимает и разжимает пальцы на руках, проверяя, не раздавило ли их давлением. Кожа на кончиках потрескивает мерцающими вкраплениями. – Ничего. Глаза Мерго скрыты кромкой капюшона, но её пристальное внимание ощущается и так. Нэлиэл слышит тихий свист её дыхания, но, странно, она не видит, чтобы плечи поднимались или раздувались ноздри. Тусклый день Иритилла не может разогнать сумрак в комнате через крошечную дыру окна, и наставница выкручивает фонарь с кристаллом сильнее. – Что ты видишь? – Не знаю. Ничего. Нэлиэл и правда не знает. Сны всегда размытые и нестабильные, часто просто картинки – по утрам она не может удержать и крупицу их содержания, а если что-то вспоминается, то внезапно и оглушительно, как удар по голове. Мерго замирает, давая шанс, Нэлиэл знает это, всё рассказать. Но она не может. Не хочет. – Твоя новая одежда на столе. Обращайся с ней бережно, – наставница направляется к двери, чеканя каждый шаг в такт сердцебиению Нэлиэл. – К обряду всё готово. Жду тебя во дворе. Нэлиэл долгую минуту буравит дверь взглядом, отчётливо понимая, что наставница ею недовольна. Сопротивление может стоить ей очень многого. Она встаёт с кровати и ещё раз проводит по зубам языком, убеждаясь наверняка, что под губами нет земли или крови. Перед глазами кружится. Пока она разбирается в сложной конструкции белого одеяния, Нэлиэл не позволяет себе думать ни о чём. Она путается в застёжках и сомневается в целесообразности такого количества карманов и замков на метр ткани. Кажется, шиноби превыше всего ценят практичность и скорость, но как можно что-то быстро достать в бою, расстёгивая молнию? У неё уходит порядочно времени, прежде чем она заворачивает себя в новую одежду, и ещё с минуту размышляет о том, стоит ли ей тайно взять с собой книгу, но потом отказывается от этой идеи, оставляя ту беспомощно лежать под тюфяком. Родная келья кажется ей чужой. Нэлиэл осматривает её с чистым пониманием того, что ей нечего вспомнить о своём пребывании в этом пространстве. Серые стены смотрят на неё укоризненно – они знают о её ночных кошмарах, но к тому моменту, когда смогут их раскрыть, её здесь уже не будет. Во дворе Мерго осматривает её, и по суровому выражению лица можно понять, что увиденное ей не нравится. Они пересекают знакомое пространство уже во второй раз за день, но в шагах наставницы чувствуется несвойственная ей дёрганая спешка. Нэлиэл не поспевает, ей приходится бежать рывками, периодически замедляясь, чтобы посмотреть ажурные мосты и аркады Иритилла ещё раз. Забальзамированная неподвижность города местами прерывается полуразрушенными зданиями и вздыбленной брусчаткой, напоминая о давних сражениях, проходивших на этих улицах. Иритилл красив, как ювелирно изрезанный труп, брошенный на обочине мира. Нэлиэл внимательно провожает каждую трещину и впитывает мельчайшие детали этой красоты, потому что в глубине надеется больше никогда её не увидеть. Потом она пугается своих мыслей и с опаской смотрит в спину наставнице, боясь, как бы она не разгадала её. Грубый монолит собора провожает их надменным взглядом бесчисленных окон-бойниц, когда они проходят мимо, направляясь в укромную капеллу в северной части соборной площади. Нэлиэл не обращает к нему своего лица, несмотря на давящее желание ещё раз насладиться многоцветием розетки над входом. Мерго пропускает её внутрь капеллы первой, и Нэлиэл сразу же морщится от резкого запаха сырости и гниения. Эта капелла закрыта для посещений и отведена под ритуальные обряды и пения, но слухи о ней ходят разные. Низкий свод и узкие стены создают подобие маленькой коробочки с разбросанным бурым известняком по земле. Нэлиэл шуршит по нему сапогами, и подошва проваливается в хлипкую слякоть, обезображивая каждый шаг. Здесь нет кристаллов для освещения, но на стенах мерцают узкие огни факелов. Центральная стена помещения пробита крохотным круглым окном, через которое падает бледный косой луч света прямо на каменный пьедестал – широкий и несуразный для такого пространства. По краям стоят инквизиторы в наглухо застёгнутых мантиях. Нэлиэл останавливается перед кромкой каменной пластины, и Мерго приказывает ей снять верх одеяния. Она расстёгивает пуговицу под горлом негнущимися пальцами, стараясь унять дрожь в коленях. В голову закрадывается страшная мысль: она умрёт здесь, в этой тёмной и вонючей норе. В груди учащённо стучит. Нэлиэл готова упасть на колени перед Мерго и всё рассказать, но перед взором вспышкой мелькает алый взгляд, алая рыхлая земля и её, Нэлиэл, руки, перепачканные в кровь и отчаяние. Желание говорить оседает пеплом в желудке. Нэлиэл с силой дёргает ворот, вырывая пуговицу с глухим треском ниток. – Я сказала, – голос Мерго где-то за спиной. Её низкий тембр состоит из пренебрежения, желания раздавить насекомое. – Будь бережнее. Нэлиэл тяжело сглатывает. Она стоит в нижней юбке, руки мелко трясутся от холода и ожидания. Замогильный мороз, излучаемый тёмным камнем перед ней, она чувствует даже без контакта кожи. Тело становится деревянным, непослушным. Краем глаза она замечает, как Мерго шарит в широких рукавах, вытаскивая колбу с мутной жидкостью болотного цвета. Один из инквизиторов бренчит цепью, укладывая ей на ключицы тяжёлую спираль. Он берёт в руки чашу и проводит серебристым порошком, холодным и колючим, широкую линию на лбу, пачкая шторку из волос. – Что ты видишь? – Мерго наклоняется низко, показывая Нэлиэл ещё пустой шприц. Инквизиторы поднимают головы на наставницу, давая понять, что обряд идёт не по установленному протоколу. Мерго останавливает их небрежным взмахом руки, намереваясь продолжить задуманное, даже если это повлечёт за собой последствия. – Я, – Нэлиэл тяжело сглатывает, когда толстая длинная игла протыкает пробку. Буквы упорно не хотят складываться в слова, если мозг не знает, что нужно сказать, чтобы ему поверили. – вижу места, в которых никогда не была. И людей, которых никогда не видела. – Что за люди? – Мерго аккуратно поднимает её руку за запястье, разворачивая тонкие бледные вены к свету. Пару раз бьёт по сгибу локтя с внутренней стороны и с силой давит большим пальцем над местом, куда собирается вводить иглу. – Как они выглядят, Нэлиэл? Нэлиэл заставляет себя не отводить взгляд, несмотря на кислый привкус рвоты во рту. Ощущение инородности иглы под кожей чудесным образом бодрит, Нэлиэл часто моргает. – Они выглядят как после сражения. Я не знаю, сколько их. Трое или около того, – свет из окна становится невыносимо белым, от яркости слезятся глаза, и Нэлиэл зажмуривает их, а затем с интересом разглядывает свои руки, покрытые сеткой микроскопических сияющих трещин. – Один из них кажется моим врагом. – Врагом? – Я так думаю. Он делает что-то ужасное. Мир плывёт. Нэлиэл чувствует себя невесомой и глупой, как та героиня из книжки, в которую ударила молния, а она выжила и радовалась, что смогла при этом ещё и яблок запечь. Таинственный свет факелов становится местом притяжения замкнутого мира капеллы. Она ощущает вибрации энергии, исходящей от пьедестала, и слышит, как щёлкают руны в мельчайшей матрице под толстым рукавом Мерго. Кожа на руках зудит. Кто-то с силой удерживает её от того, чтобы вдоволь начесаться. Голос Мерго звучит далеко и глухо, преодолевая миллиарды лет из соседней галактики. Она требует, чтобы Нэлиэл собралась и рассказала свой сон подробнее, но Нэлиэл не может. Она не хочет его вспоминать. Ей страшно снова увидеть этот взгляд. Нэлиэл сгибается пополам, и её рвёт. Мир перестаёт своё безумное вращение, и ослепительная резкость света спадает. На известняке перед собой она видит пятно чёрной густой жижи, только что покинувшей рот. Нэлиэл распрямляется, не желая смотреть на лужу непонятно чего, слегка разворачивает корпус в сторону Мерго. Рука наставницы крепко сдавливает её ладонь. Её голова низко опущена, из-под грубой ткани свисает несколько прозрачных ниток волос. Нэлиэл молчит. Инквизиторы застывают изваяниями, ожидая момента, когда им следует приступить к пениям и покончить с уже и так затянувшимся действием. – Похоже, что ты видишь предательство, – Мерго звучит ровно и отчуждённо, с полным знанием того, что Нэлиэл ещё не дано постичь. Кожа покрывается мелкой рябью. Нэлиэл ждёт, когда наставница объяснит ей эту фразу, но, видимо, напрасно. – Мне позволят уехать? Она сразу же кусает язык за неправильно подобранное слово, так небрежно брошенное в присутствии важных людей. Никто не должен сомневаться в её желании находиться в Иритилле и посвятить жизнь служению. Мерго долго решает, каким тоном стоит говорить неприятную правду. – Позволят. Ничего непоправимого ещё пока не произошло. Напряжение со стороны инквизиторов становится ощутимее, и Мерго отступает, позволяя им сделать свою работу. Под сводами раздаётся глухой низкий бас, распевающий монотонно литанию. Нэлиэл не успевает оправиться от поражения после сыворотки. Спираль на толстой цепи надрывно гудит, притягивая её к полу. Ей всё же приходится встать на колени и испачкаться в склизкой тёмной желчи. – Мир снаружи полон шума, – бормотание исходит откуда-то сверху, но Нэлиэл не может определить, с какой стороны. Поднять голову даже на миллиметр представляется почти невозможным. – Сталкиваясь с чужими чувствами, болью и привязанностями, мы рискуем утратить чистоту Порядка и вплести свои жизни в общий поток хаоса их причинности. Нэлиэл почти касается лбом земли. Цепь на шее впивается в кожу, тяжёлая, как надгробие. Виток спирали в темноте под телом сходит с ума, описывая немыслимые фигуры. Нэлиэл из последних сил цепляется за всё более размывающиеся движения «якоря» в жалкой попытке отвлечься от происходящего. – Твоя природа жаждет этого хаоса. Твоё тело создано, чтобы пить его, как пустыня пьёт дождь, – голос звучит прямо в ушах замогильным шёпотом. – Но ты не пойдёшь туда, чтобы пить. Ты пойдёшь туда, чтобы смотреть. Нэлиэл уже полностью лежит на животе. Она отчётливо чувствует, как спираль врастает в её тело вместе с цепью, тонкими нитями вплетается в волокнистое мясо, вздувая кожу. Собственная рука, случайно попавшая в поле зрения, выглядит чужой инородной конечностью с чёрными пульсирующими прожилками. Как папоротник в подземелье. Она долго дрожит на земле, перепачканная грязью и бурой кашей известняка. Звуков нет. Нэлиэл пытается понять, испытывает ли слуховые галлюцинации или всё в самом деле уже закончилось. Её поднимают за руки и принудительно ставят на лёгкие, как воздух, ноги. – Калибровка завершена, – констатирует один из инквизиторов, стоя перед Мерго, пока второй наспех обтирает Нэлиэл и застёгивает на ней пуговицы верхнего кителя. – Образец стабилен и готов к транспортировке. Её укладывают на каменную плиту, несмотря на брыкания, и дают время прийти в себя. Инквизиторы выходят из капеллы, оставляя их с наставницей в страшной тишине. В голове пусто. Нэлиэл пытается воскресить в памяти «осколки» снов, но сознание отзывается тишиной. Она часто дышит, пытаясь выровнять пульс, и сглатывает накопившуюся слюну. – Ты отправляешься туда, где люди думают, что сила рождается изнутри, из сердца… – наставница делает шаг под стену с факелом, впервые показывая своё старческое лицо настолько отчётливо и открыто. – Ты будешь жить среди них, есть с ними, сражаться рядом с ними. Но ты никогда не должна забывать: ты здесь не для того, чтобы стать одной из них. Ты здесь, чтобы убедиться, что их хаос не разрушит наш Порядок. Нэлиэл слабо кивает, до слуха доходит лишь часть слов наставницы. Взъерошенная грязная шторка спадает на глаза. – К слову, – тихо произносит Мерго, по-прежнему спокойно всматриваясь в лицо послушницы, – что у тебя на голове? — Так стригутся люди моего возраста в Конохагакурэ. — Кто тебе это сказал? Нэлиэл вопросительно поднимает брови. — В любом случае, у шиноби всё совсем не так, как у нас, или даже как у обычных людей, — Мерго опирается о стену, по её сухому голосу девочка понимает, что резонанс дался и ей нелегко. — Так что возможно такое у них… приемлемо. Нэлиэл снова кивает, принимая сидячее положение. Она быстро кидает взгляд на грязные колени, торчащие из-под края юбки, тоже уже не белой. Мерго поднимает серебряную пуговицу и велит первым делом по прибытии в Коноху приделать её на место. Девочка прячет кругляшок в одном из карманов и спрыгивает с пьедестала, быстро трёт кожу на ногах, затем следует за наставницей, выходящей уже в другую дверь, что выводит на задворки за собором. Арториас ждёт их на просторной площадке за собором. Его клюющий шлем делает его похожим на коршуна, а длинный синий плюмаж придаёт ещё дополнительный метр к и без того высокому росту. Нэлиэл на этой площадке впервые. Она догадывается, почему это место называют Пиком рассвета. Тучи здесь реже, и из-за их плотного савана можно увидеть редкие лучи солнца, не ощущая на себе колоссального гнёта высоты всего остального Иритилла. — Святой Исток, что у тебя на голове? Нэлиэл приходится сильно задрать голову, чтобы увидеть говорящий с ней рот рыцаря, но под забралом нет никого. Очевидно, Розария совершила где-то ошибку. Она не знает, как ей теперь реагировать на подобное, но говорить про людей её возраста больше не намерена. Арториас бывал в разных местах, включая Конохагакурэ, он может весьма скептично отнестись к её словам, а Нэлиэл не хочет, чтобы он к ней так относился. Поэтому она молча приветствует его наклоном головы. – Твои комментарии неуместны, рыцарь. – Мерго скрещивает руки перед собой в нехарактерном жесте. – Прошу простить, настоятельница, – ему приходится сильно склониться, чтобы их отсутствие лиц было примерно на одном уровне. – С вашей стороны всё готово? Нэлиэл стоит в стороне и крутит головой, поворачивая её от гиганта к старухе и обратно. Они разговаривают, совершенно не обращая на неё внимания, и девочка принимает отсутствие интереса к своей персоне за шанс немного осмотреться. За спиной Арториаса бродят клирики в белоснежных одеяниях, украшенных рунными орнаментами по краям горловины и рукавов. Их одежда более прилегающая по сравнению с одеянием других служителей церкви. Они бесконечно переносят катушки с блестящими металлическими лесками и огромные цистерны. Нэлиэл не знает, но чувствует, что под плотными крышками хранится пойманный в рунную ловушку дикий аркан. Его вибрации отдаются в каждом присутствующем здесь. Нэлиэл ещё не умеет контролировать себя так же хорошо, как старшие, и тремор застает её врасплох. Полукруглые полые врата выглядят грозно и впечатляюще. Нэлиэл засматривается на них, представляя треск энергии при активации и искажения в окружающем пейзаже, когда луч прошивает пространство на несколько километров перед собой. Однотонный надтреснутый витраж собора повторяет дугу врат. Внимание рассеивается. Она переступает с ноги на ногу, особо ни во что не всматриваясь. Обрывки разговора Арториаса и Мерго вклиниваются в разум случайными фразами. – Совет больше не может сидеть в стороне. Мы дали этому человеку неоправданно много времени. Арториас кажется не заинтересован в словах настоятельницы, но всё равно слушает. Он не является служителем Церкви напрямую, и в Иритилле его задача сводится к обучению сотворённых, которые должны будут стать боевыми инквизиторами. Он всегда называл эти «мессианские» страсти слишком возвышенными для него. Они с Мерго ещё немного о чём-то говорят, и наставница, нервно цыкая, направляется к клирикам. Нэлиэл не видит лица рыцаря, но, уверена, что он улыбается. – Страшны женщины, в которых нет чувства юмора. Он присаживается перед девочкой, пытаясь разглядеть её за массой волос. Она могла бы смотреть ему в глаза, если бы только видела их, и при условии, что он каждый раз будет срезать свой рост почти втрое. – Так что с волосами? – Тактическая рекалибровка. Арториас на минуту замолкает, а затем тихо смеётся, и его подрагивающие широкие плечи в латах, Нэлиэл уверена, могут спрятать её от всего мира. – Боишься? Нэлиэл серьёзно раздумывает над этим и отвечает положительным наклоном головы. – Не бойся. Там живут хорошие люди. Его слова действуют как кубик льда, приложенный к коже во время лихорадки. Нэлиэл решает, что если люди в Конохагакуре хотя бы наполовину такие же приятные, как Арториас, то она может наполовину сбавить свою настороженность. – Мне дадут меч? – По прибытии. – И сражаться мне им придётся? – Не без этого… – Фраза обрывается. Нэлиэл слышит в его голосе намерение рассказать больше. – Всё зависит от тебя. Рыцарь распрямляется и становится таким же величественным и большим, как колонны собора. Его взгляд устремлён куда-то далеко. Нэлиэл, повторяя ракурс и траекторию, видит лишь скошенные мглистые горы. Тяжёлая рука в латах ложится ей на голову и тормошит волосы. Нэлиэл приходится слегка подогнуть ноги, чтобы не потерять равновесие и не упасть в снег. Когтистые металлические пальцы ловят ее за ворот, и плечи Арториаса снова подрагивают от смеха. – Врата готовы. Мерго наблюдает за ними с лёгким презрением, давая понять, где и как Арториас переступает границы, дозволенные нормами. Нэлиэл в присутствии рыцаря всегда ведёт себя странно. Его парадоксальная для Долины отзывчивость бросает мелкую пыль в глаза, после которой хочется верить, что все окружающие способны на такую же доброту. Нэлиэл прикидывает шансы того, что наставница улыбнётся ей на прощание или руины на её лице озарятся сомнением, скорбью по очередному уходящему послушнику, которого она выкармливала с мала. Но Мерго так же холодна, как Иритилл, и так же мрачна, как его глубокие подземелья. Она подталкивает Нэлиэл в сторону клириков, стараясь скорее разорвать их контакт с Арториасом. – Меня никто не придёт проводить? – Ты ждёшь, что сюда явится Понтифик? Девочка прячется за шторкой волос, и Мерго едва не приказывает Арториасу срезать это непотребство на её голове мечом. Она сурово смотрит на послушницу, и та наконец правильно понимает её взгляд и мелкой поступью семенит вперёд. Кожа на голове всё ещё хранит тепло латной перчатки. Это придаёт ей уверенности, хоть и не избавляет от нарастающей паники перед неизвестным. Сердце ускоряется тем сильнее, чем ближе Нэлиэл подходит к вратам. У самой кромки платформы удары оглушительно звучат где-то в глотке. Колоссальная энергия рунной машины разрывает ей кожу под одеждой, она ошарашенно смотрит на клириков, которые что-то говорят ей, но не понимает, что именно. Старший, и судя по всему, ответственный за перемещения, накидывает на неё тяжёлый фартук, похожий на доспех, и закрепляет наручи и поножи. Струйка крови стекает из носа и капает на непокрытую пепельную голову. Клирик раздражённо стирает её, а затем сует платок в руки Нэлиэл. Гул механизмов, разгоняющий аркан под дугами врат, похож на хруст трескающегося льда. На дугах появляются и исчезают руны в строгом алгоритмическом порядке, задающем координаты перемещения и расшифровывающем путь. Пока Нэлиэл вытирает нос, на платформу рядом заходят двое инквизиторов в чёрных мантиях и серебристых с позолотой масках на лицах. Они встают по обе стороны от неё, предвосхищая падение, и она в самом деле начинает падать, когда видит, как пространство вокруг рябит и искажается. Мир качается из стороны в сторону. Нэлиэл успевает только ухватить настороженный взгляд наставницы и тень Арториаса за её спиной, после чего пространство разрывается, и всё её тело насквозь, на выход, пробивает плотная масса энергии. Она кричит от боли и шока. Запахи Иритилла стираются. Стирается белизна Холодной Долины, лицо Мерго и шлем Арториаса. Всё, что её окружает – здания, люди, механизмы – вытягивается тонкими нитями куда-то в даль, разбиваясь на цвета, о существовании которых Нэлиэл даже не догадывалась. Все многообразие оттенков и структур проходит сквозь неё, или она проходит сквозь него. Аркан, не дающий телу расплавиться при прыжке, разбивает на атомы то, что было Нэлиэл в одной точке пространства, в Иритилле, а затем сшивает по атомам то, что стало Нэлиэл в другой точке пространства. В Конохе.

***

Нэлиэл широко раскрытыми глазами смотрит на поднимающееся из-за кромки невозможно зелёного леса солнце. Небо разбито кривой полосой на яркое рыжее пятно начинающегося дня и глубокую лиловую загадку неоконченной ночи. В нос бьёт чистый запах цветения и жизни.