Любовный мираж, или как Белый дом горел

Соединённые Штаты шагнул на каменную дорожку у сада. Лёгкая сентябрьская прохлада охватила его лицо, бледное от долгой дороги. Дорога в Париж была проста, в отличие от самого плавания через Атлантический океан. Чуть менее месяца понадобилось для этого. Повод был, конечно, переговоры о свободной торговле с Британией, против которого Франция собрал союзников для континентальной блокады. В честь неё сегодня и происходило мероприятие. США был приглашён в качестве гостя. При встрече Америка дважды упомянул, что не будет участвовать в этой авантюре, но ради приличия и отдыха, конечно, придёт. Что и случилось сегодняшним вечером. К мужчине подошёл лакей, сказал что-то на французском и пригласил гостя во двор. Проходя мимо, Штаты не мог не заметить аккуратный сад и беседку, рядом с которой выкопан аккуратный пруд два десятка футов в поперечнике. Всё это указывало на приличное расположение данного особняка, предназначенного для таких мероприятий, как праздничные балы. Снаружи музыка была едва слышна. Это было закрытое празднество, известное только небольшому кругу лиц. Лакей проводил гостя в вестибюль, спрашивая верхнюю одежду и задался вопросом, нужна ли помощь. Затем слуга пропустил юношу под руководством по лестнице, тихо шагая сзади чиновника. Он ещё раз спросил про помощь, увидев совершенно растерянное лицо гостя, но после «Non, merci» поспешно удалился. Не увидев знакомого лица, США растерялся — он не часто бывал в Европе, а на родине он никогда не проводил балов и на чужих он раньше не бывал, за исключением тех, что проводили при Британии, но с того времени много что изменилось, да и это были локальные, а не международные мероприятия. — Вообще-то, принято хозяину встречать гостей, пусть и опоздавших, — буркнул он. Штаты вздохнул и сделал шаг вглубь зала, как вдруг к нему подошёл слуга с подносом, на котором стояли неровно четыре бокала шампанского, явно их было больше, просто половину уже разобрали. Мужчина взял один из них и услышал, как его окликнули. — Amérique! — послышалось откуда-то из-за спины. США обернулся и проглотил воздух, из-за чего в груди стало на секунду больно. Он прочистил горло. Франция. Новая Франция, как неформально называли в разговорах. Он был красив собой: ростом чуть ниже шести футов, короткие светлые кудри, едва прикрывающие ушную раковину, светлая, почти белоснежная кожа лица. Его походка была наполнена лёгкостью, в нём были все повадки юной свободы, кою он обрёл и теперь использует сполна. Он подошёл вплотную к знакомому, снял лайковую белую перчатку с правой кисти и протянул американцу руку в знак знакомства. Штаты растерялся настолько, что чуть не протянул в ответ руку в перчатке, что означало бы неуважение к собеседнику. Юноша наклонился к Соединённым Штатам слишком близко и приблизился губами к уху собеседника. — Отойдём на разговор, — проговорил уже на английском языке француз, — буквально на пару минут. Штаты кивнул и вежливо двинулся за ним. Его взгляд скользнул по прикрытому волосами затылку. Опустил взгляд немного ниже к спине, вглядываясь в то, как растянулась ткань фрака на плечах, подчеркивая четкие пропорции фигуры хозяина особняка. Руки были сцеплены сзади, открывая разницу между талией (что была, к удивлению, несколько тоньше, чем обычно наблюдается у мужчин) и бёдрами, обтянутые белой тканью на вид не очень свободных брюк. Со стороны была бы заметна разница между походкой мужчин: США шёл быстро, пытаясь выровнять шаг в такт сопровождающего, а Франция делал шаги элегантно, словно шёл на красной ковровой дорожке. Америка рефлекторно сжал бокал в своей руке и слегка поджал губы. Они остановились в углу зала у шёлковых портьер, прикрывавших массивное окно. Француз сложил руки на груди и начал диалог. — Ты всё же приехал, — произнёс француз с восхищением. — Разумеется, ты же пригласил. Я счёл невежливым отказаться от твоего предложения, — он увидел ухмылку на лице собеседника и тут же осёкся. — Но это не значит, что я… — Но это ещё не значит, что ты участвуешь в блокаде, — перебил его Франция. — Не переживай, здесь рады и нейтральной стороне. США оглянулся и не заметил никого, кто мог бы представлять нейтральную сторону в войне с Британией. Из гостей Италия и Неаполитанское Королевство были зависимы от Франции, Голландия, недовольные Австрийская империя и Пруссия, которые здесь явно были по неволе, Российская империя и ещё пару тройку государств, вживую которых Америка видел впервые. Нейтральных среди присутствующих не было. — Не могу поверить, что такая юная республика, как ты, смог собрать столь большое количество союзников за малое время. — Прошу прощения, империя, а не республика, — подметил мужчина, — за четыре года, знаешь, тут много что поменялось. Штаты передёрнуло, как от удара током. Империя — пронеслось у него эхом в голове. Больше не республика. Больше они не дополняли друг друга, существуя отдельно от всех этих монархий. Теперь США остался один. — И ещё кое-что, — вывел из транса американца Империя, — я прошу тебя, не позорься и говори в присутствии других на французском. Английский, знаешь, здесь не приветствуется… — Как это?! Я же не могу свободно разговаривать на французском! — Тогда отвечай только тем, что знаешь, или молчи совсем. Да, лучше просто молчи. США хотел возразить, как вдруг к французу обратилась какая-то дама неизвестного происхождения. Вероятно, одна из служанок гостей. Внимание Франции тут же сменилось в другое направление. — D'accord. Amuse-toi bien, j'ai des choses à faire, — проговорил француз, переходя на родной язык. Америка вздохнул, наблюдая, как его собеседник уходит и сливается в толпе. Юноша ещё минуту раздумывал, что ему сказал Империя, собирая из воспоминаний обрывки уроков французского языка, и надеясь на память, которая запечатлела страницы из английско-французского словаря. Сложил в голове перевод из знакомых слов, но понял контекст фразы только тогда, когда Франция ушёл из его взора. Он глотнул шампанского и почувствовал лёгкую горечь на языке и жжение в горле. Более правильным решением было бы пригласить какую-нибудь даму на танец, но сколько бы Штаты ни думал, всё никак не мог вспомнить предложения на французском, так что эту идею он почти сразу же выбросил из своей головы. Взгляд был прикован к убранству зала: высокие потолки, внушительного размера окна, выходившие в сад. Помещение было огромным — не меньше сорока шагов в длину и около двадцати в ширину. Снаружи уже давно смеркалось, поэтому люстры со свечами всё больше отдавали свой тёплый свет. Кремового цвета колонны в углах не оставляли ни капли сомнения о красоте данного зала. Паркет оставлял тихое эхо от каблуков и сапог гостей. США даже не заметил, как опустошил бокал с напитком. К его удивлению, шампанское далось довольно легко, скорее всего это было вызвано приоритетами у парня к более креплёным напиткам, так что он практически сразу взялся за добавку, встретив в центре зала слугу. Немного отойдя в сторону, дабы не мешать присутствующим в танце, американец заметил среди них Францию, танцевавшего в паре… с мужчиной? Стоит заметить, что не он вёл этот танец, а его партнёр, коим оказался Российская империя — практически сосед! Но даже глядя на этот дуэт, США не мог оторвать глаз. Они двигались неоднородно в танце — было заметно, что ведущий партнёр был заметно старше и грубее в своих движениях, нежели гибкий и юный француз, который извивался и принимал любые положения тела, удобные партнёру, учитывая разницу в росте в чуть больше фута. Думая об этом, Штаты резко вдохнул сквозь зубы, сжимая в руках бокал. Он тут же избавился от навязчивой мысли, вероятно, алкоголь уже начал действовать, хотя он выпил всего ничего, да и, по правде говоря, Америка не был одним из тех людей, которых было легко привести в уязвимое состояние парами бокалов вина. По словам хозяина поместья, ужин подавать не будут, поскольку мероприятие не было привычным для гостей балом. Однако закуски подавали вместе с напитками, которые со временем становились солиднее и крепче. Американец выпивал одно за другим до тех пор, пока в голове не стало совсем мутно. Сквозь туман сознания он услышал совсем близко чужой голос. — Veux-tu danser avec moi? — юноша протянул руку Америке. Сам не зная почему, ведь США был довольно плох в парных танцах, особенно в состоянии алкогольного опьянения, он согласился. Обычно вальс двух мужчин не принимался в обществе, но это Париж Новой — красавицы — Франции: здесь разрешено даже то, на что в законах монархий ставили грубый крест. Они встали близко друг к другу. По положению рук Империи Штаты понял: вести придётся ему. Первые па дались с трудом. Замешкались оба: США — потому что не мог вспомнить правильные движения, а Франция — потому что не мог подстроиться под партнёра. Но они быстро адаптировались в темп музыке. Следующие па давались легче. Было непривычно, не так, как с дамой. Америка чувствовал, что разница в росте слишком небольшая, чтобы партнёр не смог бы адаптироваться и вежливо отставить Соединённые Штаты. Однако, вспоминая пару, танцующую полчаса назад, мужчина понимает: француз подстроится под любого человека, будь он карликом, гигантом или с умственной отсталостью. Это было не как раньше. Как раньше? О, верно, они танцевали раньше. Это была их первая встреча. Тогда всё вокруг указывало на контроль, смешанный с наплевательством. Казалось бы, что одно не может существовать с другим, однако это была северная Америка шестидесятых годов. Территория, колонизированная Британией — вечным врагом. Тогда США имел совсем другое имя, а французская королева ещё не была казнена на площади Революции. Это был момент, когда королева под истерики своего дитя, которое знало, что потеряет брата в этом конфликте, привела его вместе с ней на территории нынешних Соединённых Штатов, оставляя его там на время переговоров, сколько бы оно ни просило увидеть брата. Тогда впервые на балу Америка увидел её: красавицу с длинными натуральными (несмотря на моду на парики) волосами, небольшим ростом и миловидным лицом. Она идеально излагалась на английском языке. Мадемуазель часто то хрипела, откашливаясь, то визжала, но на танец согласилась. Она была настолько красива собой, что в душе американца поселилось тепло. Ему было около пятнадцати или шестнадцати лет, ей — слегка меньше. Они двигались аккуратно, стараясь сократить по времени танец. Так почему же она? Королева была немного ошеломлена тем, что её наследником являлся сын, а не дочь. Дочь для неё была более выгодным вариантом: её нельзя было убить на войне, можно было отдать замуж за богатого мужчину, да и психологически с дочерью было бы проще, нежели с сыном. Королевство с детства одевала сына в юбки, обучала ведомой партии в вальсе и этикету, утягивала талию корсетами с раннего возраста. Это объясняет некоторые женские повадки у Республики (о, прошу прощения, Империи). Из воспоминания США выбил лёгкий толчок в спину. Молодая особа австрийского происхождения, разгорячённая танцем, слишком сильно покачнулась назад, толкнув американца лопаткой в спину — этого было достаточно для того, чтобы он, запутавшись в собственных и партнёра ногах, невольно поддался вперёд, потеряв всякое равновесие. Франция ошеломлённо ахнул, вцепившись рукой в рукав партнёра. Ещё секунда — и они уже рухнули на пол. Средь зала, полного гостей! Какой стыд! Штаты уткнулся носом в чужую щёку, чувствуя мягкую кожу и чужой запах, но быстро отстранился, вскочив на ноги столь резко, что помутнело в глазах. Столь мимолётное прикосновение оставило свой эффект, однако мужчина свёл это на действие алкоголя. Дама удивлённо вздохнула, тут же остановив танец с партнёром. — Je vous prie de m'excuser! Oh, ma maladresse! — извинилась девушка и тут же отошла от места происшествия. Франция поднялся через несколько секунд, поправляя фрак. Он сказал что-то на французском — США не понял — и повертел суставами правой руки, которую рефлекторно подставил под себя при падении. Нельзя сказать, что это было одной из причиной начинать заканчивать мероприятие, но остался неприятный осадок. Время уже почти было за полночь, поэтому было принято решение распускать гостей. Те, в свою очередь, передали благодарность (даже сквозь зубы) хозяину. Небольшая неловкость с верхней одеждой, да такая, что самому Франции пришлось помогать лакеям с выдачей одежды, выслушивая ругательства на различных языках: от русского до немецкого. После небольшой суматохи США начал понимать, что лакей задерживается. Помещение после бала казалось ещё больше, чем прежде. Запах сменился на послепраздничный. Соединённые Штаты стоял у дверей, наблюдая, как в главном зале задуваются свечи, открываются окна, прибираются неприятности. Напряжение начало нарастать, когда слуги закончили с уборкой и удалились вглубь здания. Француз подошёл сзади и положил руку на плечо знакомого. — Быть может, останешься? Я распоряжусь приготовить комнату, — его взгляд был устремлён в чужие синие глаза. — Тем более, ты только с дороги и, вероятно, голодный. Да и, что уж врать, ты же не за весельем сюда приехал, верно? Американец дёрнулся, резко обернувшись. Он действительно приехал в Париж не за весельем, даже не за переговорами, а за ним. Он хотел его увидеть вживую ещё раз. Хотел пережить с ним ещё одну ночь. В первую очередь, он надеялся на этом балу с ним поговорить. — Мне бы хотелось поговорить с тобой, с твоего позволения, разумеется, и взглянуть на Новый Париж. — Прогуляемся по Парижу мы утром, а сейчас будет ужин, и, если успеем, сон, — голос Франции оживился. — Готовься к возможной бессонной ночи, mon cher. — «И я не спал два дня и две ночи, чтобы в бреду увидеть твои глаза…», — томно проговорил США, следуя в темноте за французом. — Здорово сказано. Кто написал? Америка прыснул, слегка улыбнувшись. Цитата была из ниоткуда. Чистейшая импровизация. На вопрос юноша не ответил. Он действительно не спал вторые сутки. В помещении раздавались тихие стоны каблуков по паркету, скрипы, делающие молчание слишком напряжённым. Франция открыл дверь в гостевую комнату, жестом приглашая знакомого внутрь. Покой находился близ праздного зала на втором этаже — это указывает на статность гостя. Однако Штаты был бы не против быть и вне этих монархических традиций. Комната имела привлекательное, почти роскошное убранство: в центре помещения стояла постель, идеально убранная в шелка, две высокие подушки (что, впрочем, было бы лишним, учитывая годами выработанную привычку спать в любых положениях и в любом месте, а на кровати — без подушек), камин уже разгорался, поскольку ночами в Париже бывает холодно. Он отдаёт нужный свет и тепло. Американец на секунду задумался: слуги так быстро приготовили комнату? Или Французская империя, заведомо зная, что собеседник останется, дал приказания заранее? Из мысли его вытащил француз. — Стоит сказать, это слегка неприлично начинать трапезу в гостевой комнате, — он обвёл кончиками пальцев угол стола. — Однако здесь остались лишь мы вдвоём и, конечно, слуги. Так что же нам запретит ужинать прямо тут? Присаживайся, будь добр. — Выглядит, как свидание, ты знаешь, — США присел на один из свободных столов, усмехаясь своему замечанию. — Я бы сказал, неформальная встреча. Тем более я слышал, что у вас в Америке худо с новостями, хотелось бы оповестить. Француз сел напротив, сплёл пальцы рук и облокотился щекой на свои руки, показывая на вид весьма вызывающую позу, кою в кругах аристократов обычно не используют. Америка улыбнулся, вглядываясь в привлекательную фигуру перед собой, и эта лёгкость в каждом его движении показывала ту сладкую, недосягаемую свободу. Соединённые Штаты знал, что последние новости почти всегда касались Франции, его амбиций и линию побед, которая за три года ни разу ещё не прервалась. Довольно странная ситуация: казалось, что им следовало бы завести разговор о свободной торговле, зачем Америка и прибыл, собственно говоря. Визит в Париж должен быть кратковременным, поскольку помимо нескольких дней в самой столице нужно было пережить ещё около месяца пути на родину. А значит времени на культурное просвещение довольно немного. Через десять минут подали горячий ужин. — Когда у тебя отбывает корабль? — Через три дня вечером, — проговорил Штаты, поправляя чёлку, — во всяком случае, я бы не хотел тратить это время на бестолковую болтовню. Франция усмехнулся в бокал, поднося его к губам, хотя вина он не глотнул. На его губах остался лёгкий бордовый оттенок, блестящий при свете пламени свечи. Мужчина провёл языком по смоченным напитком губам. Это выглядело, как намёк, однако, что уж говорить, любые действия со стороны Империи выглядели, как намёк. — Что ты, mon ami, это вовсе не пустая болтовня. Ты же хотел поговорить со мной, ведь так? Америка виновато улыбнулся. Да, он хотел бы с ним поговорить. Извиниться за все те войны, за свою трусость (или мысль на холодную голову), за то, что он доставляет французу так много неудобств. США взял в руку бокал, покрутил в руках, любуясь, как свет от свечи нежно обволакивает хрустальный объект антиквариата. В конце концов, преподнёс к губам и глотнул напитка. Однако продолжать употреблять алкоголь бы не стоило, особо после мероприятия, где он самый популярный, желанный и от этого не менее важный элемент праздника. — Cependant, je préférerais avoir une conversation dans une autre langue. — Проурчал что-то и сидит довольный… — американец тихо вздохнул, ловя себя на мысли, что совершенно не может перевести сказанную Францией фразу. — Я не понимаю. Будь он менее пьян, чем сейчас, он бы однозначно понял, пусть и не сразу. Потребовалось бы добрые несколько минут для того, чтобы разобрать некоторые слова и сложить их по смыслу в целое предложение. Французский язык для него был сложен, хотя он и пытается учить его уже на протяжении не одного десятка лет, он всё ещё не может свободно на нём излагаться. Французский язык давался Штатам с трудом. Долгие годы изучения не давали нужных ему плодов, а говорить на французском, если не обязательная, то определённо важная часть во внешней политике современного времени. Стоит сказать, что он несколько сложнее родного для Америки английского или испанского языка. В широких кругах говорить на английском в Париже было весьма опасно. Не все жители отличали британского акцента от американского, хотя и различаются они несильно: во время международных мероприятий, например, этот же бал, было бы неприятностью, разговаривая США исключительно на английском в беседе с любым из иностранных гостей. Французский язык сложен в обучении. Артикли необходимы, а каждый из предметов, не зависимо от его материальности и одушевления, имеет свой род. Особых правил в этом нет, нужно лишь запоминать. Многочисленное количество спряжений глаголов, которые для англоязычного человека могут быть слишком сложны для запоминания из-за их многообразия. И, о, Боже, произношение. Вечные проблемы с тем, как слова правильно записывать, при этом произносить их совершенно не так, как они на самом деле написаны. Француза из круга лиц можно узнать по акценту: это особое произношение звучит, как лёгкий влажный кашель с насморком. Ошибиться в произношении несложно, ведь стоит только случайно сказать за место одного слова слегка похожее, но имеющее совсем другое значение — и всё предложение приобретает совершенно иной смысл. А ещё французский язык звучит слегка неприлично. Но, нет, не слегка. Писатели называют это языком любви, но со временем из этого вытекает фраза «без похоти любовь невозможна». Они, впрочем, будут правы. Этот язык звучит слишком по-кошачьи для объявления войны, но слишком грубым для признания в платонической любви. Но тогда, спрашивается, зачем США французский язык, коли он не может его выучить? Ответ на этот вопрос можно найти, выйдя на улицы Парижа, где полиция задерживает гражданина, который говорил на английском языке в открытом обществе. О, нет, что вы, за язык здесь не ведут на гильотину, как описывают современники. Но подозрение в шпионаже определённо остаётся, а люди, как было сказано ранее, здесь совершенно не способны отличить американского от британского английского языка. Слушать то, как этот язык звучит чужими устами и подсознательно желать слышать эти же слова лично шёпотом у уха. Франция был красив и нагл. И, казалось бы, как такой юноша мог покорить сердца монархий. Но покорил. И не только монархий. Франция был самодостаточен, умён и, что важно, юн. Он действительно был умён не по годам, а также достиг пика своей красоты, что отлично гармонирует с его взрывными амбициями взять под контроль Европу и насолить опытному Британии, который был исторически признан врагом для Франции и США. Поэтому француз нашёл в себе возможность привлекать других людей внешне, давая себе непременную туристическую популярность, а его культура внедрилась в другие страны, с корнем поселившись там. И, о, внешность. Позволю себе повторение, но Французская Империя был красив. Как фарфоровая кукла: бледная кожа без единого рубца, одежда, идеально сидящая на его теле, волосы, которую придали новую моду, отказавшись от париков. Любая его поза выглядела по-новому вызывающе. Но это было шоком для другим. И восхищением, что Новая Франция оказалась действительно красивой. То, что раньше бы прозвали кошмарным развратом, сейчас является в порядке вещей. Поэтому француз сейчас и позволяет жестикулирует, громко выражается и в перерывах смеётся так, что живот приятно треплет. Он был красив. В своей несколько андрогинной внешности, в гибкости и лёгкости. Возможно… Из мыслей юношу выбило следующее: — …и тогда я сказал ему: «Если ты думаешь, что можешь войти просто так, тогда ты, друг мой, сильно ошибаешься», — процитировал Франция, затем резко сделал паузу, когда заметил, что собеседник не был увлечён разговором. США поперхнулся вином. Он упустил контекст. О чём они вообще говорили?! Какое «войти»?! Куда?! Он понял, что совершенно не слушал последние десять минут монолога француза. Верно, так и было. Штаты глядел на его жестикуляцию и подметил для себя гибкость чужих рук, словно он был ещё моложе, чем на самом деле. Империя то и делал, что позволял себе некоторые вещи, которые в приличном обществе бы не позволили. Он постоянно позволяет себе разврат. О, прошу простить, не разврат, а свободу. Свободу при друзьях говорить прямо, свободу показывать себя с любой стороны, свободу быть эталоном красоты и свободу быть тем, на кого хочется равняться. США не признавал этого, но подражал ему. Он хотел быть им. Хотел так же свободно разговаривать со всеми, не пугаясь сказать лишнего. Хотел не чувствовать вины перед Богом за свои деяния. Хотел… Мысль резко оборвалась вопросом Франции. Улыбка с лица Империи спала, и он взглянул на собеседника с некой тревогой. — Ты выглядишь не очень хорошо, — Франция наклонил голову вбок. — Может быть, тебе стоит отойти ко сну? Зря я, наверное, так тебя загрузил… — О, что ты! Конечно, нет! Я просто задумался… Душно здесь. — Так выйдем же в сад! С этим предложением француз встал из-за стола, жестом указав следовать за ним. На его лице снова сияла улыбка. Соединённые Штаты встал со стула и почувствовал лёгкое головокружение, ногой он случайно столкнул пустую бутылку из-под вина. Он взглянул на стол — и вторая была на исходе. И когда они успели выпить? Почему француз выглядит свежим, а Америка уже на ногах держится с трудом? Ответы на эти вопросы американец так и не нашёл. Они вышли в сад. Такой красоты Штаты, кажется, не видел очень долгое время. Его взгляд устремился к пруду, рядом с которым стояла небольшая беседка, куда юноши и направились. Лунный свет падал на землю, заставляя тени от деревьев тихо мелькать на заднем плане. По приходу в беседку, США почувствовал тепло чужого тела: Франция подошёл слишком близко к знакомому. От этой близости Америка немного растерялся. Он напряг ноги, чтобы не дать себе воли сдвинуться с места. Как вдруг Империя резко отпрянул со словами: — Догонишь? И с тихим хохотом скрылся за стволом ближайшего дерева. США, не отдавая себе отчёта, рванул за ним. Он видел мелькающие тени и путал их с тенью ловкого француза. Американец спотыкался, чуть ли не падал, но ему не удавалось поймать этого шустрого юношу. Каждый раз, когда между ними было расстояние вытянутой руки, Штаты протягивал руку и тут же со свистом хватал воздух. Стало жарко. Он это свёл к реакции резкой физической нагрузки и алкоголя на организм. Стоит сказать, он практически не ошибся в собственных убеждениях. В конце концов они оба выдохлись, и Франция позволил себя поймать в той же беседке, где всё и началось. США притиснул француза к перилам, обхватывая их вокруг собеседника, и тихо рассмеялся. — Попался! — проговорил он, чуть ли не задыхаясь от интенсивной и резкой физической нагрузки. Франция покачал головой и пытался ускользнуть, но в ответ на это незамысловатое действие его лягнули ногой. Юноша растерялся на пару секунд, прежде чем вскочить на перила, притянуть американца к себе и… поцеловать. Штаты почувствовал, как этот поцелуй ударил в голову сильнее, чем алкоголь. Он неосознанно сделал полушаг вперёд (однако, казалось, куда же ближе) и обхватил собеседника за талию, слегка наклоняясь вперёд, заставляя француза склониться назад. Это было чревато его падению, но США об этом не думал. Всё застыло в этом моменте. Здесь и сейчас. Америка подался ещё ближе, прижимаясь к чужой груди своею, и почти сразу же Франция в ответ на это опустил руки и отодвинул голову, заставляя разорвать поцелуй. Штаты неосознанно слегка потянулся головой вперёд, что указывало на явное нежелание останавливаться. — Ну всё-всё, прекращай эти бычьи нежности. После этих слов француз спрыгнул с перил и направился в сторону особняка. — До утра, Америка, выспись хорошенько, — последнее, что услышал Штаты, прежде чем остаться один с растерянностью и помутнённым от алкоголя сознанием.

***

— Ну, что же… — француз оторвался от перил моста через Сену и повернулся к США. — Поглядишь на Париж? — Взглянем на то, как здесь всё изменилось. Империя усмехнулся. Без предупреждения он резко повернулся и направился вдоль моста к другому берегу. Штаты двинулся за ним. На левом берегу реки был латинский квартал, он знатно отличался от правого берега, поскольку именно там находится та масса жителей, которую знать называет «вторым сортом». Здесь было грязно, гораздо хуже, чем на правом берегу, но Франция решил, что Париж не ограничивается одной Площадью Революции, и стоит показать всё, каким бы этот город ни был. Сейчас тут полно народу, основная масса — обычные рабочие. По правую руку от Америки был старый дом, странно отличающийся от других на этой улице. — Странное сооружение. — выдохнул США, увидев, как из него выходит дама, рассматривая потрёпанную бумажку в своих руках грязно-белого цвета. — Это бордель, не обращай внимания. Здесь не велика редкость увидеть и такое. Америка поджал губы и тут же устремился вперёд за собеседником. Какой срам! Для его пуританских взглядов увидеть такое было приравнено публичной порнографии. Девушки простого происхождения вынуждены становиться билетёршами, ну что за разврат! Стоит сказать, несмотря на все проблемы левого берега Сены, правый берег компенсировал весь ужас простой рабочей жизни. Рю де Риволи была пропитана дорогими кафе, отелями и роскошными зданиями. Лувр выглядел шикарно, пусть и несколько потрёпанно, но внутрь они не зашли: не было времени. Они прошлись по посту до Сите, где стоял храм, который недавно только хотели превратить в большой склад, а все колокола его были сплавлены. — Мы думаем его снести, только глаза мозолит этот храм. Ты знаешь, когда я вспылил с католицизмом, я вообще хотел его сжечь. — Я понимаю, но ведь религия — это не всегда плохо. Франция остановился у моста и резко обернулся. — И это мне сейчас говорит жертва религиозного фанатизма? — француз усмехнулся, облокотившись на перила моста. — Не верю ни единому твоему слову! Этот молодой человек на фоне зеленоватой воды Сены казался живым воплощением красоты. Поднялся лёгкий ветер, который затрепетал в волосах юношей, позволяя аккуратным кудрям развеваться на лёгком ветру. Это зрелище навсегда останется в памяти Соединённых Штатов. На фоне француза Америка выглядел каким-то бледным. Он не носил шикарных камзолов и не выделялся из толп обычных представителей дворянства (однако, пусть оно и было запрещено, аристократия всё равно выделялась средь граждан). Волосы всегда аккуратно перевязаны тёмной лентой, а в распущенном виде они лишь едва касались плеч, что не позволяло завязывать передние пряди, и они небрежно выбивались из всей копны волос. Стоит сказать, ростом он был немного выше среднего — около шести футов. Франция был ниже него на три дюйма, но всё равно сохранял власть при разнице в росте. Для США он был именно тем, с кем хотелось разговаривать. Именно тот, кто достоин революции. Именно он. Париж являлся главным туристическим и культурном местом в мире уже на протяжении многих веков. В летнее и раннее осеннее время погодой преобладает ясность. Но главная красота города раскрывается в вечернее время при закате. Дороги и здания загораются тёплым светом зари. Но если говорить о Париже, как личности, то он всегда был несколько безумен в своих интересах. Он лично присутствовал на казни Королевы, когда та, обессиленная и худая, провожалась сыном на эшафот. В его лице была растерянность: не все его люди видели в той казни особый смысл. Французы не были готовы к переменам такого радикального метода. Дома жглись. Ещё будучи республикой, Франция обещал не возвращаться к монархическим повадкам, даже если за это придётся поплатиться головой. Что же, он солгал. Так нагло и безнаказанно, словно это было его постоянным делом. Это не была ложь во благо. Он и сам не был уверен в своих словах, но так или иначе слова своего он не сдержал. Республика сменилась империей. Осталась с прежним вождём, только теперь его принято называть императором. Соединённые Штаты не видел в Франции империю. Он был, как и США, рождён республикой, а как гласит пословица: «Нет места лучше, чем дом». Погода в Петербурге стояла пасмурная. На дворе был уже октябрь. Прошло около месяца после посещения России Парижа. В это же время Британия отправился в Петербург. Встреча была запланирована ещё в августе, а с учётом потерянного времени в дороге, раньше встретиться они не могли. Путешествие из Лондона в Петербург заняло около месяца. Российская империя был приглашён по переписке почти сразу после заключения Тильзитского мира — в июле это было. Письмо было получено лишь в августе, а сообщение об этом Британии было написано почти сразу же, если не в тот же день. Через несколько дней он отправился в Париж, дорога заняла две недели, мероприятие состоялось в сентябре. В это время письмо достигло Лондона, и через неделю Британская империя отбывает в Петербург. В то же время приём в Париже оканчивается, и Россия возвращается на свою территорию. Дорога в Петербург заняла ещё две недели. Британия прибыл несколько позже: за счёт недавней августовской ситуации в Дании, путь предстоял сухопутный через Гамбург (это, впрочем, так же потрепало нервы, пришлось дать взятку, чтобы пересечь границу). Это заняло ещё около трёх недель. Так или иначе, встреча была осуществлена в десятых числах октября. Камин разгорался алым пламенем. В кабинете было тепло, почти жарко, что контрастировало с холодом снаружи здания. Российская империя сидел, попивая горячий чай из блюдца. Соединённое Королевство стоял у подоконника лицом к окну. В стекле слабо отражалось его нахмуренное лицо. Рассказ о мероприятии его не приободрил, а совсем наоборот — унизил. Он всегда был убеждён, что с него будут брать пример, или же вовсе будут равнодушны. Но как показал сентябрь, это вовсе не так. Это мероприятие было посвящено его экономической изоляции в Европе. Из-за ненависти к Британии был устроен целый праздник! И это можно считать достижением во внимании к персоне! Британская империя слушал монолог собеседника, но ничего из сказанного он не нашёл информативным. — Это всё? — деловым тоном спросил Британия. — А что ты хочешь ещё услышать, мой друг? Я рассказал тебе всё в мельчайших подробностях, — Россия отхлебнул чая и тут же чуть не поперхнулся, вспомнив. — Вот, что я забыл упомянуть! Там была твоя бывшая колония. После этих слов Британская империя вздрогнул, резко обернувшись. Его лицо тут же приняло эмоцию подлинной злости. — Тринадцать колоний?! — Соединённые Штаты Америки, если быть точным, — Империя поставил блюдце и чашку с чаем на стол. — Да, он был там. Официально — как нейтральное лицо. Но я бы на его месте не приезжал. Хотя, быть может, у него была политическая причина заскочить в Париж, но этого я сказать не смогу, увы. Британия сжал подоконник сильнее, глубоко вздыхая. Он тут же утихомирил свой гнев. Его ещё не может догнать стадия принятия того, что всего тринадцать лет назад эти две республики — тогда ещё республики — шли бок о бок. — Успокойся, друг мой, это всего лишь дружеская встреча. Насколько мне известно, он не был настроен против тебя. — Я считаю, что тебе стоит припомнить твой вклад в американскую революцию, Россия, — прошипел Империя, показывая своё недовольство. Россия расхохотался, махнул рукой, едва не задев чужую чашку с напитком. — Каюсь, грешил, но Боже, прости, — он томно вздохнул, подпирая рукой щёку, — с каким удовольствием я это делал… Британия снова грозно обернулся на своего собеседника. Российская империя что-то пробормотал на русском, затем замолчал полностью, смотря на то, как его формальный враг пристально смотрит в окно. — Знаешь, что заставляет юнцов идти до своей цели? — тихо проговорил Британия. — Чувство безнаказанности? — Вкус победы. Он берёт вас один за другим. За четыре года не проиграл ни единой войны. Надо таких, как он, на место ставить. Мы же все в своё время были такими же молодыми, амбициозными… Империя тяжело вздохнул, пытаясь проглотить ком тревоги, застрявший где-то в горле. Он не может решить: сплюнуть его или сглотнуть. — Империи падут одна за другой. Рано или поздно они и до нас доберутся. Нас заменят юнцами. С новым взглядом на жизнь и политику. И что тогда? Великобритания махнул рукой у горла, слегка преклонив её вбок. Виселица. Гильотина. Четвертование. Так или иначе, республики погубят старый порядок, тогда начнётся новая эпоха. И до этой эпохи ни одна монархия не доживёт. Все они думают, что порядок можно перекроить, как ветхую книгу. Убить королей, нарисовать новые границы. Но что же в итоге? Те же войны, та же жажда крови и вечный людской голод, только под другими флагами. Эти новые республики — молодые, совсем ещё дети, которые даже представить не могут, с чем они столкнутся в дальнейшем. В глубине души они хотят те же достижения, что и мы, которые добивались этого потом и кровью. Они говорят о равенстве, но жаждут отхватить лакомый кусочек территории у своего соседа, убивая тысячи своих и чужих людей. Как смешно. И в скором времени эту участь примут на себя и Британия, и Российская империя. Россия откинулся на спинку стула, прижав большой и указательный палец ко рту — задумался. — Я бы на твоём месте поглядывал за океан. Чёрт его знает, к чему приведёт этот детский дуэт. — Я тебя умоляю! — Соединённое Королевство расхохотался, оборачиваясь к собеседнику. — У него не хватит смелости примкнуть против меня, да и я наслышан о Квази-войне, у них сейчас отношения, скорее, нейтральные, нежели союзнические и тем более дружеские. Россия хмыкнул. А ведь действительно. Это звучало смешно. Британия сильно ошибался в своих словах. Но об этом, мой дорогой читатель, сильно позже…

***

Таверна в Олбани сегодня была наполнена проходимцами, которые глотали дешёвый бренди джиллами за пару центов. Вся эта официальность на переговорах заставила двух парней принять решение о неформальном завершении в таком заведении. Отдаться разговорам и ностальгии, как братья, хотя они не были связаны ни кровью, ни историей, за исключением общего опекуна. Канада рассказывал истории с портов по берегам его территории. Америке было тяжело принять, что они всего каких-то пару часов назад спорили о границах, говорили о лоялистах и долгах, а теперь, как ни в чём не бывало, выпивают вечером в одной из таверн Олбани. Портвейн только развязывал язык. Со временем напряжённость и вовсе пропала. — Кстати о Европе, — Канада поставил стакан на стол. — Недавно на мою территорию ступил Франция и куча эмигрантов оттуда. Я прогнал их, не хочу проблем. Я вообще не хочу иметь с этим человеком ничего общего. Особенно после казни матери. Революция эта… — В каком смысле? — юноша немного не понял контекста. — Не смей мне лгать, тебя же он пытался втянуть в эту революцию. Вот и сейчас его жители бежали ко мне, надеясь избежать террора. Что мне, что отцу революционные вопросы сейчас ни к чему. Канада знал, что француз надеялся на поддержку американца в революции, которая мешала Британии. Отрицать это было бы бессмысленно. — Постой, я тебя прерву, — Соединённые Штаты качнул головой. — Что значит «он»? Колония растерялся. Изначально он подумал, что не понял лингвистической шутки, поскольку, несмотря на почти тридцать лет изучения английского языка, он не до конца понимает английские, а тем более американские лазейки языка. — Что ты имеешь в виду? Франция — мой брат родной, — парень теряется, постукивая пальцами по стакану. — Я правда не понимаю, о чём ты. США, кажется, протрезвел за считанные секунды. Он и подумать не мог, что та мадемуазель с бала, дочь Королевства, оказалась не дочерью и совсем не мадемуазелью, а мсье. Да, они вели личную переписку уже несколько лет, но в их письмах не было ничего, что указывало на пол получателя. Стоит отметить, что переписка велась исключительно на английском языке, который не включал в себя спряжения глаголов по родам, в отличие от французского, где глаголы в прошедшем времени действительно дают знать о человеке. Америка почувствовал, как желудок неприятно скручивается. Осознание того, что он обращался с мужчиной, как с дамой, делает его уязвимым и абсолютно потерянным. Он знал, что у Канады есть брат, но он не знал, что это Франция. Он, впрочем, не мог понять, почему он был вынужден притворяться дамой. Прихоть матушки? Это Штаты мог понять: он сам рос в условиях вечного контроля и безумных идей набожного британца. Он даже мог понять почему. Понять не может зачем. Он почувствовал, как его скулы свело, а во рту появился кисловатый привкус. Понимает, что отсчёт идёт по секундам и выскакивает из помещения на улицу, опрокидывая голову за перила в сторону кустов. Содержимое желудка быстро опустошилось, оставив после себя неприятную горечь во рту и мелкую дрожь по всему телу. Он чувствовал себя обманутым. Собой или им — это совершенно иной вопрос. Чуть позже в том же девяносто четвёртом США и Франция встретились у берегов порта Саут-стрит на территории Соединённых Штатов. Франция был другим. Молодой человек пропах кровью и солью, мягко представился и, не преклонившись, протянул руку в знак приветствия. — Рад встрече, Америка, — Франция слегка улыбнулся. — Республика Франция. США в удивлении расширил глаза, внутри пробежала искра, как по фитилю от взрывчатки. Затем удивление на его лице сменилось улыбкой. Штаты был рад презенту новой европейской державы на своей территории. Союзника. Друга. Почти брата. Две республики. Одни на весь мир. Вдвоём против всех. В тот вечер было прохладно, весьма холоднее, нежели всю прошлую неделю. Весна не проста в своей натуре. У парней не было ни денег, ни вопросов. Три ливра, восемнадцать су, два доллара. И того около девяти ливров и шести су. Этого хватит примерно на ночь в комнате дешёвой гостиницы Нью-Йорка. По дороге они покупают бутылку ржаного виски, от которого дерёт горло и болит голова, и буханку хлеба. Хозяйка дома вежливо пустила чиновников в дом, даже не расспрашивая о том, почему они, при шпагах и в мундирах, такие неотёсанные. Им было плевать не мнение окружающих. Франция лишь заходит в комнату и, шатаясь и смеясь с бутылкой виски в руках, захлопывает дряхлую дверь и прижимается к ней, едва не рухнув на пол. Америка в это время уже сидел на кровати, хохоча во весь голос. Всего пару часов назад они совершили грязный и непростительный грех, за который Остров Альбиона поднял бы на них шпагу. Да что там он, сам Бог бы послал вариться в вечном адском котле. Под вечер верхняя одежда была нелепо скомкана в углу комнаты: сил после дневной ходьбы по городу не было, а алкоголь только приближал усталость. Они вдвоём завалились на жёсткий матрас в углу комнаты, куда еле втискивались вдвоём. Республики. Новый порядок. Франция почти сразу же утонул в объятиях Морфея. США же остался лежать на спине, томно смотря на серый в пятнах копоти потолок. Комната была маленькая, в одно окно. Смердело чем-то кислым: эту комнату не проветривали. Стол, стул, матрас — а больше ничего и не нужно. Окно продувало, заставляя их жаться друг к другу. Наверное, не стоило раздеваться. Америка случайно коснулся ребра знакомого, поднимая руку, чтобы убрать щекочущую нос чёлку. Мышцы под пальцами сократились, Франция слишком чувственно отреагировал на простое касание через ткань нижней рубашки. Он нервничает. Штаты прошёлся рукой ниже — к боку, проводя выше по изгибу талии к грудной клетке и слегка опустив руку. Чужое сердце билось громко и часто. Волнение даже во сне. США наконец отрывает руку от чужого тела, наконец приводя свои волосы в порядок. «Интересно, — думает Америка. — Я сейчас перед ним такой же?». Он тут же отгоняет эту мысль. Почти сразу жалеет о прожитом дне. Зря это всё. Зря. Теперь тепло чужого тела сменилось кошмарным холодом, которое обожгло с головы до пят. Паника усилилась утром, когда Франция попросил о помощи в войне с Британией. США сильно растерялся. Француз даже не просил, а требовал военной помощи и официального союза, коего договор от семьдесят восьмого года не гарантировал. — Не… Нет-нет-нет… — Штаты помотал головой. — Я не готов… Меня же разгрызут, а косточки зароют где-то близ Ла-Манша! — Почему нет? Вместе мы сила! — Республика всплеснул руками. — Ты только представь: власть народу, больше никакого самодержавия! Люди будут сами в праве выбирать своего правителя! Это же цепная реакция — ты, я, Испания, Россия, Италия! Все мы станем одним целым! Британия наконец получит по зубам, а в мире начнётся новая, современная эпоха! Больше никакого контраста меж аристократией и обычными рабочими! Отмена рабства! Власть будет наша, а не короны! Ну же! Вдвоём против всех! Франция подошёл ближе и взял руку США, прижав её своими ладонями. В его глазах сверкала надежда. Та неуклюжая надежда изменить ход истории. Америка поджал губы и сделал неловкий шаг назад. Он покачал головой. — Прими мои извинения, но я откажусь, — Соединённые Штаты отвёл взгляд в левый нижний угол. — Не такой ценой. С лица француза исчезла улыбка. Он нахмурился, делая шаг назад. — Вот, значит, как… — его голос приобрёл серьёзность. Он тихо добавил: — Traître… — Что? — Предатель! — сказал Франция уже громче, срываясь на хрип. — Ты хоть представляешь скольких жертв насчитано с этой революции!? Что мои люди последние гроши тратят на кусок хлеба?! Ты мне жизнью обязан! Ради чего всё это?! Ради того, чтобы ты сбежал, как последний трус?! Ты решил наблюдать за тем, как меня режут, как люди пытаются меня растоптать! Моя мать влезла в долги, чтобы тебя, ублюдка, на ноги поставить! И чем ты мне за это платишь?! Плевком в лицо!? Спасибо, Америка, хоть за это! Штаты поджал губы. Франция ошибался, не ему США обязан жизнью, а его покойной матери, которую он собственными руками лишил головы ещё год назад. Но у него не хватило сил сказать французу об этом. Американец лишь глубоко вздохнул и успокоил себя, пробормотав лишь одно слово: — Уходи. Он сделал шаг назад. Запах соли, что стоял здесь веками, стал раздражающим, дёр глотку, как чистый стопроцентный спирт. Позади США стоял город — его город, с его гражданами, а впереди — человек, который был к нему ближе родной матери, он же был палачом этого доверия. Франция резко обернулся и что-то крикнул подчинённым на французском, затем, обернувшись, прошептал: «Прощай». Он пошёл в сторону корабля, не обернувшись. Америка не сдвинулся с места. В груди что-то пронзительно выло, заставляло пойти за ним, схватить за рукав, извиниться. Но он этого не сделал. Он не предатель. Он просто не готов. Не сейчас.

***

— Монсеньор, — слуга поклонился Империи, — вам письмо. Француз тяжело вздохнул, оторвавшись от документов. Он принял конверт и взглянул на отправителя. Соединённые Штаты Америки. Юноша закатил глаза и невольно распаковал конверт.

«Дорогой Франция.

Третий раз за сегодня вывожу одни и те же слова для тебя — прости, не могу собраться. Иногда же мне кажется, что я могу говорить с тобой без слов. День выдался настолько сумрачным, что, кажется, свечи потускнели. Тяжела моя рука, когда держу перо. Надеюсь, твои амбиции не помеха чтению этого письма. Я бы хотел снова посетить Париж. Более для того, чтобы увидеть там тебя средь красоты этого города. Мои воспоминания искажаются, когда я думаю об этом. Возможно, только время позволяет мне забыться. И я откладываю для этого перо — хотелось бы вспоминать. Будет помощью мне этим сумрачным днём. Больше — прости — не напишу. Фаланги пальцев тяжело разгибаются: слишком сильно давлю на бумагу. Ожидаю тебя увидеть.

Твой США.»

Франция быстро пробежался глазами по тексту и усмехнулся. Американец даже не подумал обратиться официально, как к себе, так и к получателю. Империя прошептал что-то вроде: «Какая драма!», небрежно запаковал письмо обратно в конверт и швырнул в разгорающийся тёплым пламенем камин. Ему не было дела до чужих излюбленных мыслей. Сейчас надвигается война на территории Испании и Империя не хочет тратить время на не столь важных для него людей.

***

Соединённые Штаты сидит, ритмично постукивая пальцами по лакированному рабочему столу, и смотрит на чистый лист. За окном бушевал Вашингтон. Он окунает перо в чернильницу и каллиграфичным почерком выводит первые два слова. «Дорогой Франция» Ставит точку в конце слишком грубо, остаётся клякса. Он хмурится и комкает испорченный по его мнению лист бумаги, чувствует горячий ком в горле и встаёт со стула, потянув за свои волосы с двух сторон. Юноша ходит кругами по кабинету, пытаясь успокоиться. — Не сейчас, — шепчет он. — Не нужно… Во второй раз он берёт перо в руку уже вечером. Он выводил слова, зачёркивал их в гневе, комкал листы. В конце концов упал головой на руки, чувствуя, как у него горит всё тело — от кончиков ушей до стоп. И всё это только от одних воспоминаний с прогулки по Парижу, с бала, со всех их взаимодействий того дня. От одной только мысли теплеет в груди и становится как-то голодно. США зажмурился, пытался мысленно вернуться к письму, но они шли на самотёк куда-то совсем далеко от письма и красоты столичного города. От этого становилось тошно. Америка оставил перо на столе и принялся дорабатывать всё то, что не успел сделать днём. Ничто не помогает так же хорошо упорядочить свои мысли, как работа. В последний раз он сел за письмо уже глубокой ночью, когда за окном стих город, а единственное освещение давала одинокая свеча. Он написал первые два слова и поставил точку. Затем принялся думать над самим содержанием письма, но чем глубже он углублялся в воспоминания, тем быстрее качал ногой под столом. В конце концов в его мыслях затаилась искра, которая, ещё минуту — и даст пожар. Штаты пустил мысли на самотёк, взяв перо в правую руку. Перо скользило по бумаге, он выводил слова одно за другим. Рука дрожала, и он молился, чтобы чернильная капля не испортила замечательное начало письма. Левая рука теребила край мундира под столом от нервов. Слегка надавил на бедро большим пальцем, чтобы прийти в себя. Его глаза прикованы к бумажному листу и никуда больше. С каждым словом становится всё сложнее складывать мысли. «Более для того, чтобы увидеть там тебя средь красоты этого города», — не слишком ли вульгарно? Ноготь большого пальца скрипит по поверхности стола. Америка стукается левым локтем о подлокотник кресла, шипя от боли, но тут же возвращая руку на место. Каждый вздох даётся с трудом — он то задерживает дыхание, то дышит слишком часто. Стыд снова оставил вязкий ком в горле, но было уже поздно. Он кривым почерком дописывает предложение и бросает перо на стол, оставляя чернильные капли на лакированной поверхности. Правая рука немедля опускается вслед за левой, заменяя её. Он полностью сбился с мысли. Нога под столом дёргается, ритмично стукая каблуком по паркету. Америка откинулся на спинку стула, прижимая два пальца к губам, слегка покусывая чувствительную кожу на фалангах. Неужели это то, что люди называют любовью? Штаты делает глубокий выдох, расслабляясь. Ладони влажные и предательски дрожат. Он, как в тумане, ищет, чем бы вытереться. Затем сухо дописывает: «Ожидаю тебя увидеть. Твой США.» Складывает письмо и запечатывает конверт.

***

Тем временем в Вашингтоне обострялась напряжённая атмосфера. Британия, не имея при себе никакой совести, перехватывал американские корабли и захватывал моряков. Континентальная блокада только усугубила ситуацию. США был в ярости. Его граждан, его людей перехватывали во вражеский флот, чтобы что? Чтобы досадить французу. Эта многолетняя вражда уже сменила не одно поколение и осталась наследственной, каковы были причины? Понизить влияние друг друга. Конфликт, который разделил мир на две части. Это может привести к стачке около десятка государств. Америка должен принять решение здесь и сейчас. Он ходит от стены к окну, кидая взгляд на карту. Туда-обратно, иногда ускоряя шаг, а иногда он останавливается на пару секунд. Тишину обрывает только цоканье каблуков по паркету, слишком громкое для трезвого ума. Война. Сколько войн он уже застал? Сколько он пережил битв на собственной территории? Если он решится и в конечном счёте проиграет — его разорвут на кусочки, а его территории будут снова в кошмарной зависимости, их поделят, как праздничный торт в честь победы над ещё одной слабой страной. Но если он не примет решение, то его люди вновь станут подчинёнными для британский войск. Штаты останавливается у карты. Рассматривает свои владения в полтора миллиона квадратных миль — в четыре с половиной раза меньше территории противника. Его владения и порты разбросаны по всей планете, включая Северную Америку. США смотрит на свои порты, которые оказались в блокаде Британии. — К чёрту! — срывается он и подписывает. Восемнадцатого июня тысяча восемьсот двенадцатого года была объявлена война Соединённому Королевству Великобритании. Как бы то ни было, действия Британии нарушали нейтралитет США. И, хотя и с Францией отношения стали холоднее и напряжённее, француз не позволил себе так нагло унизить союзника. Союзника? Нет, они не были союзниками. Договор, подписанный при Войне за независимость, был официально расторгнут после окончания Квази-войны в тысяча восьмисотом году. Штаты по-прежнему не участвовал в европейском конфликте на стороне Французской Империи. По крайней мере, формально. Тем не менее Америка ждал от Франции политической поддержки, а также военной помощи, которую Королевство обещала по договору. Но Королевства больше нет. А её сын думает иначе. Летом того же двенадцатого года Франция повёл войска в Россию. В тот момент общий конфликт начинал доходить до кульминации. Во время направления стратегии новость о внезапной войне дошла до Империи. — Монсеньор! Вы слышали новости? — кричит адъютант среди гула голосов. — Докладывайте как можно быстрее, — сухо отрезал Франция. — У меня нет на это времени. — Соединённые Штаты объявили войну Британии! Француз поднял взгляд с карт на говорящего. Он был удивлён этому, хотя и сам подталкивал к сему варианту: он сделал пару ласковых жестов к США, аккуратно подстраивая его против Британии, был открыт к торговле, которой, к слову, мешал именно британец. Всё это рано или поздно бы привело к войне. Но эта война сейчас была безразлична Франции: ему нужно было разобраться с Российской империей. Война США и Британии? Ещё одна? Смех, да и только лишь! Этот заокеанский мальчишка обнажил клыки, но не укусил, да ему и нечем. — Как ты думаешь, — тихим голосом француз ответил адъютанту, неприлично переходя на «ты». — Сколько у него времени займёт, чтобы обратиться ко мне за помощью? — Вы собираетесь… — Разумеется, нет, — перебил подчинённого Империя. — У нас каждый солдат на счету, я не позволю, чтобы армия сократилась в ущерб нам. Выдвигаемся на восток. Если поторопимся, то успеем к восходу солнца.

***

Война. Официальная подпись на бумаге. «Пусть будет принято Сенатом и Палатой представителей Соединённых Штатов Америки в Конгрессе, что война будет объявлена существующей между Соединённым Королевством Великобритании и Ирландии и их зависимыми территориями, а также Соединёнными Штатами Америки и их территориями; и что Президент Соединённых Штатов уполномочен использовать всю наземную и военно-морскую силу Соединённых Штатов для осуществления этого и выдать частным вооружённым судам Соединённых Штатов комиссии или письма о марке и общей репрессии в той форме, которую он сочтёт уместной, и под печатью Соединённых Штатов против судов, товаров и имущества правительства указанного Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии и его подданных.» С этого момента напряжение начинает достигать точки кипения. — Ты уверен? — тихо спрашивает Вашингтон, держа в руках акт об объявлении войны. — Нет, — отрезал США, стоя у окна и даже не оборачиваясь на столицу. — Но был ли у меня выбор? Вашингтон качает головой, опуская взгляд в пол. Он подходит к столу и кладёт бумагу. Мужчина украдкой смотрит на хозяина, прежде чем уйти. Америка оборачивается, и они встречаются взглядами. Округ Колумбия поджимает губы. Они оба понимают, что у них нет достаточных сил даже для первой атаки. США не был готов — никто не был готов. — Если капать постоянно, то камень изнашивается, — тихо говорит Штаты, не отводя взгляда. — Стоит только надеяться, что воды нам хватит. Вашингтон вздыхает, кивая, затем выходит из кабинета. Америка переводит взгляд на карту: от Европы его разделяет три с половиной тысячи миль. От горячей точки конфликта столь далеко, стоило ли это того? В августе пал Детройт. Он врывается в кабинет, разъярённый, раненный, почти в слезах от того унижения, что испытал за это время. — Они даже не стреляли! — срываясь на хрип, кричит он. — Халл просто сдал меня британским ублюдкам, как какую-то вещь, ты понимаешь?! Почему ты ничего не предпринял?! Соединённые Штаты промолчал. Он посмотрел на свой город, на тот город, который был для него важным для жизни. — Они захватили порт, — голос Детройта стал тише. — Они уверяли, что против нас настроены индейцы. Почему ты ничего не делаешь? Почему ты не идёшь в бой, скажи мне, пожалуйста?! Мужчина не успел ничего возразить, как город развернулся и вышел. Он больше не контролируется Штатами, а, значит, больше не имеет права здесь находиться. США от злости сжимает кулаки и со всей силы ударяет об стену правой рукой. Он чувствует вину за то, что не защитил его. Но он просто не мог этого сделать. Первая радостная новость так же не заставила себя долго ждать. Пришло письмо о подавлении британского корабля «Геррьер». Это означало, что США не просто молодой британский отпрыск, который может терпеть, да и только, но он ещё и тот, кто способен противостоять сильному врагу. Америка улыбается — впервые с объявления войны — искренне радуется. Радость продлилась недолго, поскольку осенью британский флот окружил западные порты, что делало невозможным отплытия. — «Враг моего врага — это мой друг», — процитировал Нью-Йорк. — Они все надеются на помощь французов. — Я знаю, но между нами ничего не было с момента того, как Луизиана перешла в моё владение… — мужчина резко вдохнул свозь зубы. — Думаешь, он оправит нам кого-то в помощь? Нью-Йорк качает головой. — Он проиграл России. Насколько мне известно, это его первое поражение за восемь лет, ему наверняка нет дела до нас. Даже на объявление войны никак не отреагировал ни он, ни Париж. Я только тебя прошу, не делай глупостей. Нам не так нужна территория Канады, как просто выжить в этой дрянной ловушке. Ты хоть понимаешь кому ты объявил войну? — Я всё прекрасно понимаю, но меня ты тоже пойми, — США поднялся со стула. — Как много изменит моё присутствие там? В особенности, когда сам Британия с самого начала войны находится за несколько тысяч миль от нас. И я даже не знаю, с кем мы сейчас воюем — с британцами или канадцами. Америка сделал пару шагов туда-обратно, прежде чем снова сесть в кресло. Тридцать первого марта тысяча восемьсот четырнадцатого года сообщили о капитуляции Франции. США впадает в истерику. Ему не сообщили об этом сразу — он узнал об этом сам уже поздним летом. Он метался по комнате, не зная, куда себя девать. Его увели из Белого дома в целях безопасности. Америка слишком много думает, от этого дышит только чаще. Этого не могло случиться. Неужели это и есть причина столь резкого нападения от Британии? В комнату врывается Нью-Йорк. Он с трудом дышит, а по щекам бегут слёзы. — Сэр, — его голос дрожит. Это всё было зря? Я не был готов… Никто не был готов… — Сэр! — кричит Нью-Йорк. Мне стоило тогда заткнутся и сидеть тихо… Зачем я вообще в это полез?! — Сэр, Белый дом в огне! США резко останавливается и быстрым шагом выходит из комнаты, направляясь прямо по коридору к окну, ведущему на здание Белого дома. Ещё издалека он видит жёлтый свет. Вашингтон в огне. Его город, его родной дом умирает на его глазах. Штаты долго смотрит, как языки пламени обволакивают стены, а рядом со зданием стояли войска. Британские войска. Мужчина не может сдержать слёз, а его дыхание становится тяжелее. Он хватается за сердце и падает на колени прямо перед окном, за которым был виден пожар, сжигающий его подопечного. Нью-Йорк быстро подхватил хозяина за плечи, чтобы тот не упал головой о дерево. Это конец?

***

В декабре того же года США прибыл в Европу для подписания мира с Британией. Его взгляд не олицетворял ничего. Он смотрел на этот безжалостный клочок бумаги, который сообщал о статусе-кво. Границы никак не изменились. Всё вернулось на круги своя. Кроме двадцати пяти тысяч жертв, суммарно падших в той войне. Британия расхаживал по залу. — Зачем ты вообще в это полез, вот скажи мне? — раздражённо спросил Империя, остановившись. Америка не отвечал и даже взгляда не поднял на того, кого прежде он называл отцом. — Без флота, без армии, без, чёрт тебя дери, здравого смысла! Ты забыл, чьими руками ты был создан?! Чью культуру ты перенял по наследству?! Да без меня ты был бы никем! — Пусть я и был слаб в этой войне. Но из всей крови, что я пролил в этой войне, — Соединённые Штаты поднял глаза на собеседника, — нет ни капли твоей. Британия усмехнулся, сложив руки на груди. — Да я бы тебя раздавил без единой жалости, если бы у меня не было проблем с этим французским павл… — Соединённое Королевство сделал паузу, складывая пазл в голове, затем протянул: — А-а-а, вот оно что… — Что вы с ним сделали?! — отрезал США. Британия хмыкнул, отойдя к столу. Он долго молчал, думая, как бы правильнее перефразировать ситуацию в Вене, произошедшую недавно. И почему-то на неформальной части вдруг исчезли все слуги, что были там. Он поджал губы. — Поставили его на место, — сухо ответил Великобритания. — Чем выше лететь, тем больнее падать. Помнишь Библию? Гордыня — это смертный грех. Штаты опустил взгляд в пол. Он не хотел даже слышать то, что там было. Убийство? Нет, Франция ещё жив по слухам. Пытки? Наполеон был отправлен на Эльбу, и того помиловали. А дальше Америка не хотел и думать. Британия опёрся обеими руками о стол, смотря прямо на свою бывшую колонию. — Живи с той мыслью, что тот, кого ты возжелал, сейчас захлёбывается в собственной крови. Нет людей без изъяна — запомни это на всю свою никчёмную жизнь.

***

— Короче говоря, история нас сплотила, и она же нас и разъединила, — США налил себе виски в бокал. — Ну, а что было дальше, ты уже и сам знаешь. Нью-Йорк сидел в кресле в идеально выглаженном смокинге, упираясь локтем о подлокотник и подпирая голову кулаком. — Так ты был влюблён в него? — Не сказал бы… Желал — ну, а кто не желал — но чтоб любил, — Америка цокнул языком. Город на секунду зажмурился, пытаясь переварить всё ем сказанное. — То есть, вы в тысяча семьсот девяносто четвёртом перепихнулись, — Нью-Йорк устроился поудобнее на кресле, жестикулируя, — и ты решил, что будет чертовски крутая идея нам об этом ни слова не сказать? — Ну, я бы не сказал, что мы прямо перепихнулись… — США отхлебнул из бокала виски. — Юношеский максимализм, давай так скажем. — Мы вообще-то хотели тебя в психушку отправить. Ну, это я так, к слову. Штаты поперхнулся напитком. Город рассмеялся, протирая лицо рукой. — Боже мой, сэр, видел бы Джефферсон в кого ты член засунул… — Вот, кстати, Джефферсону бы понравилось, — Америка встал за второй порцией скотча. — Но я бы не предпочёл, чтобы он свечку держал в тот момент. Где, кстати, ДиСи? Рейс-то через два часа уже. — Так мы на разных летим. Ему, поверь, проще одним прямым от сюда до Вашингтона долететь, чем со мной, но с пересадкой в Нью-Йорке. США прыснул. Да, так и есть. Из головы не выходят события, произошедшие два века назад. Но это было лишь частью его истории, которую он пережил.