Под кожей декабря

Глава 1. Побег Тишина в квартире лопнула, как перетянутая струна. Артём стоял у двери своей комнаты, стискивая в кулаке рукав лёгкой домашней толстовки, и смотрел, как мать мечется по кухне, заламывая руки. Телефон на столе ещё горел экраном — только что закончился разговор с отцом. — Второе место, Тёма! — мать развернулась к нему, и в её голосе звенела искренняя, неподдельная обида. — Ты понимаешь, что второго места для олимпиады по физике недостаточно? Этого даже в портфолио стыдно вписывать! Отец сказал, что ты просто не старался. — Я старался, — тихо ответил он, глядя в пол. — Там были сложные задачи. Первое место взял парень из физматлицея, он на два года старше… — Не оправдывайся! — мать хлопнула ладонью по столешнице. — С твоими-то возможностями, с репетиторами, с папиными связями… Мы же для тебя всё делаем! А ты приносишь «второе». Второе — это первое из проигравших, Тёма! Артём молчал. Ему шестнадцать, он худой, блондинистый, ростом сто семьдесят восемь — не то чтобы низкий, но какой-то нескладный, узкоплечий. В свои шестнадцать он уже привык, что дома его жизнь — это сплошной табель успеваемости. Родители развелись три года назад, но сохранили идеальный баланс: неделя у мамы в ЖК «Олимп» с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом, неделя у отца в загородном доме с камином и собственной библиотекой. Пятьдесят на пятьдесят. И там, и там — одинаковые скандалы, одинаковые требования. Он должен быть лучшим. Всегда. Когда мать ушла в спальню, громко хлопнув дверью, Артём натянул джинсы, первую попавшуюся кофту и лёгкую парку. Пальцы сами нашарили в кармане телефон, наушники. Ему нужно было выйти. Просто выйти, чтобы не слышать этот звон в ушах. Он выскользнул из квартиры в половине двенадцатого ночи. Декабрьский воздух резанул по лицу ледяным лезвием. Под ногами хрустел снег — за день навалило по щиколотку, и дворники не успевали расчищать тротуары. Артём сунул руки в карманы и быстро пошёл прочь от освещённого подъезда, прочь от «Олимпа», в сторону старых кварталов, где девятиэтажки стояли серыми коробками, а между ними чернели лабиринты гаражей. Он не знал, куда идёт. Просто шёл. --- Глава 2. Рома Рома сидел на корточках у ржавой бочки, в которой весело плясал огонь. Его парни — Колян и Димон — травили байки, потягивая из горла дешёвое пиво «Жигули», купленное в ларьке за гаражами. На улице минус двадцать, но настоящим пацанам холод нипочём, когда есть костёр, тема для разговора и ощущение, что весь район лежит у твоих ног. Ему девятнадцать. С восемнадцати он держал этот квадрат: девятиэтажки, гаражи, старая школа, рынок «Привоз». Ровный пацан, как про него говорили. Не отморозок, по понятиям живёт, чужого не берёт без спроса, но за своё порвёт любого. Рост сто восемьдесят восемь, разворот плеч — косая сажень, кулаки тяжёлые, взгляд исподлобья. Из-под вязаной шапки-«петушка» выбивались тёмные волосы, на ногах — видавшие виды армейские берцы, поверх спортивок — длинная чёрная куртка-«аляска». — Слышь, Рома, тут вчера какие-то левые шныряли, — лениво протянул Колян, сплёвывая в снег шелуху от семечек. — С района седьмого, кажись. На рынке тёрки были. — Разберёмся, — коротко бросил Рома, не поворачивая головы. Он смотрел в огонь. Отсветы плясали на его грубом, словно вырубленном топором лице: тяжёлая челюсть, сломанный и криво сросшийся нос, густые брови. Только глаза светлые, серо-голубые, смотрят цепко. — Э, глянь, — Димон вдруг вытянул шею, всматриваясь в темноту за гаражами. — Кого это там черти носят? Все трое повернули головы. От старой девятиэтажки, обходя сугробы, быстро шагал парень. Легко одетый — парка явно дорогая, светлая, но тонкая, не для таких морозов. Шапки нет, светлые волосы растрепаны, под светом единственного фонаря блеснули, как солома. Парень шёл, глядя под ноги, и явно не понимал, куда забрёл. Рома медленно выпрямился, расправил плечи. Внутри у него что-то неприятно шевельнулось — даже издалека было видно, что этот пацан не местный. Мажор. Смазливый мамин сыночек. Из тех, кто с рождения имеет хорошую крышу над головой, приличную школу, бабло на кармане и никогда не знал, почём фунт лиха. — Эй, — негромко окликнул он, и парень вздрогнул, остановился. — А ну, иди сюда. Парень обернулся. Артём увидел троих: того, что позвал, — высокого, в чёрном, с плечами, как шкаф, и ещё двоих, что поднимались с корточек, гася окурки о снег. Сердце у него ухнуло в пятки. Он знал, кто такие гопники. В школе его тоже травили, но там всё было иначе — «элитные» мажоры-одноклассники, которые макали его головой в унитаз и называли «педиком» за смазливую внешность и тихий голос. А эти были другими. Настоящими. Уличными. — Чё встал? Оглох? — второй, пониже, с шрамом на подбородке, шагнул вперёд. — Поясни за шмот, чушпан. С какого района? — Я… я просто гуляю, — голос у Артёма дрогнул. — Я не отсюда. Извините, я пойду… Он попытался развернуться, но высокий (Рома, понял Артём по тому, как его называли остальные) в два шага перегородил ему дорогу. От него пахло морозом, дымом костра и чем-то терпким, мужским. Артём невольно вскинул голову — и наткнулся на взгляд светлых глаз. Холодный, оценивающий, с каким-то странным, затаённым отвращением. — Гуляет он, — процедил Рома, разглядывая парня. — По ночам тут мажоры не гуляют. Ты чё, берега попутал? Тут моя территория. А ну, выворачивай карманы. Это была классика гоп-стопа, и Рома сам не понимал, зачем он это делает. Денег ему с этого пацана не надо было, телефон смысла отжимать — тоже. Но раздражение кипело в груди, стоило только посмотреть на это бледное, тонкое лицо, на светлую чёлку, выбившуюся из-под воротника, на дрожащие от холода и страха губы. Артём отступил на шаг, споткнулся о сугроб и едва не упал. Колян хохотнул. — Гля, Рома, он щас обоссытся. — Заткнись, — бросил Рома, не оборачиваясь. Он протянул руку и ухватил парня за воротник парки. Рывком притянул к себе. — Ты глухой? Карманы. И вдруг заметил. Свет фонаря упал на лицо Артёма, высветив не только испуг, но и мокрые дорожки на щеках. Замёрзшие, уже почти ледяные. Парень плакал. Не от страха перед ними — до них. И при этом не скулил, не просил отпустить, просто молча смотрел глазами, в которых плескалась такая вселенская усталость, какой Рома не видел даже у своей матери в худшие дни. Рука, сжимавшая воротник, чуть ослабла. — Ты чё ревёшь? — голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Обидел кто? Артём мотнул головой, закусил губу. Стыдно. Страшно. Холодно. — Слышь, Рома, да ну его на хрен, мажора этого, — подал голос Димон. — Пойдём, замёрзнем. Рома ещё секунду смотрел в лицо парню. Внутри боролись два чувства: привычная, выпестованная годами ненависть к таким вот «золотым мальчикам» и что-то другое, непонятное — то ли жалость, то ли любопытство. Парень был красивый. Не просто смазливый, а по-настоящему красивый, с тонкими, почти девичьими чертами, большими серыми глазами, сейчас красными от слёз. И худой, как тростинка. Ростом чуть пониже Ромы, но в плечах — в два раза уже. — Ладно, — Рома вдруг разжал пальцы и легонько толкнул Артёма в грудь, заставляя отшатнуться. — Вали отсюда. И чтоб я тебя тут больше не видел. Понял? Артём часто закивал, попятился, развернулся и почти побежал прочь, спотыкаясь в снегу. Рома смотрел ему вслед, пока светлая фигура не растворилась в темноте. — Ты чё, Ром? — удивился Колян. — Отпустил? Мы бы с него хоть телефон сняли, продали бы… — Завязывай, — оборвал его Рома и вернулся к костру. — Он пустой. Да и плакал. Не по-пацански это — мокрого трогать. Колян с Димоном переглянулись, но спорить не стали: слово Ромы — закон. Только сам Рома ещё долго сидел молча, глядя в огонь, и в голове у него почему-то крутилось: «Какие у него глаза… Больные. Как у побитой собаки». --- Глава 3. Второе место Артём вернулся домой под утро. Мать не заметила его отсутствия — спала, приняв снотворное. Он тихо прокрался в свою комнату, разделся и лёг в кровать, дрожа под одеялом. Спал урывками, проваливаясь в тяжёлый, липкий сон без сновидений. Утром он проснулся с гудящей головой и первым делом полез в телефон. Руки ещё помнили грубую хватку на воротнике, а перед глазами стояло лицо того парня — Ромы. Высокого, страшного, с холодными светлыми глазами и голосом, от которого по спине бежали мурашки. «Чтоб я тебя тут больше не видел». Артём должен был испугаться. Обойти этот район десятой дорогой. Но вместо этого он весь день в школе думал только о том, как снова сбежит ночью. Почему? Он сам не понимал. Может, потому что Рома хоть и пугал до чёртиков, но не ударил. Не унизил. Отпустил. А для Артёма даже простое «отпустил» было уже актом милосердия. В школе всё шло своим чередом. На большой перемене его подловили у туалета — Денис Воронцов, сын какого-то папиного партнёра по бизнесу, и двое его прихлебателей. — О, наш гений, — Денис сграбастал Артёма за шкирку и втолкнул в кабинку туалета. — Слышал, ты вчера на физике обосрался? Второе место? Папаша, небось, ремня всыпал? Артём сжал зубы, не отвечая. — Чё молчишь, петушара? — Денис замахнулся, и Артём машинально зажмурился. Удар пришёлся в скулу — несильно, скорее щелчок, но обидно. Потом его толкнули, он ударился спиной о кафельную стену и сполз вниз. Пока Воронцов ржал с друзьями, Артём поднялся и выскользнул в коридор. На уроках он сидел на последней парте, прикладывая к скуле холодную линейку — синяк будет, но не страшно. Он привык. После уроков он поехал не к матери, а к отцу — по графику «пятьдесят на пятьдесят» наступала его неделя. В загородном доме было тихо, пахло хвоей и мандаринами (декабрь, скоро Новый год), но тишина оказалась обманчивой. Отец ждал его в гостиной, листая что-то на планшете. — Артём. Садись. Разговор вышел коротким и болезненным. Отец говорил спокойно, без крика, но каждое его слово било наотмашь: «разочаровал», «не оправдываешь вложений», «ты же понимаешь, что мы с матерью стараемся не для того, чтобы ты плевал в потолок?». Артём слушал, кивал, а сам чувствовал, как внутри что-то медленно крошится, осыпается мелкой трухой. К ночи он снова не выдержал. Отец лёг спать рано, и в половине первого Артём уже выскальзывал из дома. На этот раз он оделся теплее — свитер, зимняя куртка, шапка. И ноги сами понесли его в тот же район. К гаражам. --- Глава 4. Вторая встреча Рома заметил его сразу. Он стоял один у знакомой бочки, но костёр сегодня не разводил — просто курил, прислонившись спиной к ржавому остову «Жигулей». Колян с Димоном ушли по делам, и он наслаждался редким одиночеством. Когда из-за угла гаражей вынырнула знакомая светлая макушка, Рома даже моргнул, не веря глазам. Потом швырнул окурок в снег и шагнул навстречу. — Ты чё, совсем больной? — рявкнул он, хватая парня за плечо. — Я ж тебе русским языком сказал: не приходи сюда! Артём вздрогнул, но не отшатнулся. Он поднял на Рому свои серые глаза, в которых уже не было вчерашнего страха, только усталость и что-то похожее на упрямство. — Я не знал, куда ещё пойти, — тихо сказал он. — А мне какое дело?! У тебя дом есть, мамка с папкой, школа элитная — иди туда и не шарохайся по районам! — Там… хуже, — губы у Артёма дрогнули. — Иногда хуже, чем здесь. Рома нахмурился. Он снова вгляделся в лицо парня — и заметил синяк на скуле. Свежий, лиловый, явно не вчерашний. — Это что? — он ткнул пальцем, едва не касаясь кожи. — Кто? — В школе, — Артём отвёл взгляд. — Одноклассники. Я… не важно. Извините, я правда пойду. Не бейте только. Он уже развернулся, но Рома вдруг ухватил его за капюшон и потянул обратно. — Стоять. Артём замер. — В школе, говоришь? — голос у Ромы стал тише. — А чё родители? В полицию не идут? Ты ж, судя по шмоткам, из непростой семейки. Деньги есть, связи есть. Артём горько усмехнулся. — Родителям плевать. Им главное — оценки и олимпиады. Если я скажу, что меня бьют в школе, они скажут, что я сам виноват: не умею общаться с коллективом. Или что это меня закаляет. А если они пойдут к директору, Воронцову это с рук сойдёт — его отец спонсирует школу. Так что… Он замолчал. Рома сверлил его взглядом. Что-то в груди у него переворачивалось. Он ненавидел мажоров, ненавидел таких холёных мальчиков, которые с жиру бесятся. Но вот этот стоял перед ним — избитый, загнанный, с глазами, полными безысходности, и с каким-то немыслимым для мажора упорством возвращался туда, где его вчера чуть не обшмонали. — Ладно, — Рома вдруг отпустил капюшон и махнул рукой в сторону вагончика. — Пошли, чаю попьёшь. Замёрз, как цуцик. Артём удивлённо моргнул. — Вы… вы серьёзно? — Да иди ты уже, — буркнул Рома и первым зашагал к вагончику. --- Глава 5. Чай в вагончике Вагончик оказался старым строительным бытовкой, которую пацаны оборудовали под «штаб». Внутри стояли разномастные стулья, пара лежаков из досок, стол, заваленный старыми журналами. В углу гудела печка-буржуйка, и от неё шло приятное тепло. На полках громоздились коробки с чем-то, пахло железом, табаком и машинным маслом. Рома кивнул Артёму на деревянный ящик у печки: — Садись. Руки грей. Сам он достал откуда-то старенький электрический чайник, включил в розетку, бросил в мятую кружку пакетик дешёвого чая. Артём сидел тихо, протянув озябшие ладони к буржуйке, и исподтишка разглядывал Рому. Тот двигался по вагончику по-хозяйски, но без суеты — каждое движение было экономным, точным, как у хищника, который знает свою территорию. — Как звать-то? — не оборачиваясь, спросил Рома. — Артём. Можно Тёма. — А я Рома. Но ты это и так, небось, понял. — Он поставил кружку перед Артёмом. — Пей. С сахаром. — Спасибо, — Артём осторожно взял кружку, обжёг пальцы, но не отдёрнул руку, а словно бы даже обрадовался этому простому, живому теплу. Рома сел напротив, закурил, глядя на парня сквозь дым. — Воронцов — это кто? Артём вздохнул. — Сын бизнесмена. Учится со мной в одном классе. Он меня с восьмого класса травит. Сначала просто обзывался, потом толкаться начал, а в этом году… ну, вы видели. — Бьёт, значит? А ты чё? Не даёшь сдачи? — Не умею, — Артём опустил голову. — Я хилый. Спортом никогда не занимался — всё учёба, олимпиады. У меня даже физкультура освобождена по зрению. Рома хмыкнул, стряхнул пепел в пустую банку из-под консервов. — А чё родители орут-то? Из-за олимпиад? — Да. — Артём отхлебнул чаю. Горький, но горячий. — Я занял второе место на городской по физике. Для них это провал. Они хотят, чтобы я везде был первым. Мама мечтает, чтобы я поступил в МГУ. Папа говорит, что должен продолжить династию. А я… я просто устал. Он поднял глаза на Рому, и в этом взгляде было столько боли, что у Ромы внутри что-то дёрнулось. — А ты сам-то чего хочешь? — спросил Рома неожиданно для себя. Артём долго молчал. Потом тихо сказал: — Я хочу, чтобы меня просто оставили в покое. Дома. В школе. Чтобы не били. Чтобы не орали. Чтобы можно было просто… дышать. Повисла тишина. За окнами вагончика выл ветер, печка потрескивала, и в этом молчании два совершенно разных человека вдруг почувствовали что-то общее. Рома не умел подбирать слова, не привык жалеть — но в этот момент он смотрел на Артёма и видел не мажора, а такого же загнанного пацана, как он сам когда-то, до того как стал держать район. Только Артёму ещё хуже — его ломают свои же, за стенами красивого дома. — Слышь, — Рома подался вперёд. — Ты это… завтра в школу не идёшь? — Иду. А что? — Ничего. — Он затушил окурок. — Допивай чай, и я тебя до дома довезу. У меня тачка тут, «девятка». Не хватало ещё, чтобы ты по морозу пешком шлялся. Артём хотел возразить, но Рома уже встал и натянул куртку. В его движениях была спокойная, уверенная сила, и Артём вдруг подумал, что от этого человека исходит странное, парадоксальное ощущение защищённости. --- Глава 6. Девятка и разговоры Старенькая ВАЗ-2109 синего цвета стояла тут же, за гаражами, припорошенная снегом. Рома долго прогревал мотор, матерясь сквозь зубы на аккумулятор, а Артём сидел на пассажирском сиденье, укутавшись в собственную куртку, и наблюдал. Салон пах бензином и дешёвым ароматизатором, на приборной панели болталась маленькая иконка Николая Угодника, а из магнитолы негромко хрипел «Сектор Газа». — Куда ехать? — спросил Рома, когда движок наконец чихнул и завёлся. — Я у отца сейчас. Загородный посёлок «Сосновый Бор». Рома присвистнул. — Элитка. Ну-ну. Он вырулил на заснеженную дорогу. Город спал, укутанный декабрьской ночью, и только редкие фонари разбрасывали жёлтые пятна света на белом полотне улиц. Артём смотрел в окно, но боковым зрением видел, как сильные пальцы Ромы лежат на руле, как двигается его тяжёлая челюсть, когда он молча жуёт спичку. В профиле он был ещё более пугающим и одновременно притягательным. — Спасибо, что подвезёте, — негромко сказал Артём. — Да ладно, — Рома дёрнул плечом. — Ты это… на «ты» давай. Не старый я ещё. — Хорошо. Они проехали мимо круглосуточной аптеки, мимо тёмных витрин магазинов. Артём набрался смелости: — А почему вы… ты меня вчера отпустил? И сегодня тоже? Рома долго молчал, переключая передачу. — Ты плакал, — сказал он наконец. — Я не бью тех, кто плачет. Не по понятиям. А сегодня… не знаю. Ты дурак, конечно, что пришёл. Но смелый дурак. Мало кто из ваших сунется к нам в район ночью. Артём чуть улыбнулся. — Я не смелый. Я просто отчаялся. — Это и есть смелость, — отрезал Рома. — Когда деваться некуда, а ты всё равно идёшь. Они замолчали. У ворот посёлка Рома остановил машину. — Дальше не поеду — там охрана, вопросы начнутся. Дойдёшь? — Дойду. Спасибо, Рома. Артём уже взялся за ручку двери, но задержался. — Можно… я ещё приду? Рома посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. В полумраке салона его светлые глаза казались почти прозрачными. — Приходи, — сказал он хрипло. — Только тепло одевайся. И Воронцову своему ничего не рассказывай. Я сам с ним разберусь. — Что? Нет, Рома, не надо, они же… — Я сказал — разберусь. Вали давай. Артём выскользнул из машины и, кутаясь в куртку, пошёл к посёлку. Рома проводил его взглядом и только когда тонкая фигурка скрылась за КПП, тронулся с места. На душе у него было странно: злость на каких-то уродов, мутузящих беззащитного пацана, смешивалась с незнакомым тёплым чувством. Он тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли, и прибавил газу. --- Глава 7. Школьные разборки На следующий день Рома действительно появился у школы Артёма. Он приехал один, без Коляна и Димона, — не хотел светить лишний раз. Встал у ворот, прислонившись к капоту своей «девятки», и ждал. Вид у него был такой, что выходящие из школы ученики невольно ускоряли шаг и обходили его стороной. Артём вышел одним из последних. Он ещё в дверях заметил знакомую фигуру, и сердце у него пропустило удар. Рома? Здесь?! — Садись, — бросил Рома, кивая на машину. — Ты что здесь делаешь? — Артём подошёл ближе, озираясь. — Тебе нельзя тут… — Закройся и садись. Артём послушался. Едва он захлопнул дверь, как из школьных ворот вывалила компания — Воронцов и его дружки, что-то громко обсуждая. Рома завёл мотор, но не тронулся — он ждал, пока эти трое пройдут мимо. — Которая эта мразь? — тихо спросил он. — Рома, не надо… — начал Артём, но Рома уже вышел из машины. Воронцов заметил его не сразу. Он смеялся над какой-то своей шуткой, когда тяжёлая рука вдруг сгребла его за грудки и припечатала к стене школы. — Слышь, ты, — прорычал Рома, глядя в перепуганные глаза парня, — ещё раз тронешь Тёму — я тебе ноги вырву. Понял? Дружки Воронцова замерли, не решаясь вмешаться: уж очень внушительно выглядел этот незнакомый парень с бандитской внешностью. Воронцов хотел что-то сказать, но Рома слегка встряхнул его, приложив затылком о кирпичную кладку. — Понял, я спрашиваю? — П-понял… — выдавил Денис. Рома отшвырнул его в снег, сплюнул под ноги и вернулся в машину. Через минуту «девятка» уже выезжала со школьного двора. — Ты с ума сошёл? — выдохнул Артём, когда первый шок прошёл. — Они же теперь нажалуются! Полиция, охрана… — Пусть жалуются. Кто им поверит? — Рома усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. — У Воронцова твоего, небось, самого приводы есть за драки. Да и свидетелей не было — твои одноклассники разбежались, как тараканы. А если хоть раз ещё тебя тронут, ты мне сразу говори. Понял? — Понял, — Артём вдруг почувствовал, как защипало в носу. — Ты зачем это делаешь, Рома? Ты меня даже не знаешь. Рома не ответил. Он свернул в сторону набережной, припарковал машину на заснеженной смотровой площадке и заглушил мотор. — Курить будешь? — Я не курю. — Ну и молодец. — Рома закурил сам, открыл окно, чтобы выпускать дым в морозный воздух. — Я сам не знаю, зачем. Бесит, когда сильные слабых забижают. У меня сеструха младшая, Дашка. Ей тринадцать. Если бы кто-то её в школе травил, я бы вообще убил. А ты… смотрю на тебя и вижу такого же загнанного птенца. Только родители у тебя — козлы. — Эй! — возмутился Артём. — А чё «эй»? — Рома повернулся к нему. — Ты сам рассказывал: олимпиады, оценки, «второе место — позор». Это не любовь, Тём. Это — дрессировка. Артём хотел возразить, но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что Рома прав. С горечью, с болью, но прав. Родители его не любили — они лепили из него проект. А этот грубый, опасный, пахнущий табаком и бензином парень единственный за последние годы заступился за него просто так. Без выгоды. Без условий. Артём заплакал. Тихо, беззвучно, отвернувшись к окну. Рома заметил, выругался сквозь зубы, а потом неуклюже, но осторожно положил руку ему на затылок. — Эй, ну ты чё? Я ж не ругаюсь. Поплачь, если надо. Только не молчи. И Артём, сам не зная как, вдруг уткнулся лицом в плечо Ромы и разрыдался в голос. Рома замер, потом медленно, словно боясь сломать, обнял его одной рукой и так и сидел, глядя в тёмную воду залива, пока парень выплакивал все свои страхи, обиды и одиночество. --- Глава 8. Трещины в броне Прошла неделя. Артём больше не боялся ходить в школу — Воронцов обходил его стороной и даже отводил взгляд в коридорах. Учителя удивлялись, но не лезли. А по ночам, когда родительские скандалы снова накрывали удушливой волной, Тёма выскальзывал из дома и шёл к гаражам. Рома ждал его не каждый раз, но часто. Они пили чай в вагончике, катались по ночному городу, иногда просто сидели в машине и разговаривали. Рома рассказывал о своём детстве: отец сел за разбой, когда Роме было десять, мать запила, пришлось взрослеть быстро. В четырнадцать он уже воровал, в шестнадцать — стоял на «стрелках», а к восемнадцати его знали как ровного пацана, который держит слово и не даёт в обиду своих. Район его уважал и боялся одновременно. — А «свои» — это кто? — спрашивал Артём. — Те, кто на районе живут, — отвечал Рома. — Кто по понятиям. Кто не стучит, не кидает. Ну и Дашка моя, конечно. О сестре он говорил с особой нежностью — она жила у тётки в соседнем городе, и Рома отправлял им почти все деньги, что удавалось заработать с мелких «дел» и помощи местным коммерсантам «за крышу». Сам он ютился в крохотной съёмной комнатке над автомастерской. Артём же в ответ открывал ему свою жизнь: про развод родителей, про «пятьдесят на пятьдесят», про то, как его таскают из дома в дом, словно дорогую вазу, которую страшно разбить. Про олимпиады, про бессонные ночи над учебниками, про то, что ему уже давно ничего не хочется, кроме как исчезнуть. — Не смей так думать, — жёстко сказал Рома однажды, когда Артём вскользь упомянул, что иногда ему кажется, будто всем было бы легче без него. — Ишь, моду взял. У тебя всё ещё будет. Ты башковитый, добрый. Не чета мне. Выберешься. — А ты? — тихо спросил Артём. — А я уже пропащий, — Рома криво усмехнулся. — Куда мне? Восемь классов образования. Вся жизнь — гаражи да драки. — Неправда, — Артём неожиданно для себя взял его за руку. Ладонь у Ромы была широкая, грубая, с мозолями от арматуры и кастета. Но пальцы Артёма, тонкие и прохладные, легли на неё с какой-то отчаянной уверенностью. — Ты хороший, Рома. Самый хороший из всех, кого я знаю. Рома посмотрел на их сплетённые руки, потом перевёл взгляд на Артёма. В полумраке вагончика его лицо было особенно резким, но в глазах что-то дрогнуло — словно лёд дал трещину. — Ты дурак, Тём, — сказал он хрипло. — Может быть. — Артём не отводил глаз. — Но я знаю, что говорю. В печке треснуло полено, за окном завывал ветер. Рома медленно, словно борясь с собой, поднёс их сцепленные руки к своему лицу и прижался губами к тонким пальцам Артёма. Поцелуй вышел сухим, почти невесомым, но обоих прошибло током. — Что мы делаем… — прошептал Артём. — Не знаю, — выдохнул Рома. — Плевать. И он притянул парня к себе, обхватив за плечи, утыкаясь носом в светлую макушку. Так они и сидели, прижавшись друг к другу, два одиночества, нашедших укрытие в морозной декабрьской ночи. --- Глава 9. Зона турбулентности Тайные встречи продолжались. Артём уходил из дома под предлогом дополнительных занятий с репетитором или библиотеки, а сам ехал в район Ромы. Иногда они просто гуляли по заснеженным улицам, иногда Рома учил Тёму простым приёмам самообороны в подвале заброшенного здания. Артём был неуклюжим, слабым, но старался изо всех сил. Рома не смеялся над ним — поправлял, показывал, хвалил, когда получалось. — Бей сюда, — он похлопал себя по рёбрам, подняв руки. — Со всего маху. Не бойся. — Я тебя ударю! — Да хоть попробуй. Артём замахнулся, вложил в удар всю свою злость — на родителей, на Воронцова, на весь мир — и кулак врезался Роме в бок. Рома даже не покачнулся, только одобрительно кивнул. — Неплохо. Ещё. И Тёма бил снова и снова, пока руки не налились усталостью, а дыхание не сбилось. В конце Рома поймал его за запястья, прижал к стене, и в этом движении не было агрессии — только странная, щемящая близость. — Ты молодец, — тихо сказал он, глядя сверху вниз. — В тебе стержень есть. Просто ты о нём не знал. — Это всё ты, — Артём улыбнулся. — Нет, Тём. Ты сам. Их лица оказались слишком близко. Горячее дыхание смешалось в морозном воздухе. И Артём, поддавшись порыву, привстал на цыпочки и поцеловал Рому в губы. Неумело, неловко, но с той отчаянной смелостью, которую он только начал в себе открывать. Рома замер на секунду, потом ответил — резко, жадно, будто прорвало плотину. Он прижал Артёма к холодной бетонной стене, целовал жёстко, почти грубо, но в какой-то момент взял себя в руки и смягчил напор, переходя на более нежные, осторожные движения. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Неправильно это, — прошептал Рома, упираясь лбом в лоб Тёмы. — Тебе шестнадцать. Мне девятнадцать. Ты пацан. И я… мой район. Если пацаны узнают… — А им обязательно знать? — Артём облизал губы. — Это только наше. Ничьё больше. Рома долго смотрел на него, а потом коротко кивнул: — Ладно. Будем по-тихому. --- Глава 10. Слухи Но у тайн есть свойство становиться явными. Первым что-то заподозрил Колян. Он заметил, что Рома всё чаще пропадает по вечерам один, перестал участвовать в мелких «делах», а на стрелки с соседним районом приходит собранный, но какой-то отстранённый. — Слышь, Рома, ты чё сам не свой? — спросил он как-то, когда они вдвоём сидели у всё той же бочки. — Бабу, что ли, завёл? — Не твоё дело, — отрезал Рома. — Да ладно, свои же. Может, с нами поделишься? А то Димон говорит, ты вообще охладел к движу. Авторитет теряем. — Скажи Димону — пусть за своим авторитетом следит, — в голосе Ромы зазвенела сталь. — А я свои вопросы решу сам. Но Колян был не дурак. Он выследил Рому через пару дней и увидел, как тот встречается у гаражей с невысоким светловолосым пареньком. Присмотрелся, вспомнил — тот самый мажор, которого они осенью хотели «пощипать». И рожа у него была такая, будто ему всё вокруг по барабану, а вот на Рому он смотрел совсем не как на бандита. Колян доложил Димону. Вдвоём они подкараулили Рому в вагончике на следующий вечер. Разговор вышел тяжёлый. — Ты чё, Рома, с чушпаном якшаешься? — Димон, как всегда, рубил с плеча. — Это ж мажор! Его папаша, небось, в администрации сидит. Ты нас под статью подводишь! — Тём никому ничего не скажет, — спокойно ответил Рома. — А вы пасть закройте. — Да ты посмотри на себя! — взвился Колян. — Ты ж ровный пацан! А ведёшь себя, как… как петух! С пацаном шашни водишь! Что пацаны скажут, если узнают?! Рома медленно встал. Глаза у него стали ледяными. — Кто узнает? Ты? Димон? Хотите против меня пойти? Давайте. Я своё слово скажу на сходе. А вы пока подумайте, кто вас от шестого района прикрывал в сентябре. И кто бабки на Дашкину операцию собирал — я же, не вы. Они замолчали. Крыть было нечем. Но осадок остался, и Рома знал: эта история так просто не закончится. --- Глава 11. Обострение Опасность пришла, откуда не ждали. Воронцов, оправившись от страха, затаил обиду. Он не мог простить Роме унижения, а Артёму — того, что тот внезапно перестал быть жертвой. Через общих знакомых он вышел на пацанов из «Шестого» — враждебного района, с которым у Роминой бригады давно были тёрки. План созрел быстро: поймать Артёма, когда тот будет один, и устроить ему «тёмную». А заодно выманить Рому и показать, кто на районе хозяин. В один из вечеров, когда Артём шёл от отца к условленному месту встречи с Ромой, его перехватили у старой трансформаторной будки. Четверо незнакомых парней — все старше, крепче, злее. С ними был Воронцов, державшийся чуть позади, с торжествующей ухмылкой. — Попался, петушара, — сплюнул один из «шестых», надвигаясь. — Ща мы тебя попишем. Артём попытался бежать, но его сшибли с ног, повалили в снег. Он закрыл голову руками, как учил Рома, но удары всё равно сыпались градом — по рёбрам, по спине, по ногам. Боль была дикая, во рту появился солёный привкус крови. Сквозь звон в ушах он услышал, как Воронцов крикнул: — Давай его к гаражам, там Рома подтянется! И тогда Артём, превозмогая боль, извернулся и изо всех сил ударил ногой по колену ближайшего нападавшего. Тот взвыл, отшатнулся. Второй нанёс удар ботинком в живот, и Тёма скрутило пополам, но он уже не сдавался — царапался, кусался, делал всё, чему его успел научить Рома. Рома появился через пять минут, прибежав на крики. Увидел четверых, увидел окровавленного Тёму в снегу — и в глазах у него потемнело от ярости. Дальше была драка — страшная, молчаливая, на выживание. Рома метался, как раненый зверь, круша челюсти и рёбра, но силы были неравны. Кто-то из «шестых» выхватил нож — короткую «выкидуху» с наборной рукояткой. Артём увидел блеск стали, увидел, как лезвие входит Роме в бок под рёбра, и закричал так, что сорвал голос. Драка прекратилась так же внезапно, как началась. Нападавшие, испугавшись, что зашли слишком далеко, растворились в темноте, прихватив с собой Воронцова. Артём на четвереньках подполз к Роме, который сидел, привалившись спиной к сугробу, и зажимал ладонью бок. Между пальцев сочилась тёмная, почти чёрная в свете фонаря кровь. — Рома! Рома, пожалуйста! — Артём стянул с себя шапку, попытался прижать к ране. Руки тряслись, в горле стоял ком. — Держись, я вызову скорую! Не смей умирать! — Тёма… — Рома с трудом поднял на него мутнеющий взгляд. — Тебя не задели? — Какая разница! — закричал Артём сквозь слёзы. — Ты из-за меня! Всё из-за меня! — Не плачь. — Рома слабо сжал его пальцы. — Это… ерунда. Я крепкий. — Дурак! — Тёма уже набирал 112 дрожащими пальцами. --- Глава 12. Ночь в больнице Скорая приехала быстро. Рому увезли на носилках, Артём, не слушая возражений врачей, забрался в салон следом и всю дорогу держал его за руку. В приёмном покое его, перемазанного чужой кровью, пытались осмотреть, но он отбивался и твердил только одно: «С ним что? Он выживет?» Нож задел селезёнку, была внутренняя кровопотеря, но хирурги справились. К утру Рома уже лежал в реанимации, но стабильный. Артём сидел в коридоре на железном стуле, кутаясь в больничную простыню, которую на него накинула сердобольная санитарка. Телефон разрывался от звонков — сначала от матери, потом от отца. Оба орали: «Ты где? Что случилось? Почему в больнице?!» Артём ответил коротко: «Я в порядке. Позже перезвоню» — и отключился. Родители его проблемы никогда не волновали всерьёз, а сейчас у него была только одна важная вещь на свете — чтобы человек за белой дверью реанимации открыл глаза. Утром его, сонного, растолкал врач: — Парень, твой друг пришёл в себя. Только недолго — ему покой нужен. Артёма пустили в палату. Рома лежал под капельницей, бледный, осунувшийся, но живой. Увидев Тёму, он попытался ухмыльнуться: — Видок у тебя… краше в гроб кладут. — Заткнись, — Артём опустился на стул у кровати и уткнулся лбом в его руку. — Ты чуть не умер из-за меня. Это я виноват. — Не гони, — Рома с трудом пошевелил пальцами, касаясь его волос. — Это уроды виноваты. Ты-то тут при чём? Ты дрался, я видел. Молодец. — Я люблю тебя, — тихо сказал Артём. Рома долго молчал. Потом вздохнул: — Я тоже тебя. Хоть и дурак. --- Глава 13. Волк и овца В больнице Рома провёл почти две недели. Артём навещал его каждый день, врал родителям про дополнительные курсы, про подготовку к новым олимпиадам, хотя на деле учёба его сейчас волновала меньше всего. Он приносил Роме еду, книги, читал вслух, помогал, когда тот начал вставать. Один раз в палату заявились Колян с Димоном. Увидели Артёма, переглянулись, но промолчали. Рома, лёжа на койке, сказал им ровно: — Это Тёма. Он мой. Кто его тронет — будет иметь дело со мной. Вопросы? Вопросов не было. Колян только буркнул: — Шестых мы наказали. Воронцова твоего тоже предупредили — теперь десять раз подумает, прежде чем пасть открывать. — Хорошо, — кивнул Рома. Позже, оставшись наедине, он сказал Артёму: — Ты понимаешь, что если останешься со мной, будет непросто? Я — районный. Ты — из элитки. У нас разные миры. — Плевать на миры, — ответил Артём. — Ты мой мир. Остальное — декорации. Рома покачал головой, но улыбнулся. — И кто из нас двоих теперь «овечка в волчьей шкуре»? Ты с виду хилый, а внутри — железный. А я вроде крутой гопник, а перед тобой как тряпка. — Ты не тряпка, — Артём наклонился и поцеловал его в висок. — Ты просто добрый. Только прячешь это за грубостью. А я наоборот — вроде бы тихий, но внутри упрямый. — Вот и будем друг друга дополнять, — заключил Рома и притянул его к себе, забывая о больничных правилах. --- Глава 14. Новый год Выписали Рому тридцатого декабря. Снег валил густыми хлопьями, город укутывался в праздничную белизну. Артём сбежал из отцовского дома без оглядки: он твёрдо решил, что встретит Новый год с Ромой, даже если потом разразится скандал. К чёрту «пятьдесят на пятьдесят», к чёрту олимпиады — хотя бы одну ночь он хотел быть по-настоящему счастливым. Они встретились на крыше заброшенного девятиэтажного долгостроя. Рома пришёл с термосом горячего чая и старым пледом. Артём принёс мандарины и бенгальские огни. — Зачем на крышу? — спросил Тёма, когда они поднимались по пыльной лестнице. — Холодно же. — Отсюда весь город видно, — ответил Рома. — Салюты будут. В новогоднюю ночь здесь лучше всего. Мы с Дашкой раньше ходили, когда малая была. Они устроились на старом матрасе, укутались в плед. Ветер почти не задувал за бетонный парапет, а снизу, с улиц, уже доносились первые хлопки петард. — О чём ты мечтаешь? — спросил Артём, грея руки о кружку. Рома помолчал. — Раньше мечтал район поднять, бабла заработать, мать вылечить. Теперь… хочу, чтобы ты поступил, куда хочешь. Чтобы родители от тебя отстали. И ещё — завязать с этим всем. На завод устроиться. Или в автосервис. Я ж руками работать умею. Глядишь, и жизнь наладится. — А я мечтаю, чтобы ты был рядом, — тихо сказал Артём. — Куда бы я ни поехал, что бы ни случилось. Рома посмотрел на него долгим взглядом, потом обнял за плечи и прижал к себе. — Значит, так и будет. В полночь над городом вспыхнули первые залпы салюта. Разноцветные огни рассыпались в чёрном декабрьском небе, отражаясь в глазах двух парней на крыше. Артём повернулся к Роме, и они поцеловались — медленно, нежно, под грохот праздничных раскатов. — С Новым годом, Тём. — С Новым годом, Рома. С новым счастьем. И пусть весь мир был против, пусть впереди ждали разговоры с родителями, проблемы в школе, косые взгляды на районе — в этот миг они знали: то, что у них есть, стоит любой битвы. Потому что даже в самой холодной зиме можно найти тепло. И даже самый суровый волк может оказаться овцой, если рядом — тот, кто видит его сердце. --- Эпилог. Два года спустя Декабрь 2018 года выдался таким же снежным. На заснеженной платформе пригородной электрички стояли двое. Высокий, плечистый парень в рабочей куртке и второй — чуть ниже, светловолосый, в дорогом пальто и с сумкой через плечо. — Ну что, студент, не опоздай на сессию, — усмехнулся Рома, поправляя воротник на шее Артёма. — В МГУ с этим строго. — Не опоздаю, — Артём улыбнулся и поправил лямку рюкзака. — Ты мне лучше скажи: на каникулы приедешь? — Куда я денусь. Дашка уже пирог заказала с вишней. И Колян с Димоном зовут шашлыки жарить. Хотя какой шашлык в декабре… — Нормальный, — Артём рассмеялся. — Главное — вместе. Рома кивнул, обнял его — быстро, по-мужски, но с той особенной нежностью, которую видели только они двое. Электричка подошла с мягким гулом, двери открылись, и Артём, ещё раз сжав ладонь Ромы, запрыгнул в тамбур. Двери закрылись, и поезд тронулся, увозя его в Москву, к учёбе, к будущему, которое теперь не пугало. Рома стоял на платформе, пока огни последнего вагона не растворились в метели. Потом сунул руки в карманы и зашагал к своей старенькой, но уже подлатанной «девятке». На губах у него блуждала улыбка — та, что появлялась только рядом с одним человеком. Его овечкой. Его Тёмой. За спиной, в районе, его по-прежнему знали как ровного пацана. Но теперь всё чаще называли Романом — начальником участка в автосервисе, надёжным мужиком, у которого жизнь наладилась. Он заслужил это счастье. Они оба заслужили. Конец.