Свидетельство

Лондон встретил ее смогом, гвалтом, серостью. Вытеснил из легких солоноватый океанский воздух, въелся намертво, сразу затруднив дыхание. Не то, чтобы она не любила дым, все ее детство будто пропахло насквозь сотней его оттенков: смолистым от дров, аппетитным ароматом готовящейся пищи, терпким, сладковатым, дурманящим от трав, облегчающих разговор с духами. Дымный полог в британской столице не имел ничего общего с ними — тяжелый, оседающий полотном запах горящего каменного угля, изливающийся из бесчисленных труб на крышах в ледяную промозглость улицы. Согревающие чары спасали от холода, но не от всепроникающей влаги. Отсыревшее шерстяное пальто давило на плечи, сковывая движения. Мэри перечеркнула карандашным огрызком очередную церковь на карте. Смеркалось. Стоило заканчивать очередной день бесплодных поисков. Тем более, что последний встреченный священник был слишком словоохотлив, и новая информация завела ее в тупик. Она убрала карту в карман пальто, юркнула в ближайший безлюдный закоулок. Молчаливые тени крыс метнулись в стороны вместе со своими живыми собратьями, отчаянно скрежещущими коготками по бакам и мостовой. В углу сумерки сгущались в сотканный тьмой силуэт бродяги. Лондон жил своей двойной жизнью. Под нанизанным на шпили церквей серым небом, за роскошью новеньких автомобилей на центральных улицах среди запряженных лошадями кэбов, были покрытые копотью дома, нищета и неупокоенные обитатели подворотень. «Не мое дело», — Мэри отвернулась от тени и с неслышным за клаксоном хлопком переместилась на задний двор «Дырявого котла». Бессменный бармен, как всегда, стоял за стойкой, протирая бокал. Мэри кивнула ему и заняла место рядом с растопленным камином, устало опустив голову на сложенные на массивном дубовом столе руки. Том отставил бокал, перекинул полотенце на плечо и через пару минут подошел к ней с чашкой исходящего паром ароматного чая. — Безуспешно? Мэри благодарно улыбнулась и умостила ладони на объемных боках чашки, блаженное тепло растеклось по продрогшим пальцам. Никакие чары не сравнятся с настоящим живым жаром. Отпила крошечный глоток слишком горячего напитка. Усталость никуда не делась, но напряженность отпустила. Она нехотя поднялась и с облегчением сбросила пальто на соседний стул. — Спасибо. Да, безрезультатно. И мне, наконец, объяснили, что этих документов и не может быть. — Что так? — Том подсел к ней за стол, щелкнул пальцами и парой жестов дал какие-то указания появившемуся тут же эльфу. — Несовершеннолетние по их меркам. Брак только с разрешения опекуна. Не только ценз на срок проживания в приходе. Но я точно знаю, что брак был. Эльф проявился вновь, поставив перед ней горшок с душистым рагу. Мэри поняла, что жутко проголодалась. Том не первый раз предугадывал ее желания. Наверное, это специфическая магия владельцев вот таких заведений — знать людей лучше их самих. Бесценный источник информации. Жаль только, что не только для тебя, но и о тебе тоже. Но Мэри некуда было деваться, Англия — терра инкогнита, и ни одного живого человека, к которому можно обратиться. Поэтому хозяин «Котла» был в общих чертах посвящен в суть ее изысканий, насколько это можно было сделать, не показывая интереса к реальным лицам. Она и факт того, что жених немаг поначалу скрывала, пока не выяснилось, что закон Раппопорт тут не действует. Просто мезальянс, плевок в душу чистокровному обществу, а не подсудное дело. — Значит, не там ищешь. — Да где ж еще?! — В месте, где одни законы перекрывают другие. — И? В другой стране?! Быть того не может. — С дюжину лет тому назад, один уважаемый маг с очень длинной родословной сговорил дочку. Говорят, то ли жених страшен был как дементор, то ли староват, только девица пятнадцатилетняя с ровесником вот через этот самый камин сбежала в Гретна-Грин, чтоб там пожениться. Скандал был, месяц шумели. Но брак признать пришлось, все по закону. Поговаривают, что приданное в качестве неустойки жениху неудавшемуся ушло, а девицу отец без кната оставил. Только вот семья ее мужа не из бедных, своих денег валом, кровью только не вышли, так что и бесприданнице были рады, такое улучшение в родословной. — В Гретна-Грин для мага не нужен опекун? — Четырнадцать лет жениху, да двенадцать невесте — под венец и точка — бумага министерская в кармане. — А немагам? — Маглам тоже особый порядок. — То есть, если им отказали в приходе из-за возраста, то самый логичный путь — туда? — Если бы это было лет десять назад, то я б с уверенностью заявил — в Гретна-Грин. — А сейчас? — Сейчас для магов лазейка прикрылась, а вот про маглов — давненько никто не обсуждал, проверять надо. — А где оно хоть? — На границе с Шотландией. — Далеко от Лондона? — Мэри была несведуща в островной географии, разве что знала, что Шотландия тоже на островах, потому что там была известная магическая школа. — От Лондона далеко. Быстрее из Глазго будет на магловском поезде. Ну у ж обратно-то аппарацией. — А в Глазго как? — Каминной сетью. — А в эту Гретну камином никак? — Не осталось там рабочих каминов, магическая община была, да вся вышла. Брякнул колокольчик на двери, шум Лондона ворвался на несколько секунд в бар и тут же смолк, отрезанный захлопнутой дверью. Том встал, встречая нового посетителя. — Глазго, так Глазго, — Мэри придвинула горшок и принялась за еду. Она, разумеется, обошла далеко не все приходы Лондона. И, может быть, в каком-то нашелся не очень принципиальный пастор или вовсе ему подправили мозги, что не делало документы законнее. Но, съездить одним днем в Гретна-Грин и сразу закрыть вопрос или продолжать методично обходить Лондон? Пожалуй, этот город у нее уже был в печенках, и перерыв был необходим. После завтрака Мэри вышла из камина в шотландской таверне, которую держал какой-то там кузен Тома. Все те же потемневшие от времени дубовые столы и немногочисленные посетители в мантиях и колпаках. Ее пальто, наспех купленное у немагов, смотрелось здесь чужеродно, хоть помогало сливаться с толпой в обычном городе. Хотя, конечно, «сливаться» громко сказано, среди бледных «английских роз» она смотрелась экзотическим цветком. И это еще под зимней одеждой не было видно смоляной косы толщиной в руку. А уж стоило открыть рот, как чопорные выражения лиц окрашивались такой пренебрежительной снисходительностью, что Мэри отбило всякое желание общаться не по делу. До отбытия поезда еще оставалось несколько часов, и Мэри неспешно прогуливалась по магическому кварталу Глазго. Все то же самое: аптеки, мастерские, ателье, книжный, лавки старьевщиков, только темнее и беднее, чем на Диагон-Аллее. И никакого белокаменного здания –гоблины на филиал банка не расщедрились. Внезапно ее взгляд зацепился за что-то знакомое и столь же неуместное здесь. В давно немытой витрине терялись очертания ловца снов. Мэри подняла взгляд на вывеску, многие буквы отвалились так давно, что места, где они были, уже не отличались по фону от остальной доски, но по сохранившимся можно было прочесть «Диковины Нового Света». Она толкнула неподатливую тяжелую дверь, натужно заскрипевшую давно не смазанными петлями, и вошла. Пыль и запустение встретили ее внутри. Воздух, казалось, был вязким от кружившейся в нем пыли, поднятой сквозняком от открытой двери. В носу засвербело, и Мэри оглушительно чихнула, подняв новое облако. Не выдержав, она сотворила заклинание головного пузыря и огляделась. На витрине рядом с ней тускнели под вездесущей пылью золотые фигурки животных, другие дальше были настолько покрыты, что казались поросшими шерстью. Она было хотела развернуться и выйти, но то, что она приняла за мумию, вдруг ожило и открыло белесые, затянутые бельмами слепые глаза. Существо пришло в движение, медленное и экономное, несвойственное живому человеку, однако Мэри поняла, что перед ней древняя старуха-индианка. Изрезанное глубокими морщинами высохшее лицо повернулось в ее сторону, будто зрячее, тонкие губы разошлись беззубой щелью. — Постой, дитя, — голос старухи был скрипучим, тянущимся, невнятным, но Мэри будто слышала за ним в голове второй голос, молодой, полный жизни, на том едином языке, который одинаково понимали люди и духи, — мне нужно отдать тебе. Руки старухи скользнули под прилавок и извлекли оттуда продолговатый предмет, обернутый в мягкую кожу, и протянули его через стол. Мэри смотрела на дрожащие, иссушенные до костей запястья, словно от жизни в женщине остались последние тлеющие угли, которые вот-вот затухнут, и вся она на грани между этим миром и миром духов. — Бери, — произнесла старуха. «Возьми», — подтвердил в голове знакомый с детства голос. Мэри развернула кожу, в ней лежал обсидиановый жертвенный ацтекский кинжал, с воином-орлом на ручке, инкрустированной перламутром. Не новый, явно служивший своему хозяину не один десяток лет, но в идеальном состоянии по сравнению со всем содержимым этой лавки. — Он ждал тебя, — прошелестела старуха. Мэри аккуратно завернула нож обратно и убрала его в сумку. — А теперь иди, — веки старухи вновь сомкнулись, и она стала неподвижной. — И возвращайся, — раздалось в ее голове, когда она уже затворила за собой дверь лавки. Виды за окном поезда вызывали лишь уныние. Голые деревья, тонкий слой снега на земле. Все такое же черно-белое, словно отняли все цвета. Гретна-Грин оказалась просто платформой посреди полей. Кроме Мэри высадилась лишь одна пожилая пара, и она пошла на отдалении за ними по тропинке, ведущей в сторону рощицы. Вскоре вдоль нее обнаружилась сложенная каменная ограда и дальше одно-двухэтажные дома по Гретна Лонинг, приведшей ее прямиком на перекресток пяти дорог с известной кузней. Только вот заходить в нее Мэри не стала. Что-то было дальше за ее очевидной целью, севернее. Напряженное, зовущее, многоголосое… Такое знакомое из приютского детства. Словно она вновь стоит у оврага, куда годами скидывали тех, кто умер и тех, кого и не собирались спасать… И она обошла кузню слева, ведомая этой усиливающейся с каждым шагом тягой. Впереди обнаружилась еще одна ветка железной дороги, не та, по которой на приехала с запада через Дамфрис, а по-видимому ветка на Карлайл. Именно оттуда шел пробирающий до мурашек гул. Она знала этот звук. Так огонь пожирает сухое дерево. Много сухого дерева. Мэри как-то видела горящий старый полицейский участок, сначала был этот гул, потом очереди взрывающихся патронов на оружейном складе. Но сейчас все это перебивали душераздирающие крики и стоны. В полицейском участке к тому моменту, как он разгорелся не было никого. Мэри резко вынырнула из транса. Перед ней на железнодорожном узле происходили рядовые маневры поездов. Подошедший поезд отогнали на запасной путь. Потом пронесся экспресс, затем встречный, и задержанный состав поехал дальше. Но задвинутое силой в глубину сознания пламя продолжало гудеть, стрекотать разрывы, а в море огня и покореженого металла смятых составов гаснуть в агонии жизни десятков, нет, сотен людей. Тела которых унесли вместе с выгоревшими остовами поездов, но духи остались, навечно привязанные к месту гибели. Мэри заметила одинокую фигурку среди луга и направилась к ней. Женщина средних лет среди замерших былинок целенаправленно выбирала магическую разновидность травы. Видно Том ошибся, и община Гретну покинула не полностью. Хотя причину, почему маги могли разбежаться она видела своими глазами. Даже если они видели только отдельных призраков, даже если не видели и не слышали никого — само место будто было отравлено, распространяя «ядовитые» миазмы на мили. — Добрый день, морозницу собираете? — Мэри сразу обозначила причастность к магическому миру через специфическое название травы, которая набирала силу лишь в эти дни, покрываясь инеем. Для немагов это был всего лишь обычный непримечательный сухостой. Женщина на нее заинтересованно и оценивающе взглянула, отметила и пальто, и черты лица. — И вам добрый, с колонии будете? — Из Нового Света. Проездом. Красиво у вас. Только как-то не по себе. — А так оно нынче всем не по себе, я раньше прислуживала в дому, а теперь все разъехались, нет работы. — А вы остались? — Да, кому старая сквибка нужна. Вот травы теперь собираю, в Глазго сдаю. Все кнат к кнату. Худо-бедно на жизнь хватает. Хозяйка лавки человек сердобольный и не обидит, и сову пришлет — дорого, не наездишься, и платит обычными деньгами, где тут кнаты-то тратить. Никакие травки не нужны? — Полынь есть? — Найдется в запасах, у меня тут дом неподалеку. Пока добирались до скромного, почти игрушечного, домика травницы на окраине Гретны, Мэри успела разузнать, что десять лет назад по вине стрелочников столкнулись несколько составов, погибли в основном солдаты из воинского эшелона, более двухсот человек. Раненые горели заживо, потом на телах начали взрываться боеприпасы, поубивало и тех, кто пытался вытащить людей из огня. Стрелочники отсидели год, вышли на свободу, потом один повесился, второй зимой пьяный замерз. А маги разъехались, жить рядом с гекатомбой было невозможно. И сквибу-то тяжело, а магам-то вовсе. А Министерство только руками развело — некромантия в Британии под запретом, рядом жить никто не заставляет. Набрав незадорого местных заменителей привычных трав, Мэри рассталась с очень довольной знакомством и приглашающей заходить еще или слать сову травницей. Это опять было не ее дело. Это язва на теле чужого государства. Чужая боль и чужое небрежение вечными законами. Не ее. Но что-то цепляло и останавливало от того, чтобы, наконец, закончить дела в Гретне и покинуть это проклятое место. Что-то, что определило выбор трав вместо покупки использованной в качестве повода полыни. Тяжело вздохнув, и убедившись, что находится на непросматриваемом месте без свидетелей, Мэри накинула на себя чары отвлечения и аппарировала на ближайший холм, откуда открывался вид на Квинтисхилл. На железнодорожном узле продолжала развиваться закрученная в кольцо катастрофа, невидимая обычному человеку. Окружив место кольцом чар, Мэри подожгла травы. Да, духи говорили с ней и без шаманских практик, но по собственной инициативе. А сейчас вопрос был у нее самой, и без усиления не обойтись. Она погрузилась в глубокий транс и перед ней вместо Змея вырос незнакомый дух. Тоже шаман, это она видела четко. Трудно было сказать, сколько ему лет, но он был в полной силе, не юн и не дряхл. — Завершить надо! — прогремел его голос. Шаман извлек с пояса тот самый ацтекский нож, — путы разрежь и отпусти ночью без луны. Выполнено условие! Массивная фигура развернулась в сторону Квинтисхилла и указала на сияющее ядро в центре. До ночи Мэри провела в снятом номере гостиницы. К счастью, он приехала как раз на новолуние. Кузница к моменту возвращения в Гретну уже не работала. Так что ей оставалось лишь поужинать и устроиться спать, пока не сработали будящие чары глухой ночью. В комнате была непроглядная тьма, из окна не пробивался ни один луч света. Ни уличного освещения, ни звезд, небо было наглухо затянуто облачной пеленой. Собравшись, Мэри аппарировала прямо из номера на тот холм. Во тьме Квинтисхилла горел тусклый огонек в станционной сторожке и фонари над стрелками. Она аппарировала невидимой под фонарь, но на хлопок никто не отреагировал, стрелочник спал в выдавшийся перерыв между поездами. Пути словно были накрыты куполом, не внешней барьером, установленным магами, чтобы не дать расползаться, не четкой границей, а постепенно сгущающейся призрачной пеленой, которая, казалось, хватала за руки, за пальто, не пуская дальше. Мэри выудила из сумки оставшиеся травы, рассыпала с благодарением духам. Идти стало чуть легче, но ненадолго. За ними последовало содержимое кожаного мешочка с привезенным из Нового Света табаком. Его было мало, но тем ценнее дар. Какофония страдания стала оглушительной. Мэри пробиралась среди горящих составов и тел к яркой сфере, показанной духом шамана. Драконья кровь окропила рельсы, слишком дорогая, чтобы лить ее на землю, но стоящая того, чтобы духи расступились, дав сделать ей еще несколько десятков шагов. Рукоять ножа стала нестерпимо жаркой. Воздух густел с каждым шагом, обжигал легкие. И когда казалось, что дальше выжить в этом аду совершенно невозможно, она достигла центра гекатомбы, точки привязки. Это был молодой парень в солдатской форме, его грудь разворотило детонировавшими патронами, оборвав агонию. И она, собрав последние силы, бросилась срезать узлы окутывавшей его ядовито-зеленой сетки, пока цикл не запустился заново. Первый узел окатил ее холодом, окоченением, смертью… Второй — «не могу больше», удушьем. Руки тянулись рвать сдавливающую шею веревку, но резали узел. Боль, огонь, крики, боль, узел, узел, узел… И когда, изрезав в кровь собственные руки, она обрубила последний, ее накрыла оглушительная тишина. Таяли обгорелые остовы, таяли призраки. И потом, когда все опустело, восстал и этот солдат. Обычный британец, каких тысячи, если бы не характерный разрез глаз и табачный мешочек на шее, такой же, как в ее сумке, только с другим узором. Она прочла по его губам «Спасибо» прежде, чем и он исчез. Вдруг темноту прорезал, ослепляя, свет прожектора, вслед за ним истошный вой сирены паровоза, и Мэри в последний миг аппарировала с пути состава. Утром Мэри наконец оправилась в кузню. Порезы от ацтекского ножа мгновенно от чар проходить не желали. Ей удалось стянуть края ран, но те норовили разойтись по новой. Так что пришлось прятать свежие швы под перчатками. Кузнец-регистратор проникся рассказом о кузине, приехавшей от погорельцев с новорожденным без метрики, чтобы восстановить сгоревшее свидетельство о браке, и просмотрел регистрационные книги. — Том Риддл — эта? — ткнул он пальцем в запись за 1925 год. Мэри взглянула в книгу. Рядом с размашистой с вензелями подписью жениха в графе невесты стоял неровный крестик. Меропу писать никто не научил. Получив дубликат свидетельства, Мэри свернула его, чтобы убрать в сумку, и ненароком поставила пятнышко, шов опять разошелся, и кровь промочила перчатку. С этим и нужно было что-то срочно делать. Она пошатываясь пошла в сторону станции, кровопотеря и тяжелая ночь давали о себе знать. И по пути, из первого же укромного уголка, аппарировала в Глазго. В аптеке нашлось кроветворное и мазь, которая сработала не идеально, но все же лучше чар, оставив после себя свежие тонкие розовые шрамы. Не смотря на всю кровожадность нож не искалечил руку, все пальцы работали как надо. И Мэри была уверена, что это не случайность. Но пришло время вернуть его, хотя расставаться с инструментом не хотелось. В лавке американских диковин ничего не изменилось. Та же пыль, та же древняя старуха. Мэри протянула ей сверток. — Оставь, — прошелестела индианка, — он теперь служит тебе. Мэри застыла с протянутой рукой, думая, что надо как-то заплатить за инструмент, но старуха, будто угадав ее мысли, продолжила. — Заслужила. Потом пожевала беззубым ртом губы, будто решаясь на что-то, взмахнула тонкой рукой. — Отпустила внука внуков моих внуков, последнего де Гусмана. Поганый род кончен. Я дочь вождя, внучка шамана, — она говорила медленно, будто роняя последние капли жизни в песок, — Нуньо вывез меня. Родила проклятых детей от убийцы отца и деда. Дед сказал будешь смотреть, пока не сгинет последний потомок. Это его нож. Это было четыреста лет назад, дитя. Старуха, особо долго выдохнула, будто закончила тяжелое дело, и замерла. Вроде уже привычной мумией за прилавком, но рядом соткался силуэт юной индейской красавицы в национальном наряде. Девушка улыбнулась и указала на дверь. В следующий миг над головой Мэри с треском повело балку, и она в два шага оказалась снаружи. Когда Мэри обернулась, остался лишь каменный остов стен, зияющий провалами вместо крыши и окон, да холодный белый пепел ровным слоем по пустому помещению. Ни останков хозяйки, ни расплавленного золота, будто время разом наверстало прошедшие сотни лет. Улица жила своей жизнью, никто даже не обратил внимания. В Глазго ее больше ничего не держало, да и в Лондоне тоже. В сумке лежало свидетельство о браке и ацтекский нож. Первое должно было открыть Тому путь к тому, что ему имело право принадлежать. Второе… Духи знают, для чего ей потребуется второе.