¿no ven quién soy yo?

Когда лифт мягко остановился на третьем этаже, Адель вылетела из него так стремительно, будто за спиной кто-то гнался. Колёса чемодана глухо стучали по полу, нарушая тишину коридора. «Что это вообще было?» — мысленно набросилась она на саму себя. Почему он говорил по-русски? Он знает меня? Или это просто совпадение? Может, для него это естественно — привычка, язык детства? А может… его смутил мой акцент? Она фыркнула, ускоряя шаг. «Пф. Акцент ему мой, видите ли, не понравился. Ну конечно. Решил подчеркнуть разницу. Американцы…» Мысли скакали одна за другой, цепляясь за раздражение, за гордость, за внезапную неловкость. Проще было разозлиться, чем признать, что его спокойный взгляд и эта лёгкая ухмылка выбили её из равновесия. Коридор тянулся длинной светлой линией. На дверях — аккуратные таблички с номерами. 342… 344… Вот и 346. Адель на секунду замерла, глубоко вдохнула и приложила карту. Замок тихо щёлкнул. Номер встретил её мягким светом и неожиданной тишиной. Пространство оказалось небольшим, но продуманным до мелочей. Светлые стены, большое окно от пола до потолка, за которым открывался вид на зимний Милан — строгие линии зданий и вдалеке холодный силуэт гор. У одной стены стояли две аккуратно заправленные кровати с идеально белым постельным бельём. На каждой — сложенное полотенце и приветственный набор с символикой Олимпиады. Напротив — письменный стол, лаконичный, с настольной лампой и розетками для зарядок. Всё функционально, без лишнего уюта — будто напоминание: вы здесь не отдыхать, а работать. В углу — шкаф с зеркальной дверцей. Адель машинально посмотрела на своё отражение: растрёпанные волосы, упрямо сжатые губы, в глазах — усталость и всё ещё пульсирующая смесь раздражения и волнения. Она закатила чемодан внутрь и прикрыла дверь. Тишина номера будто обволокла её, отделяя от шумной деревни, от лифта, от голубых глаз и формы сборной США. Теперь она была одна. Первым делом Адель принялась устранять беспорядок на голове и следы усталости на лице — словно вместе с этим можно было привести в порядок и мысли. Тёплый душ смыл дорожную пыль и напряжение перелёта. Перед зеркалом она неспешно нанесла уход, аккуратно распределяя крем по коже, будто возвращая себе контроль. Параллельно она разговаривала с мамой — тихо, почти по-домашнему. Рассказывала о полёте, о Милане, о том, какая огромная здесь Олимпийская деревня. Мама слушала внимательно, задавала привычные вопросы, и в её голосе звучала та самая поддержка, которая всегда была рядом, даже за тысячи километров. На этапе макияжа телефон коротко завибрировал. Сообщение от хореографа. «Адель, я в 457 номере, этажом выше. Не знаю, почему нас решили разделить, но сути это не меняет. Сегодня тренировка через час. Поешь — и бегом». Она невольно улыбнулась: лаконично, по делу, без лишних эмоций — всё в его стиле. «Поняла», — быстро ответила она и торопливо закончила макияж, подчеркнув глаза чуть ярче обычного. Не для кого-то — для себя. Чтобы выглядеть собранной. Чтобы чувствовать себя сильной. Затем она всё-таки написала Пете. Идти одной в столовую ей не хотелось — слишком много взглядов, слишком много незнакомых лиц, слишком много мыслей. Петя же умел идти сквозь любые косые взгляды так, будто их не существовало. И если нужно — легко переводил всё в шутку, разряжая обстановку одним-единственным комментарием. Они договорились встретиться в холле через тридцать минут: вместе перекусить перед тренировкой. А ещё Петя пообещал ненадолго остаться и посмотреть её прокат. От одной этой мысли внутри стало спокойнее. ••• Когда пришло время встречи, Адель быстро спустилась на два этажа ниже. Сердце билось чуть быстрее обычного — то ли из-за предстоящей тренировки, то ли из-за общего напряжения, которое витало в воздухе Олимпийской деревни. У лифта её уже ждал Петя. — Ну как ты? Как перелёт? — он наклонился, чтобы обнять её: разница в росте у них и правда была внушительной. — Я… в порядке, — она выдохнула и чуть улыбнулась. — Пока ничего не понимаю. Не верится, что я уже здесь. — Ох да, я тоже до сих пор не верю. Хотя прилетел неделю назад, — усмехнулся он. Пётр действительно был здесь раньше: успел откатать короткую программу и теперь спокойно ждал произвольную. Он выглядел расслабленным, даже беззаботным. Его любили именно таким — живым, искренним, немного ироничным. Казалось, ему действительно было всё равно, какое место он займёт на пьедестале. В интернете его уже окрестили «стратегом», строили теории, обсуждали тактику. И если бы он вдруг проиграл — вряд ли это стало бы трагедией для болельщиков. Но с Адель всё было иначе. Для неё любая ошибка могла обернуться катастрофой. Она почти физически ощущала, как на её плечах лежит чужое ожидание. Российские фанаты уже заранее спорили о золоте, уверенно называли её главной надеждой. Пусть на международной арене её не считали безоговорочным фаворитом — дома ставки были сделаны именно на неё. И это было странное чувство. С одной стороны — гордость. Радость от того, что люди видят её на вершине, верят в неё, представляют с золотой медалью на шее. С другой — тяжесть. Потому что вместе с верой всегда приходит вопрос: а что будет, если не получится? Она улыбалась Пете, но внутри всё равно сжималась тугая пружина. — Ты такой расслабленный… Тебе совсем не страшно? — спросила Адель, пока они шли по длинному коридору в сторону столовой. — Да нет, — пожал плечами Петя. — Знаешь, самое главное — чтобы выступать было в кайф, — он снова широко улыбнулся. — Остальное придёт само. Его спокойствие было почти заразительным. Почти. Они вошли в столовую, и Адель на мгновение замедлила шаг. Пространство оказалось огромным — светлым, шумным, наполненным движением. Под высоким потолком гудели десятки голосов на разных языках, перемешиваясь в живой, непрерывный поток. Запах свежей выпечки, кофе и горячих блюд витал в воздухе. Длинные ряды столов уходили вглубь зала. На стенах — флаги стран-участниц, на экранах — расписание соревнований. Зоны с едой были разделены по кухням мира: итальянская паста соседствовала с азиатскими блюдами, свежие фрукты яркими пятнами лежали в больших чашах, спортивное питание аккуратно выстроилось на отдельной стойке. Фигуристы, лыжники, хоккеисты — все вперемешку. Кто-то смеялся, кто-то сосредоточенно ел, уткнувшись в телефон, кто-то обсуждал тактику с тренером. Здесь не было фаворитов и аутсайдеров — только спортсмены перед стартом. Адель взяла лёгкий перекус: немного риса, овощи, воду. Есть не особенно хотелось, но она знала — нужно. Петя, как всегда, не спешил, выбирал еду обстоятельно, успевая при этом шутить и здороваться с кем-то знакомым. Перекусив и перекинувшись ещё парой фраз, Адель посмотрела на часы — и сердце неприятно кольнуло. — Мне пора. — Беги, — кивнул Петя. — Я сейчас ещё банан возьму и приду посмотреть. Она фыркнула. — Конечно. Банан — это святое. — Абсолютно, — серьёзно подтвердил он. Адель уже на ходу обернулась, качая головой. «Какая глупость. Он верит всему», — усмехнулась она про себя. Она быстро пересекла внутренний двор, где холодный воздух моментально отрезвил мысли, и толкнула тяжёлую дверь тренировочной арены. Внутри пахло льдом — особенным, чистым, чуть металлическим запахом, который знаком каждому фигуристу. Пространство было прохладным и гулким. Лезвия коньков резали лёд с характерным шорохом, тренеры переговаривались у бортиков, где-то звучала музыка для проката.