3am. (3 часа ночи)

Поезд опоздал. Или нет? Кацуки посмотрел на часы. 4:12. Еще не опоздал. Все уступали ему место — а почему бы и нет? Все смотрели на него. Не сводили с него глаз. Он слышал их шепот: «Эй, это же тот парень с фестиваля?» «Да, он, вон, медаль держит!» «Тсс, не так громко, он тебя убьет», «Что за животное…», «Скотина…», «Как он вообще может быть героем?» Они были так далеко, но Кацуки слышал все как наяву, словно они стояли рядом и шептали ему на ухо, как будто он и так не знал. Кацуки наклонился и вгляделся в туннель, посмотрел в одну сторону, потом в другую. Ничего. Где же поезд? Нервы Кацуки были на пределе, они горели так сильно, что он ничего не чувствовал. Измученное тело дрожало от напряжения, галстук душил его, а медаль в руке становилась все тяжелее и тяжелее, пока ему не начало казаться, что он одной рукой удерживает весь мир. Но как он мог это делать, если в тот самый момент его самого придавливало к земле? Он опустил голову и смотрел себе под ноги. Кончики его пальцев едва касались платформы, а желтая линия была далеко позади. Не то чтобы очень далеко, но все же далеко. Слишком далеко. Он чувствовал, что все смотрят на него, прямо в упор и краем глаза. Ему не нужно было поворачивать голову, но он ЗНАЛ, что кто-то уже наготове с камерой. Самоубийство победителя «Дикого спортивного фестиваля» от UA наверняка станет вирусным. Где же поезд? Он так долго стоял здесь в ожидании. Он не мог этого сделать. Какой-нибудь ублюдок рано или поздно подойдет к нему, начнет задавать вопросы, тыкать в него пальцем, пока плотина, за которой он сдерживал все свои эмоции, не прорвется, и тогда начнется настоящее шоу. Черта с два он станет известен как парень, у которого случился нервный срыв на вокзале, потому что он не мог смириться с тем, что все знают, какой он на самом деле. Да и кому какое дело? Кацуки станет достопримечательностью, на которую будут пялиться, и не более того. Зачем притворяться кем-то другим? Киришима сказал: «Увидимся после перемены!» Он понятия не имел, что собирается делать Кацуки, что тот уже решил для себя, уходя из школы. Киришима просто продолжал болтать с Каминари. Так и должно быть. «Сайонара» — вот и все, что ответил Кацуки, — последнее прощание, которое произносят только тогда, когда абсолютно уверены, что больше никогда не увидят этого человека. И он действительно больше его не увидит, когда приедет сюда. Кацуки больше никогда никого и ничего не увидит. Никогда больше ничего не сделает. Он совершит лишь одно последнее действие в своей жизни — жизни, на которую когда-то возлагал такие большие надежды. Когда-то он представлял свою жизнь долгой, славной, полной надежд и побед. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз по-настоящему верил в это, — подумал Кацуки. Годы? Верил ли он когда-нибудь по-настоящему? Или его мысли с самого начала были запятнаны неуверенностью? Отравлены тем навязчивым чувством, которое нашептывало ему: «Ты недостаточно хорош и никогда не будешь достаточно хорош»; отравлены чувством, источник которого Кацуки так и не смог определить? Неужели он сдался? Неужели это и есть полное опустошение, когда в тебе не осталось ничего хорошего? Неужели это и есть настоящая потеря себя? Неужели сегодня у него украли какую-то огромную часть самого себя, жизненно важную часть, без которой он ничто? Он не знал. И не собирался оставаться, чтобы это выяснить. Кацуки не собирался плакать. Плакать перед смертью — удел тех, кому не повезло погибнуть в результате несчастного случая, от рук нападавшего, умереть неожиданно. Кацуки хотел этого, он хотел этого много лет. У него не было права плакать, он его не заслужил и никогда не заслужит. Нельзя сказать, что это было неожиданно. Каким-то образом это стало частью его жизни. Каким-то образом это все больше и больше становилось частью его повседневности. Он хотел быть номером один. Он хотел поступить в Академию. Он хотел передышки. Он хотел быть достаточно хорошим. Он хотел, чтобы люди считали его достаточно хорошим. Он хотел, чтобы люди закрывали глаза на его пороки. Он хотел, чтобы люди притворялись, что он хороший. Он хотел, чтобы люди видели его таким, какой он есть на самом деле. Он хотел, чтобы люди поняли: он не заслуживает жалости, не заслуживает их фальшивых похвал, не заслуживает их доброты, не заслуживает их стараний быть его другом, несмотря на его бесконечную жестокость. Он хотел, чтобы все прекратилось. Он хотел покончить с собой. Так и осталось — семя мысли, посеянное в нем, превратилось в удушающий лабиринт из шипов и лиан, который опутывал его и затягивал так долго, что он уже не мог с ним бороться. Все его попытки вырваться из этого кошмара были тщетны, ничего не помогало, и если он не мог спасти себя от собственного отравленного разума, то как он мог спастись от злодея? Кацуки поднес руку к лицу, закрывая глаза. Он не будет плакать. Он не заслуживает того, чтобы плакать. Он не заслуживает того, чтобы жить. Он не заслуживает успеха. Он не заслуживает ничего, ничего, ничего. Он не заслуживает даже того, чтобы стать пятном на полу вагона, ведь это дало бы ему то, чего он хотел, не так ли? Он не заслуживает того, чего хочет. Он заслужил право жить, потому что заслужил право страдать. В этом и была вся правда — так было всегда и так будет. Должно быть, именно поэтому он до сих пор здесь, именно поэтому он каждый раз отступал. В глубине души он знал, что не заслуживает облегчения. Он отказывался от сострадания, потому что не заслуживал его, но даже несмотря на это, он не хотел его. Не хотел или не заслуживал? Это не имело значения. В любом случае он его не получит. Кацуки был эгоистом. Он отказывался думать о том, хочет ли чего-то, потому что было бы слишком тяжело признать, что он не заслуживает желаемого. Он уже сломался, когда понял, что не заслуживает быть героем. Он не заслуживал того, ради чего работал всю свою жизнь. И все же он продолжал пытаться. Почему? Разве он не знал, разве он ничему не научился? Кацуки Бакуго не был героем. Он никогда не станет героем. Дрожь пробежала по его телу, когда он прикусил губу. Он не плакал. Люди смотрели на него. Смотрели на него. Осуждали. Они знали, что он не герой. Все знали. Они все видели в нем угрозу, которой он и был. Все они. Все. Он не был героем. Она была права. Он не послушал. Он никогда не стал бы героем. Даже если бы выжил. Он никогда не стал бы никем. Он не заслуживал ничего хорошего. И все это знали. Он больше не мог их обманывать. Не мог. Она была права. Он должен был. Перестань плакать. Он должен был. Где был поезд? Других вариантов не было. Он ничего не мог придумать. Он кричал. Люди смотрели на него. Он чувствовал на себе их взгляды. Он не мог умереть со слезами на глазах. Он не заслуживал того, чтобы умереть с решимостью в сердце. Ему было все равно. Он не мог умереть со слезами на глазах. Возьми себя в руки. Перестань плакать. Кем ты, черт возьми, стал? Это ТЫ? Это то, что ты ЕСТЬ? Это то, что есть на самом деле? Если отбросить это гребаное ложное эго? Почему такое вообще должно жить? Нет. Это пустая трата места. Ты тратишь место впустую, Кацуки, ты такой никчемный. Тебе нужно прекратить это, Кацуки. Ты ведёшь себя неразумно, Кацуки. Кацуки, Кацуки, Кацуки. Ты ошибаешься, Кацуки. Ты ужасен, Кацуки. Ты не герой, Кацуки. Ты это заслужил, Кацуки. И он это сделал. Кацуки знал, что сделал. Все смотрели на него. Он дрожал. С такими темпами он свалится с платформы еще до того, как поезд подъедет. Ноги просто откажут. Он не мог дышать. Где был поезд? Где был поезд? Где он был? Почему он опоздал? Почему именно сегодня? Почему именно он? Почему вообще что-то происходит? Почему? Почему? Почему? Почему он был таким? Почему он не мог перестать быть таким? Ему нужно было остановиться. Только так он мог остановиться. Все плохое, что было в нем, въелось в него намертво, так тесно переплелось с его сущностью, что его невозможно было отделить, не вырвав вместе с ним и все остальное. Яды нужно было выводить, злодеев — останавливать, зло — уничтожать. По крайней мере, последнее действие Кацуки будет героическим. Он избавит мир от испорченного, ужасного, жестокого человека, который вообще не имел права существовать. Где же поезд? Он подождет на платформе, если это не будет означать, что все будут пялиться на него еще больше. Или он этого заслуживает? Его провал был показан по телевидению и стал всеобщим посмешищем — так почему бы не развлечь других его смертью? Это все, на что он годен. Дешевое развлечение, над которым можно посмеяться, а потом выбросить, когда появится что-то поинтереснее. Выбросить, когда появится кто-то, достойный того внимания, которого он так жаждал. Как он мог стать таким героем? В тот день он поклялся стать номером один, а теперь хотел стать никем. Пустым местом. Как эти две вещи могут сосуществовать? Как такой саморазрушитель может быть героем? У него не было шансов. У Деку шансов было больше, чем у него, и он, должно быть, знал об этом с самого начала. Наверное, он хотел показать Кацуки, что даже без причуды он лучше, он ЛУЧШЕ и всегда будет лучше. И он получил по заслугам. Деку был хорошим человеком. Он был заботливым, добрым и никогда не сдавался, даже после всего, что сделал с ним Кацуки. Он был настоящим героем — спас своего мучителя, хотя любой другой на его месте оставил бы его умирать. Кацуки был совсем не похож на Деку. Он никогда не стал бы таким, как Деку. Он никогда не стал бы тем, о ком стоит заботиться. Когда он умрет, никому не будет до него дела. Эта мысль должна была успокоить его, но все, что она сделала, - это заставила слезы снова наполнить его глаза. Каким бы эгоистичным это ни было, он хотел, чтобы кто-нибудь скучал по нему. Хотел, чтобы кто-нибудь пришел на его похороны, хотел, чтобы кто-нибудь вообще организовал похороны. Может быть, его отец устроит их, быстро, чтобы покончить с этим. Для приличия. Деку должен был появиться; он был таким человеком. Может быть, и его старые друзья тоже. И, может быть, несколько человек из UA, которые еще не осознали, каким ужасным он был. Было бы здорово. Они немного поскучают по нему, а потом вернутся к своей жизни. Станут счастливее. Без него будет лучше. Это единственное хорошее, что он сделал. Он хотел попрощаться, но не знал, что сказать. Извинения перед Деку теперь показались бы дешевкой, отчаянной попыткой почувствовать себя лучше перед смертью. Как будто Деку был всего лишь недоделанным делом, которое нужно было завершить. Кроме того, это только усугубило бы переживания Деку из-за его смерти. Пусть лучше он будет уверен, что Кацуки умер так же, как жил, — жестоко. Где же поезд? Кацуки мог подождать. Когда это случится, все будет кончено. Для него и для всех, кто его знал, мучения прекратятся. Наконец-то. — Бакуго? Он напрягся — кто это? Неужели кто-то наконец подошел к нему? Чего они хотят? Хотят допросить его перед смертью? Хотят сами столкнуть его с платформы? Что им от него нужно? Зачем они здесь? Почему они на него смотрят? Разве он недостаточно настрадался? «Бакуго, дружище? Тебе правда не стоит стоять так близко к краю». Рука на его запястье и легкое потяжение — он легко сопротивлялся. Голос был знакомым, но кто это был? Почему они пытались его остановить? Неужели они не понимали? Кацуки медленно повернул голову и встретился с полным беспокойства взглядом Киришимы. «Бакуго, давай, пошли. Поезда даже не скоро будут, чувак!» «...а?» Ему казалось, что его что-то душит, что-то мешает ему издавать даже самые простые звуки. «Ты что, не слышал объявление? Все поезда на этой платформе задерживаются!» Говорят, где-то дальше по пути какая-то шайка хулиганов устроила беспорядки». Задержка. Конечно, именно в этот день все пошло наперекосяк. Его победа, его поезд, его смерть. Все вне досягаемости. — Ну… — Киришима все еще тянул его за руку. — Наверное, нам пора идти, да? Нет смысла торчать здесь без поездов! — Отвали. Кацуки мог подождать. Он ждал уже много лет. Он мог бы подождать, пока все уляжется. «Бакуго, давай уже! По крайней мере, не стой там! Ты меня пугаешь!» «Похоже, проблема в тебе». Киришима вздохнул и отпустил запястье Катсуки только для того, чтобы положить руку ему на плечо. “Послушай, Бакуго, я не хотел ничего говорить, но это ... выглядит так, будто ты собираешься покончить с собой”. Катсуки замер, кровь застыла в жилах, и он надеялся, что не выглядел таким испуганным, каким был на самом деле. Киришима понял это? Это была жалость, это то, что это было? Почему жалость? Почему бы просто не позволить ему сделать это? — Что? — только и смог выдавить Кацуки, чувствуя, как сердце сжимается в груди. — Я не говорил, что ты собираешься это сделать! Киришима поднял руки в знак капитуляции и улыбнулся Кацуки. — Я знал, что ты никогда этого не сделаешь, просто… похоже, что сделаешь, понимаешь? Его улыбка померкла, а рука дернулась, словно он хотел снова схватить Кацуки за запястье. Как будто если он этого не сделает, будут последствия. — Ты… ты бы никогда так не поступил, верно? — Нет. — Кацуки чувствовал себя паршиво из-за этой лжи, но Киришиме не нужно было об этом знать. Не нужно было утруждаться. Он был героем и хорошим человеком — он спас бы Кацуки просто потому, что так было правильно, а не потому, что жизнь Кацуки чего-то стоила. — Я бы никогда так не поступил. Громкий вздох облегчения и широкая улыбка. — Хорошо. Тогда почему ты вообще так близко к краю стоишь, если не... это? Сгладь ситуацию. Придумай что-нибудь. Что угодно. — Я живу на грани, Шитти. Киришима на мгновение растерялся, а потом расхохотался. — Бакуго! Ты заставил меня волноваться из-за ШУТКИ?! Он положил руку на плечо Кацуки и продолжил смеяться, но смех его был слишком громким и резким. Однако он замолчал и снова посмотрел на Кацуки. «Нет, но если серьезно, тебе лучше отойти». Поезд прибудет еще не скоро, и Киришима тоже никуда не торопится. Кацуки сделал шаг назад, развернулся и пошел прочь с платформы, Киришима последовал за ним. Его рука все еще лежала на плече Кацуки, и он делал вид, что не замечает, как по мере удаления от следов его хватка ослабевала. 8:25 утра Кацуки чуть не забыл снять швы утром. Чуть не забыл, как же. Обычно он не утруждал себя чисткой раны, если только она не начинала гноиться, да и в этом случае он по большей части пропускал этот этап. Иногда он делал это по забывчивости. Но иногда просто потому, что считал, что такие, как он, не заслуживают быстрого заживления. Не заслуживают заживления вообще. Однако Ичи напомнил ему об этом, а Кацуки ненавидел лгать. Он никогда не скажет, что сделал это, если на самом деле это не так. Поэтому он неохотно промыл швы. Его нога пострадала сильнее, чем обычно: из-за того, что порвалась сама кожа, новые швы накладывали по-другому, не так, как он делал обычно. Это было больнее, швы тянули сильнее, и требовалось чуть больше усилий , чтобы сохранить его в целости. Это было больно, невыносимо, из-за этого он хромал еще сильнее, и это было чертовски ужасно. Люди бы заметили. Он был тесным, сдавливал тело, натирал измученную плоть, которую уже столько раз разрывали на части, что и не сосчитать. Кто-то другой уже пытался. «Можно мне их посмотреть, Бакуго?» «Нет, какого хрена?!» Он отпрянул, глядя на обидчика с недоумением и враждебностью. «Кто, блин, СПРАШИВАЕТ?!» Он все равно их увидел. И попытался сосчитать. «Я герой, Кацуки. В таких делах ты можешь положиться на меня». «Послушай, придурок, если бы сам Всемогущий сделал хотя бы ПОЛОВИНУ того дерьма, что сделал ты, я бы послал и его, и его мускулы куда подальше». Он сбился со счета на восьмидесяти шести. Годы и годы шрамов, все скопившиеся в одном и том же месте - новые шрамы появлялись поверх старых, а затем эти новые шрамы превращались в старые, а старые шрамы превращались в более старые шрамы - каждый слой покрывался новым, выцветшие линии заменялись розоватыми, пурпурные заменялись ярко-красными, заменялись струйкой крови, которая не останавливалась, или любительскими швами, которые должны были быть наложены с помощью нитей, но не были, и теперь эта гребаная штука пошла, заразилась и заболела навсегда чтобы зажить и оставить еще более заметный шрам, потому что это то, в чем нуждался Катсуки, еще больше гребаных шрамов поверх шрамов поверх шрамов, в общей сложности до одного неисчислимого скопления слабость. Однажды Кацуки сам попытался их пересчитать, спрятавшись в туалете агентства Бест Жанист. Он снова и снова тыкал дрожащим пальцем в изуродованное бедро, отмечая места, на которых оставались красные точки крови. Он дожил только до двадцати с небольшим, когда напряжение того дня взяло над ним верх, сломило его, разорвало на части изнутри, потому что он знал, и они его интересовали, но не так, как Кацуки слышал в сериалах; это была не забота, а просто любопытство, и одержимость желанием узнать почему. Кацуки делал вид, что самое ужасное в его стажировке — это скука и то, что его волосы в полном раздрае. Потому что как он мог объяснить, что на самом деле произошло, если все знали, что он с собой сделал? Что он до сих пор с собой делает? Он и не заметил, что стоит, прислонившись к стене, и весь его вес приходится на правую ногу, а его слабое, хрупкое, жалкое тело дрожит от... От... Что, черт возьми, я чувствую? Кацуки опустился на землю, с трудом сдерживаясь, чтобы не обхватить себя руками. Что, черт возьми, происходит? Почему это происходит со МНОЙ? Почему это ПРОИСХОДИТ со мной? Почему это ПРОИСХОДИТ со мной? Почему? Почему я не могу справиться с тем дерьмом, в которое сам себя ввязываю? Почему я не могу справиться с тем дерьмом, которое сам на себя навлекаю? Почему я, черт возьми, притворяюсь, что могу? Почему? Почему? Почему я все еще здесь? Все умирают, люди постоянно гибнут в результате несчастных случаев! Неужели я настолько ни на что не годен, что даже не могу сделать это намеренно? Сколько раз это уже было? Это тоже неисчисляемое? Заслуживаю ли я, черт возьми, знать? А это вообще имеет значение? Он не мог дышать. Он не мог стоять. Он рухнул на пол, не в силах пошевелиться, — он даже не мог свернуться калачиком, спрятать лицо, чтобы никто его таким не увидел. И они увидят его, узнают, и вокруг соберется толпа, которая будет смотреть, как он умирает. Смотрите, как он рассыпается в прах, как ничтожество, которым он и был. Все, чем он был, — это зрелище. В этом была его единственная цель, единственное, на что он годился. Зрелище, на которое глазеют, над которым насмехаются и которое ставят в пример, чтобы показать, каким не надо быть. Образец, который тычут в тебя пальцем, препарируют и допрашивают, выпытывая каждую крупицу информации, какой бы личной, сокровенной, унизительной, постыдной и неправильной она ни была. Что бы он ни делал, он никогда не будет ничем иным, как зрелищем. Ничем иным, как дешевым развлечением. Ничем иным, как жертвой. Ничем иным, как грубияном. Ничего, кроме ножа, и разве это не было так интересно, что такой грубиян, как он, делает что-то вроде это, что-то, предназначенное только для сломленных маленьких самоцветов, у которых нет ни желания жить, ни желания что-либо делать что угодно? У Кацуки была воля, были желания, было что-то, что двигало его, но имело ли это значение? Нет, это не так, все, что все видели, это разрушение и , если он смотрел на него свысока, это не имело значения, Кацуки не должен был быть жестоким, не должен был говорить ему покончить с собой, а теперь его считали монстром, которым он был, и он не мог выбраться из этого, теперь, когда все знали, каким он был на самом деле, глубоко внутри, почему он был расстроен? Люди должны знать, люди должны сторониться его, ненавидеть его, ненавидеть так же, как он сам себя ненавидит, желать, чтобы он пал, желали бы, чтобы он потерпел крах, желали бы, чтобы он висел в петле, или чтобы его тело размазало по тротуару, или чтобы он превратился в высохший труп в запертой комнате, или чтобы его поглотил, задушил сосуд или чтобы он стал очередной безымянной жертвой такого же безымянного злодея или или или мёртв. Каким-то образом. Ему было всё равно, Мёртв. Просто отпусти его. Почему ничего не... Почему ничего не... -ничего- -не работает? Почему у него не работают ноги? Он опоздает. Опоздает, и люди спросят почему, и тогда они узнают, они каким-то образом поймут, что он был здесь, замыкался в себе, ломался и разлагался именно так, как герой НЕ ДОЛЖЕН, а потом его вышвырнут с курсов героев, потому что он был бесполезен, не имел потенциала, был помехой, были другие герои, лучшие герои, они все были, он был худшим из худших, даже не заслуживал поступления, избалованная задница, а теперь ты даже не ходишь на гребаные занятия? Ты что, шутишь? Тебя так гребано баловали и лелеяли, что ты возомнил, будто можешь не ходить в гребаную школу? Ах ты кусок дерьма! Ты ничему не научишься, тебя убьют в бою, и ты это заслужишь! Так и будет! Это станет твоим наследием, и ты это заслужил! — БАКУГО КАЦУКИ! — И что-то сильно встряхнуло его, все тело содрогнулось и отпрянуло, так что он упал на пол, а когда пришел в себя и поднял глаза, то увидел не кого иного, как Кирисиму, который смотрел на него с тревогой на лице, с той же тревогой, что и две недели назад на вокзале. Кацуки знал, что не заслуживает такого беспокойства. «Бакуго, ты в порядке? Ты... ты бледный! И я уже две минуты зову тебя по имени!» Ты что, меня не слышал? Кацуки услышал слова Киришимы, они прозвучали не так уж далеко, но, несмотря на это, казалось, что они вообще не дошли до него. Они пронеслись в голове Кацуки и растворились в небытии за долю секунды. Он пытался придумать, что сказать, хоть что-нибудь, хоть что-нибудь, лишь бы Киришима отошел от него и перестал смотреть на него с таким беспокойством, потому что Кацуки не заслуживал ни малейшего беспокойства, не заслуживал того, чтобы кто-то отвлекал его от самых мрачных мыслей, он заслуживал того, чтобы его оставили гнить, страдать и умирать- «Бакуго…? Скажи что-нибудь, чувак! Тебе нужно к Рекурейшн Герл или что-то в этом роде?» Он вслушался в слова «Рекурейшн Герл» и медленно покачал головой, его взгляд по-прежнему был расфокусирован, а тело, как он надеялся, дрожало незаметно для окружающих. «Эм… может, к Хаунд Дог? Я просто… правда не думаю, что тебе стоит идти на занятия в таком состоянии». Хаунд Дог? Школьный психолог? Кацуки не нуждался в психологической помощи. То, что ты делаешь с Айзавой-сенсеем, — это и есть психологическая помощь, придурок, напомнил ему голос. Ему было все равно. Айзава не был психологом, так что это была не психологическая помощь. У Кацуки еще оставалась возможность отрицать очевидное. Еще сохранялось некое подобие стабильности, он все еще мог утверждать, что не сломлен окончательно, хотя, как ему ни претило это признавать, он стремительно приближался к этой черте. Кацуки сглотнул комок в горле и заговорил. «Я в порядке, Шитти». Он приподнялся и встал, хотя дрожь, сотрясавшая его тело, грозила в любой момент снова повалить его на землю. «Эм, ты уверен? Ты был сам не свой, Бакуго. Я даже начал немного пугаться. Я звал тебя две минуты! А ты просто смотрел в одну точку, как будто меня здесь не было!» «Я просто думал». Это не ложь, напомнил себе Кацуки. Я действительно думал. «О чем?» Чувак, ты ведешь себя странно со времен спортивного фестиваля! И... та история на вокзале... я не хочу ничего в этом искать, но ты не оставляешь мне выбора! На вокзале. Вот тебе и вся конспирация. Так тебе и надо за то, что ты так открыто об этом заявляешь. Так бесстыдно. Выставляешь напоказ свою гребаную слабость на всеобщее обозрение. И теперь он знает. И он этого так не оставит. Как ты смеешь заставлять его переживать из-за тебя? Ты правда думаешь, что у тебя есть гребаное ПРАВО заставлять кого-то ЗАБОТИТЬСЯ о ТЕБЕ? Кацуки не смотрел на Кирисиму. Они шли по коридору в класс, Кацуки держался ближе к стене, на всякий случай. «Как я и сказал, Шитти. Это была просто шутка». «Я... я думаю, ты лжец, Бакуго». Кацуки остановился как вкопанный и повернулся к Киришиме. «Ты думаешь, я что?» — Ты меня слышал! — в голосе Киришимы звучала решимость, когда он остановился и уставился на Кацуки. — Я считаю, что ты лжец, Бакуго Кацуки. Подумай сам! Тебя унижают по телевизору, и после этого ты говоришь мне, сайонара , встань прямо на краю платформы на станции, скажи мне, что ты ждешь поезд, который не останавливается, на неправильной платформе, и с тех пор ты ведешь себя так раздражительно, плохо спишь, странно хромаешь и лжешь о своих травмах, потому что... потому что, черт возьми, судорога была во вторник, я видел твою ногу вчера, она была на том же месте, и судороги не кровоточат, а ты пытаешься сказать мне, что все это ШУТКА? Мне все равно, если ты снова меня ударишь, Бакуго, но я думаю, что ты лжец! Мир завертелся. Все похолодело, все онемело, Кацуки не чувствовал своих пальцев, ничего не чувствовал, не мог слышать своих мыслей, не мог, не мог, не мог- -если Киришима догадался об этом, то другие люди могли бы догадаться- - он мог бы рассказать кому-нибудь- -он мог бы рассказать всем- -все- -будут знать- -все- -о тебе- -то, что ты хотела скрыть- -все размыто- -нечетко- -он выглядит напуганным- -почему?- -что?- -происходит- -я не могу- Не могу- Скажи что-нибудь- СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ- ЧТО УГОДНО- ГОВОРИ! ГОВОРИ! ГОВОРИ! СКАЖИ ЕМУ ЧТО-НИБУДЬ! ОН НЕ ПРАВ! НИЧЕГО НЕ БЫЛО НЕПРАВИЛЬНОГО! С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! ОН НЕ ПРАВ! -он не прав- -и ты это знаешь- -но ему нужно думать, что он не прав- -мне нужно- -притвориться- -что он не прав- «Ты не прав.» Почему у меня такой голос? Я говорю как как тогда, когда я пыталась говорить, когда у меня на шее была -душащая- стягивающая- ВЕЩЬ- -вокруг шеи- -прямо на моем гребаном лице- -почему я не могу говорить?- «Ты не прав». Скажи что-нибудь еще. Мне нужно сказать что-нибудь еще. Я не пытаюсь тебя переубедить! Он в ужасе. Скажи. Что-нибудь. Не стой как долбаный идиот. Ты все испортишь. ИСПАРТИШЬ. ИСПАРТИШЬ! И ВО ВСЕМ ЭТОМ ТВОЯ ЧЕРТОВА ВИНА! ВСЕ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ТЫ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ! ИДИОТ! ИДИОТ! СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ! “Ты не права! Ты, черт возьми, не права! Я не такой! Я не делаю такого дерьма! Я же тебе говорил, со мной все в порядке! Со мной ВСЕ В ПОРЯДКЕ! СО МНОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ! ПОЧЕМУ ТЫ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, МНЕ НЕ ВЕРИШЬ?!” Его голос был хриплым, горло саднило от каждого слова, от каждого слога , которые он выдавливал из себя, от которых он кричал так громко, как только мог, пока перед глазами все плыло, а ноги почти... почти!- дал, и он чувствовал, что он будет болеть, будет болеть все, над собой в проклятую прихожую и он хотел выбраться из этой гребаной ситуации он нужен, чтобы выбраться отсюда, ему нужно выбраться отсюда, ему нужно все прекратить, необходимых для остановки необходимо, чтобы умереть умереть умереть умереть умереть умереть умереть он был по уши в дерьме, слишком глубоко, чтобы выцарапать из себя, он проиграл бой, он был в течение многих лет, проиграл с треском, пришло время отказаться и умереть и выбраться отсюда и оставить и уйти и умереть, а уйти и оставить и уйти, и он смотрит на тебя, как чертов призрак ты говоришь это вслух готов поспорить! Его горло не саднило. Нога не болела — — так сильно — — поэтому он побежал. Он побежал. Прочь. Прочь. Класс. В классе было безопасно. Он мог сесть. Он был в порядке. Он мог слиться с толпой. Показать Киришиме. Показать всем. Они ошибались. Он был прав. С ним все было в порядке. В порядке. Все было в порядке. Все было в порядке. Беги быстрее. Он бежал, бежал и бежал, пока не спохватился и не замедлил шаг перед входом, чтобы выглядеть нормально, не выдать себя и надеяться, что никто не заметит, как его трясет. Он вошел. Все взгляды были прикованы к нему. Рты были разинуты, фоновая болтовня на мгновение прекратилась, только чтобы начаться снова, более приглушенная, с оттенком жалости или озабоченность или что там еще за блядь это было и они знали? Это из-за вчерашнего? Киришима рассказал им? Рассказал им все, черт возьми? Они сами до этого додумались? Сядь. Веди себя нормально. Разберешься с ними потом. Ты просто придурок. Он сел. Он вел себя нормально. Он поднес руку к щеке, своей мокрой — почему она была мокрой? — щеке. Он убрал руку. Посмотрел на нее. И провел ею по лицу. Он моргнул — и все снова стало ясно, что-то мокрое упало ему на руку, которая все еще лежала на его гребаном лице- -как долго он плакал? Все видели. Вот на что они смотрели. А почему бы и нет? Какое, черт возьми, зрелище. Смотрите, как жалкое ничтожество, которое так высоко себя ценило, ломается прямо у вас на глазах. Это было чудесно. Катсуки даже не разбился красиво, не рухнул в лужу нежных рыданий - он трещал, и трещал, и трескался годами, как ваза, которую роняли снова и снова, снова - и, как та ваза, он начал трескаться, покрываться щепками, и вода начала вытекать, и когда он разбивался, он разбивался, и разбивался яростно, поскольку повсюду были разбросаны его кусочки, когда он кричал и разбивал вещи и ломал себя и ломался на глазах других, пока не выдохнется и ему больше нечего будет отдать, ничего не останется, и тогда он умрет - или будет вечно жить как оболочка? Пустая оболочка человека, полностью лишенная того, что делало его ним? Логичное продолжение того, что происходило все эти годы, пока он все больше и больше терял себя, все больше, пока не достиг критической точки, которую пытался отрицать, и просто перестал существовать. «Каччан?» Нет. Не ты. Не сейчас. Не сейчас, черт возьми. Почему ты ничему не учишься? Просто оставь меня умирать! Это твой гребаный шанс! Оставь меня умирать! Сделай это! Хватит тратить на меня свое гребаное... свое... ТЫ! Прибереги это для того, кто этого заслуживает. «Ты в порядке?» Да. Нет. Нет. Никогда не был. Не помню, когда в последний раз был счастлив. Ты этого от меня хочешь? Ты этого хочешь услышать? И это все? Этого ты хочешь? Для этого я здесь? И это все? И это все? И это все? Уходи! Оставь меня в покое! Оставь меня в ПОКОЕ! ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! “ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ!” Оно не было злым - но оно должно было быть, должно было быть пронизано зубами и ядом, предупреждением миру, что с Кацуки нельзя связываться, предупреждением, что он не нуждается в их жалость или их беспокойство или что бы это ни было, предупреждение о том, что если они осмелятся переступить черту, посмеют снова недооценить его, то их ждет Ад заплатить- Но все это звучало как мольба, надломленная, тяжелая от пролитых слез и сдерживаемых слез и многих лет пребывания взаперти в самых глубоких уголках самого существа Кацуки - мольба потерянного ребенка, ребенка, который был напуган, отчаянно тянущегося к любому подобию утешения и в то же время отталкивающего все это, потому что он этого не заслужил, о чем ты, черт возьми, думаешь? И теперь они знали, все знали — слышали его надломленный голос и видели его слезы, видели его слабость, слабость, которую он больше не мог скрывать, слабость, которую он больше не мог скрывать от других — от себя, отказываясь верить, что ее не существует. Годы борьбы, неудачных попыток добиться успеха, взлетов и падений, отрицания, все это навалилось на него в этот момент — или это случилось еще вчера, когда они все попробовали себя в тренировках? Заслуживал ли он того, чтобы держать в секрете характер своей травмы? Он так долго лгал, так долго, и ради чего? Чтобы все рухнуло из-за одного дня, одного дня, с которым он не справился? Но тот день был вчера, не так ли? Именно это он и говорил Ичи, и вот теперь все повторяется: один плохой день превращается в два, в три, в плохие месяцы и плохие годы и ничего, кроме плохого, плохого, плохого, плохого, что уже невозможно скрыть, потому что яд внутри него просачивается наружу, пачкает пол и все вокруг, и становится достоянием всего мира. - и каким же героем он был бы? Каким? Каким? Каким героем, который не смог совладать даже со своими внутренними мыслями, своими импульсами, своим эгоизмом? Каким героем, который по своей воле оставил в живых монстра, по своей воле осквернил этот мир жизнью, которая не имела права на существование? Даже не по своей воле — каким героем, который оставил эту жизнь, потому что был слишком труслив, чтобы покончить с ней? Я хочу быть героем для Ичи, что за бред, что за гребаный бред — он не мог быть героем ни для кого, не говоря уже об Ичи, не тогда, когда он был таким вот таким. Что это за герой, который был таким жестоким? Что это за герой, который плюется огнем в любого, кто оказывается рядом с ним, что это за герой, который кричит на своего друга до тех пор, пока тот не расстроится настолько, что даже не захочет общаться с ним? Что это за герой такой, который советует кому-то покончить с собой когда прекрасно знает, каково это — хотеть этого? Каково это — оказаться на самом дне? Каково это — не видеть выхода из этой дерьмовой ямы, этой черной дыры, в которой ты застрял? Каково это — отказаться от всех своих мечтаний, понять, что ты недостаточно хорош для них, и решить, что ранняя смерть — единственный правильный выход? Каково это — знать, что стать хорошим человеком можно, только если каким-то образом переродиться? Какой герой заставит незнакомца — своего друга, но все же чужака — спасать жизнь, которую ни в коем случае нельзя спасать? Он знал, он знал что, попрощавшись с ним в последний раз, Ичи поймет, что он задумал. Ичи знал о его слабости, Ичи был умен, Ичи уже был встревожен — он должен был догадаться, что Ичи все поймет. И он догадался, он действительно знал, но все равно решил попрощаться, и ради чего? Ради собственного эгоистичного желания поставить точку? Такие, как он, не заслуживали прощения. Такие, как он, не заслуживали утешения. Такие, как он, — если его вообще можно было назвать человеком- не заслуживали жизни. Он в корне противоречил тому, что значит быть героем, тому, что он сам со смехом называл собой, с каждой секундой, когда позволял себе оставаться в живых. Он должен был понести наказание. Одной ноги ему было мало. Он привык к своей ноге. Привык к хромоте. Привык к боли. Привык к стягивающим швам. Привык к пульсирующей ране. Это было неподходящее наказание. Ему нужно было больше, гораздо больше. И он собирался дать себе больше, даже если это будет последнее, что он сделает. Нет, это было бы не последним его поступком, потому что он был настолько тупым, что даже не смог нормально себя убить, а такие жалкие твари, как он, не заслуживают того, чтобы их освобождали от наказания. Он должен был жить и быть наказанным. Сам. Другими. Всем миром. Все знали, кто он на самом деле, так почему же никто ничего не предпринимал? Они должны были избивать его, толпиться вокруг него, пока он сжимался в комок, не в силах защититься от такого количества ударов, даже когда его причуда вышла из-под контроля. И они должны были насмехаться над ним за это. Но они этого не сделали. Никто этого не сделал. Они только смотрели. Смотрели на него. Ждали. Ждали, когда он сам сделает это. Так он и должен был поступить. Неужели он был таким изнеженным, что ожидал, что другие сделают за него грязную работу? Он даст им то, чего они хотят. Он накажет себя. Он это заслужил. При любой возможности он будет себя наказывать. Жаль, что он не мог принести в школу свой нож. Это была контрабанда. Он был уверен, что им бы очень хотелось его увидеть. Это было бы так интересно. Это было бы именно то, чего они от него ждали. То, что они все хотели с ним сделать. «Жалкий». «Плакса». «Убей себя». Он слышал их. Они говорили о нем. Чей это был голос? Он не мог понять, что это. Заслужил ли он утешения от осознания? С таким же успехом это могли быть все они. Все голоса, осуждающие его в унисон. Да. Ты этого заслуживаешь. Накажи себя. Убей себя. Сделай это. Здесь он не мог этого сделать. Сделай это. Он сделает это, когда вернется домой. Сделай это. Его стол был залит кровью. Сделай это. Еще. Они уже знают. Что в этом плохого? Они уже знали. Ты это заслужил. Ты и сам это знаешь. Он не мог пошевелиться. Кто-то был здесь. Кто-то звал его по имени. Наконец он узнал этот голос. Кто-то обнимал его. Нет, это были два человека. Один слева, другой справа. Справа — Киришима, смотрит на него широко раскрытыми глазами, словно в шоке, рот открыт, руки напряжены, чтобы удержать его на месте. Но он не кричит — он побледнел и не может издать ни звука. Слева — Деку, который цепляется за него, сверкая зелеными глазами, что означает использование его причуды. Слезы текли по его щекам, с губ срывались крики Каччан, Каччан, когда он смотрел на Кацуки с разбитым сердцем. Такое же выражение было у него накануне в больнице, такое же выражение преследовало Кацуки весь день, такое же выражение появлялось в его снах. Крики Деку эхом разносились по комнате, пока Кацуки боролся с внутренней пустотой. Он уставился на Деку и обмяк — он даже не осознавал, что сопротивляется. Деку посмотрел на него, прерывисто выдохнул и криво улыбнулся. «Каччан… с тобой все будет в порядке… я в этом уверен…» Любой нормальный человек решил бы, что Деку имеет в виду его нос, из которого текла кровь, заливая форму. Но Кацуки слышал, как дрожит голос Деку, и понимал, что это совсем не похоже на беспокойство из-за простой травмы. Это чувство было глубже — насколько глубже, Кацуки не знал, но был уверен, что это чувство было глубже. Он даже не мог заставить себя выдавить из себя «Я в порядке»; Деку не поверит этой лжи, а Деку не заслуживает того, чтобы ему лгали. Деку также не заслуживает того, чтобы его обременяли проблемами Кацуки. Но ведь это был выбор Деку, не так ли? Деку — гребаный идиот. Он сам выбрал, что ему делать. Но это не значит, что он сделал правильный выбор. Деку больше не хватался за его руку, а протянул свою и нежно сжал его ладонь. Как и вчера. И, как и вчера, от этого простого жеста внутри него расцвели чувства: тепло, защищенность и уют наполнили все его тело, переполняя до такой степени, что он едва сдерживал слезы. Кацуки сжал его в ответ. Он видел, что улыбка Деку дрогнула, но тот все равно улыбался, не позволяя отчаянию взять верх, не желая, чтобы Деку чувствовал себя так, будто его тянут на дно. Другой рукой он поднес ладонь к щеке Кацуки и медленно, нежно вытер его слезы. С ним никогда раньше не обращались так бережно — его друзья были милыми, но моменты близости случались редко, — а сам Кацуки никогда не нуждался в утешении, он в этом уверен. Отец вел себя нерешительно, избегал его и поддавался на его выпады, отталкивал его, как и хотел Кацуки. А вот его мать никогда нельзя было оттолкнуть — она боролась, плевалась ядом, и тепло от ее прикосновений было совсем другим — обжигающе горячим, жгучим, разрушительным, — оно бурлило и обугливалось, оставляя Кацуки наедине с его тайными ранами. Деку был другим, Деку всегда был другим. Слегка дрожащая рука, большой палец, поглаживающий его щеку, утешение в невысказанных словах. Кацуки пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не поддаться этому прикосновению. Но почему бы и нет? Деку так чертовски старается. Кому какое дело до меня — он не заслуживает того, чтобы все это было напрасно. Он подался навстречу прикосновениям, стремясь к чувствам, которых так отчаянно жаждал. К чувствам, в которых так отчаянно нуждался. Он почувствовал, как руки Киришимы ослабили хватку, как они обняли его, а рука похлопала по спине. — Эй, Каччан?.. Деку посмотрел на него, а он — на Деку. — Т-ты все еще здесь, да? П-после того, что случилось вчера, и теперь это… тебе, наверное, очень… больно… — Глаза Деку, несмотря ни на что, сияли той же чертовой эмоцией, что и всегда, когда они были вместе. — Но… смотри! Ты все еще здесь, Каччан…! Ты должен быть очень сильным, чтобы… сделать такое! Чертовски снисходительно... Нет. Это было неправильно, да? Конечно, правильно... Нет. Ты не можешь так притворяться, черт возьми... Не можешь... Не можешь скрыть эти эмоции. Можно притворяться, что испытываешь эмоции, но не так, как это делает Деку — они пронизывают все его существо, и ты можешь почувствовать это — они поглощают его настолько, что начинают поглощать тебя. Может быть, Ичи был прав. Может быть, Ичи был прав. Киришима уже был здесь — если бы Деку действительно смотрел на меня свысока, он бы просто посмеялся надо мной, не вставая с места. А если он смотрел на меня свысока и ему было все равно, то почему он плачет? Это не имело никакого смысла. В кои-то веки это осознание меня успокоило. 8:51 На столе Каччана была кровь. Вскоре после этого вбежал Айзава — Изуку никогда не видел, чтобы он двигался так быстро, — и, увидев окровавленного и оглушенного Кацуки, осторожно помог ему встать и вывести из класса. Изуку и Киришима оцепенело стояли рядом со столом Каччана. Они подняли головы и посмотрели друг на друга, их лица были бледными, а руки дрожали. Изуку едва расслышал, как Киришима велел ему следовать за ним. Едва успел осознать, что уже вышел вслед за ним в коридор. Было тихо. Оба мальчика слышали обеспокоенные голоса одноклассников. — Мидория, — начал Киришима, но замолчал, отвернулся и снова посмотрел на класс. Его голос звучал тихо и неуверенно. — Я... — он глубоко вздохнул, — я думаю, Бакуго в депрессии. Эти слова обрушились на Изуку, и весь его мир перевернулся с ног на голову. Даже сейчас, даже сейчас ему хотелось, чтобы он ошибся. Может быть, Цуки не был Каччаном, может быть, повязка была на чем-то другом, может быть, он повредил ногу как-то иначе, может быть, может быть, может быть. Эти может быть и что, если бы были единственными вещами, которые поддерживали в Изуку рассудок, последней — пусть и иррациональной — нитью надежды, за которую он отчаянно цеплялся. «Он такой и есть». Тело Изуку сотрясла дрожь, и он внезапно оказался полностью, бесповоротно вовлечен. Каччан был в депрессии, но никто этого не замечал. Каччан в депрессии, и люди начинают это замечать. Умел ли Каччан когда-нибудь скрывать это или всегда был таким ранимым? Списывали ли его друзья все на то, что «это же Кацуки! Он бы никогда такого не сделал!» — на Идзуку? Были ли какие-то признаки в средней школе? А до этого? Если Каччан страдает депрессией, значит, что-то должно было ее вызвать — но что? Были ли какие-то признаки? Как Изуку мог стать героем, если он даже не замечал, что его друг детства, Каччан, страдает? На протяжении многих лет? «Не думаю, что ты понимаешь, насколько все плохо». Да, понимаю, хотел он крикнуть, я знаю это лучше, чем кто-либо! Я совершал поступки, которые никогда не смогу себе простить! Но он не смог. «Я...» — Киришима огляделся, словно боялся, что кто-то подслушивает. — Кажется, я не дал ему прыгнуть. Опять? Опять?! Был еще один раз? Сколько их еще будет? Сколько? Хочу ли я знать? «Когда». «После фестиваля. На вокзале — он стоял прямо на краю платформы, и… и на этой платформе в 16:30 останавливается поезд, но перед ним есть еще один, в 16:15. Мидория, он не останавливается, и если бы в тот день поезд не задержали, думаю, он бы…» “Он бы так и сделал”. Мидория изо всех сил старался сдержать слезы. “Черт возьми”. Киришима прерывисто вздохнул. “Я надеялся, что ошибаюсь, понимаешь? Я надеялся, что... Вы, ребята, друзья детства, и вы могли бы сказать мне... скажи мне, что я был неправ. - Ты не ошибаешься. Окончательность слов Изуку повисла в воздухе. - Что мне делать? Изуку прикусил губу. «Хотел бы я знать ответ». «Но... ты же знаешь его всю жизнь!» “Я нашел это всего два дня назад! Я… Киришима, мне пришлось…” Он прерывисто вздохнул и прикрыл рот. “Я не могу тебе сказать… Каччан бы не хотел, чтобы я…” “Чувак, я уже в курсе… Если бы Бакуго узнал, что я в курсе даже этого, он бы все равно разозлился — и он не узнает, ясно?” «Я не хочу так предавать его доверие…» «Мидория, мне нужно знать. Я... я не могу сказать тебе почему, не сейчас, но мне нужно знать. Я должен ему помочь». Идзуку не мог вынести тревогу в глазах Киришимы и его душевные терзания, которые были гораздо глубже, чем он показывал. Он глубоко вздохнул. «Вчера вечером мне пришлось его отчитывать». «Типа… на самом деле отчитывать его…? Типа, он сам признался, что…» «Да». «Черт…» Киришима положил руку на плечо Изуку. «Как ты держишься?» «Плохо. Совсем не хорошо. Плохо. Я не мог уснуть, а теперь это? Я... с Каччаном что-то не так, и я ничего не могу сделать и не знаю, что делать!» «Эй. Сделай глубокий вдох». Идзуку так и сделал. «Мы во всем разберемся, хорошо? Хочешь мой номер, чтобы, ну, поддерживать связь и все такое? На случай, если что-то случится?» Идзуку кивнул и протянул ему свой телефон. «Вот. Можешь сам набрать». Киришима набрал номер и быстро вернул телефон. — Кстати, тебе кто-то написал. Идзуку схватил телефон и принялся проверять сообщения. Цуки-тян: у меня сломан нос. Идзуку передернуло. — Это Каччан. — Погоди, правда? Но имя контакта... — Это долгая история. Идзуку печатал ответ, разговаривая с Киришимой. — На самом деле он не знает, что это я. — Погоди, погоди… — глаза Киришимы округлились, — так это ты тот парень, который играет в видеоигры? Тот самый, от которого Бакуго сходит с ума всю последнюю неделю? Изуку почувствовал, как его щеки слегка порозовели. “Да ... Только не говори ему, ладно?” “Нет, нет, чувак, это ... боже мой, Я знаю, что это серьезная ситуация, но, о боже боже - кстати, с Бакуго все в порядке?” “У него сломан нос, Киришима”. “О, черт...” 129: ты в порядке? 129: что случилось? Цуки-тян: я разбила его об стол Цуки-тян: все как в тумане, но в тот момент мне казалось, что это хорошая идея 129: что ты имеешь в виду, в тот момент это была хорошая идея? Цуки-тян: именно то, что я сказала. Цуки-тян: все как в тумане. Цуки-тян: я до сих пор чувствую себя странно 129: странно в каком смысле? 129: больно? Цуки-тян: не знаю. Цуки-тян: трудно сказать Цуки-тян: я даже не знаю, зачем тебе это рассказываю Цуки-тян: кажется, я хочу, чтобы ты на меня накричал Цуки-тян: не знаю. 129: ….я не буду на тебя кричать 129: прости, что накричал на тебя в прошлый раз 129: я просто очень испугался Цуки-тян: все в порядке. я справлюсь. Тсуки-тян: мне нужно идти. Тсуки-тян: Сенсей хочет поговорить со мной. 129: хорошо.... 129: увидимся за ланчем? Цуки-тян: да. ботаник. Изуку выключил телефон и вздохнул, прислонившись к стене. “Он сказал что-нибудь еще?” Спросил Киришима. «Не совсем». — вздохнул Изуку. — Я не уверен, что говорю правильные вещи, Киришима… это Каччан! Я… я не могу облажаться… Не с ним, не тогда, когда облажаться значит…» «Чувак, успокойся!» Киришима положил руки на плечи Изуку. — Паника ничего не решит, ясно? — Ясно. Киришима замолчал, обдумывая свои слова. — Я имею в виду... — начал он медленно и неуверенно, — наверное, ты не можешь знать наверняка. Говоришь ли ты правильные вещи. Но если ты хоть что-то говоришь, это лучше, чем молчать, понимаешь? Он уставился в пол, опустив плечи. — Не знаю. Я уличила его во лжи, когда он сказал, что с ним все в порядке, и именно из-за этого он так взбесился. Так что, может, я не самый подходящий собеседник для таких разговоров… Изуку приподнял бровь. — Зачем ты это сделал? «Он меня напугал! Он просто смотрел в пустоту, даже не моргнул, не пошевелился и вообще никак не отреагировал, когда я его звала! Он как будто умер или что-то в этом роде, это было страшно! Мне пришлось толкнуть его, чтобы он хоть как-то отреагировал!» А потом он встал, и его трясло — Мидория, я думал, он вот-вот упадет, — и он думал, что я поверю ему, когда он сказал, что с ним все в порядке! Типа — ты этого не видел! Это было страшно! Я уличил его во лжи, и он стал белым! Волосы Тодороки побелели! Он то открывал, то закрывал рот, а потом начал кричать, что с ним все в порядке, и убежал, и… «Киришима! Ты говоришь мне не волноваться, но сам не следуешь собственному совету?!» Киришима медленно закрыл рот и глубоко вздохнул. «Да-да, ты прав». Идзуку стоял и кусал губы. Стоит ли говорить об этом Киришиме? Может, ничего и нет. Но может, и есть. Это странно! Это не давало мне покоя с того самого дня… В тот день на вокзале они с Каччаном никогда не возвращались домой вместе. Конечно, они садились в один поезд, но сидели в разных вагонах, далеко друг от друга, и делали вид, что не знакомы. В тот день Изуку схватил Каччана за руку, затащил в вагон и сел рядом, не дав ему возможности сбежать. Не то чтобы он особо сопротивлялся... в тот день он был сам не свой... У всего есть причина — и неудивительно, что у решения Изуку поддержать Каччана в тот день и только в тот день тоже была причина — после этого они вернулись к привычному ритму. Даже сейчас, когда он об этом думал, его бросало в дрожь. Мне ведь не нужно сейчас говорить об этом с Киришимой, верно? У меня есть его номер, и он и так уже на взводе... Это только еще больше его напугает... Его объяснения, его отчаяние, то, как он был весь в синяках... от этих мыслей Изуку передернуло. Каждое движение которое он делал, каждое слово, слетавшее с его губ, было пронизано отчаянием, которое Изуку не мог понять, искренней верой в то, что если он не поговорит с Изуку, случится что-то ужасное. Что-то ужасное действительно случилось бы. Если бы Изуку не было рядом, Каччан мог бы сбежать и погибнуть по-другому. Мог бы броситься под этот поезд. Что угодно, что угодно. Но откуда он это знал? 9:04 — Итак. Тишина была густой, тяжелой и висела в воздухе, как темное облако. Кацуки понимал, что рано или поздно ему придется заговорить, что он не может просто смотреть на Айзаву и молчать. Не после того, что только что произошло — после того, что он только что сделал. Айзава ворвался в класс, за ним следовали несколько одноклассников Кацуки — он уже не помнил, кто именно, — и сразу же отвел Кацуки от парты к Рекавери. Там он и остался, пока Рекавери вправила ему нос и заставила переодеться в спортивную форму. Из-за расположения его рук рукава пиджака были заметно испачканы кровью, как и форменная рубашка спереди, пятна были слишком заметны для того, чтобы он мог расхаживать в таком виде целый день. И теперь они были в комнате, которую всегда использовали для своих субботних бесед, потому что, конечно Айзава захотел бы знать, какого черта он сделал такую гребаную глупость. “Как твой нос?” “Сломан”. Он не хотел отвечать так резко, не хотел выплескивать свои мысли, как будто разговаривал с кем-то, кого он презирал, но он просто был таким. Просто так... Надоело? Нет, это не то слово. «Очень жаль. Сейчас больно?» «Чертовски больно». «Если в ближайшие дни боль усилится, я поговорю с Регенерацией и посмотрю, сможет ли она вылечить меня, несмотря на свои личные предубеждения». Кацуки скрестил руки на груди. — Лучше бы она, черт возьми, залечила его, чтобы мне не пришлось с этим возиться. — Ты же знаешь, что она не лечит членовредительство. Тошнотворное чувство, которое Кацуки испытывал накануне, снова вернулось и, казалось, намерено поселиться в его груди. Айзава снова заговорил. — У тебя с этим проблемы? Черт. Должно быть, он скривился или что-то в этом роде. Кацуки дернул плечом. — Просто мне не нравится это слово. — Какое слово? Селфхарм? Он бросил на Айзаву испепеляющий взгляд. — Хватит, черт возьми, его произносить! Айзава остался невозмутимым — выражение его лица даже не изменилось. — Хм. Обычно ты так со мной не разговариваешь. Должно быть, ты действительно ненавидишь это слово. — Чертовски верно. Он приподнял бровь. — Почему? Это все равно то, что есть, даже если не называть это по имени. Катсуки поерзал на своем стуле, отводя взгляд. “Я... это ... сложно. ” “На самом деле это не так”. Он услышал вздох Айзавы. “Я тоже так делал. Когда был в твоем возрасте”. “Хах?” — Не до такой степени, чтобы разбить нос о стол, но я делал то же, что и ты. И если ты будешь убегать от этого и притворяться, что все не так серьезно, как есть на самом деле, это ничего не решит. Кацуки оглянулся на него, и ему показалось, что он парит в воздухе. «Ты понимаешь, Бакуго?» Он ответил отрывистым «Да», — это все, что он смог сказать. «Хорошо». Повисла тишина. Кацуки чуть не спросил, можно ли ему пойти, хотя прекрасно знал, каким будет ответ. «Зачем ты это сделал?» И вот он, вопрос, которого Кацуки так боялся, — зачем- потому что как ему было объяснить? Что он мог сказать такого, чтобы его поняли? Может, он с тобой согласится, — подсказывал внутренний голос. Он не станет этого делать, и тебя сочтут каким-то безумным идиотом — нашептывал другой голос. Но Кацуки ненавидел ложь. Раньше он лгал, чтобы скрыть свою слабость, но от этого становился еще слабее, не так ли? Он был настолько слаб, что не мог показать всем, какой он есть на самом деле. Настолько слаб, что даже не мог назвать то, что делает, своим именем. Он заслужил это, если Айзава заклеймил его как безумца, опасного человека, непригодного для обучения на героя. Что есть, то есть, и почему он должен прятаться от собственной болезни? — Я просто подумал... — несмотря на решимость, его голос звучал тихо, надломленно, натянуто; совсем не так, как у того, кого все знали как Бакуго Кацуки, доминирующего, гордого человека, нависающего над ними, словно грозовая туча. Айзава смотрел на него с неизменным выражением лица, явно ожидая продолжения. «Просто подумал, что это... в тот момент это казалось хорошей идеей». Кацуки приготовился к негативной реакции, ждал, что Айзава рассмеется, или поднимет его на смех, или назовёт грёбаным идиотом; скажет: «Казалось хорошей идеей? Что за хрень, казалось хорошей идеей? Что за дерьмовый ответ?» У тебя там, где должен быть мозг, ничего нет? “Почему? “Почему что? Я только что сказал тебе почему! Вот в чем причина!” “Нет, Бакуго. Я имел в виду, почему это показалось мне хорошей идеей? Он правда хочет знать? Он не собирается сказать, что это глупо? Спорим, он просто притворяется, что ему не все равно, что это просто его гребаная работа, что он просто жалеет меня и не говорит мне в лицо, что он думает на самом деле. Он строгий, но считает меня слабой. Что я не выдержу гребаной правды. Он делает для меня исключение. В смысле, если он и так считает меня слабой, то почему бы и не сказать об этом? “Я хотел, чтобы все знали, каким слабым я был”. Он выпалил это, а почему бы и нет? Айзава знал, что он слаб, он просто... насмехался его, заставляя его рассказать ему, заставляя признать это и посмотреть реальности в лицо самым унизительным образом. “Слабый? Что заставляет тебя думать, что ты слабый, Бакуго?” “Ты , блядь, издеваешься надо мной? Что заставляет меня думать, что я слабый?!” Потребовалась вся решимость Кацуки, чтобы не встать со стула и не возвышаться над Айзавой, пока его гнев клокотал и кипел, убивая его изнутри. “Что, черт возьми, не работает?! Ты думаешь, сильные люди занимаются членовредительством на глазах у кого бы то ни было? В классе? В их чертовски престижной школе их чуть не отчислили из-за чего? Думаешь, сильные люди вообще так делают? “Бакуго, сделай глубокий вдох...” “ Нет! Ты, черт возьми, не понимаешь! Ты хоть представляешь, как это, черт возьми, как ты... ЧЕРТ! Конечно О чем, черт возьми, думал Катсуки, оскорбляя своего гребаного учителя в лицо? Намекаешь, что он слаб? Может быть, он действительно заслуживал исключения! “Бакуго. Я же говорил тебе, я тоже это делал. Я же не слабак, верно? Кацуки опустил голову и уставился на свои ноги, чувствуя, как его тошнит и кружится голова. «Верно?» Ответ Кацуки прозвучал едва слышно. «Нет». «Если я не слабак, то почему ты считаешь себя слабым?» «Ты остановился. А я нет». Сомневаюсь, что ты когда-нибудь делал что-то подобное этому- — он указал на своё лицо — — сомневаюсь, что ты ломал ногу во время своих тренировок. «Но ты не знаешь, что я сделал или чего не сделал. Ты не знаешь, насколько плохо я это сделал, и не можешь с уверенностью утверждать, что я не делал того, в чем ты меня обвиняешь. Ты знаешь только то, что я сделал это не так плохо, как ты, и опять же — это может быть логичной уловкой». Кацуки проворчал и скрестил руки на груди. «Ты и твои гребаные логичные уловки». Айзава тихо усмехнулся. «Ты не слабак, Бакуго. Я бы попытался понять, почему ты вообще так думаешь». Кацуки фыркнул. «Это же очевидно, черт возьми! Моя мать всю жизнь пилила меня, ненавидела мою причуду и все, что я делал, и даже она знает, что я слабак». Айзава напрягся. «Твоя мать?» «Да? И что с того? «Кто сказал, что ты слабый?» Кацуки не понимал, почему от этого вопроса у него возникло ощущение, будто он парит в воздухе, и ему это чертовски не нравилось. «Ха?!» «Я спросил, кто сказал, что ты слабый? Ты сам это сказал или она?» Кацуки открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл его. Если подумать, кто сказал это первым? Он порылся в памяти и не смог вспомнить события столь давние, но он помнил начальную школу и первый год в средней — ему казалось, что он на вершине этого гребаного мира, кроме тех моментов, когда он был с матерью, когда они тренировались вместе, когда она кричала на него за то, что он слабак и жалкий и что он должен перестать прятаться, что он ДОЛЖЕН заниматься этими гребаными тренировками, иначе как он станет сильным и попадет в Академию? Он все еще парил в воздухе. «Я… думаю, это была… она». Айзава тяжело вздохнул. «Я так и думал». Он замолчал на минуту, и Кацуки уже хотел заговорить, чтобы нарушить тишину, но тут Айзава сказал: «Бакуго, мне нужно, чтобы ты кое о чем подумал». «Хм?» «Этот разговор. Он неловкий, да?» Кацуки усмехнулся. «Да уж, неловкий». «Ты бы предпочел, чтобы его не было?» «Думал, это и так понятно». «Проще продолжать делать то, что делаешь, да?» «Какой в этом, черт возьми, смысл?!» Кацуки сжал кулаки, изо всех сил стараясь не сорваться на сэнсэя. “ Суть в том, - пояснил Айзава, - что легко не говорить об этом. Тебе легко пойти домой, забыть, что это вообще произошло, и продолжать причинять себе боль, как ты это делал. Это простой вариант. Более сложный вариант. Это разговор. Тебе некомфортно, и я могу сказать, что ты сдерживаешь свой гнев. Я понимаю, что на месте кого-то другого ты бы накричал на меня. Тебе тяжело сидеть здесь и слушать меня, тебе тяжело признать, что у тебя есть проблемы с самоповреждением, тебе тяжело говорить об этом вообще. Не так ли? — Да, — оцепенело ответил Кацуки. — Тогда разве не очевидно, что истинная сила заключается в том, чтобы признать свои проблемы и работать над их решением? Если ты готов выбрать более сложный путь, разве это не делает тебя сильнее? Кацуки молчал, и это был весь ответ, который ему нужно было дать. «Я бы посоветовал тебе пересмотреть свои представления о сильных и слабых сторонах. А еще я бы посоветовал тебе пересмотреть свои требования к себе по сравнению с требованиями к другим людям в такой же ситуации». Мои стандарты. В них действительно нет никакого смысла, не так ли? “Хорошо”. “Ты сильный, Бакуго. Тебе еще многому предстоит научиться, но сейчас ты хорошо справляешься со своими причудами, преуспеваешь в классе, и ты стараешься здесь, со мной. Вы, скорее всего, этого не видите, но я вижу. Ты выслушал меня и согласился сделать то, что я говорю. — Я кое-кому пообещал, что попробую. — Слова Кацуки застревали у него в горле, словно на пути стоял невидимый барьер, который нужно было преодолеть, чтобы их произнести. — Это хорошо, Бакуго. Хорошо, что ты стараешься. Кацуки кивнул, не понимая, почему от этих слов ком в горле стал еще больше. «Подумай над тем, что я сказал, Бакуго, и давай поговорим об этом завтра — твой следующий урок начнется через несколько минут». Кацуки снова кивнул и встал, собираясь уходить. «О, Бакуго?» «Да?» «Думаю, нам стоит проводить такие беседы каждый день, а не раз в неделю. По крайней мере, пока». Каждый день?! «Каждый день?! Почему каждый день?» — Тот случай в классе сегодня. Очевидно, что что-то происходит, и, может быть, хотя бы какое-то время тебе не стоит ждать целую неделю, чтобы поговорить. В этот момент Кацуки стало противно от одной мысли о том, чтобы сказать свое обычное «все в порядке» «М-м-м. После уроков, как по субботам?» «Да. А теперь возвращайся в класс, Бакуго. Больше он ничего не мог сделать. 12:13 Чувак, как тебе не больно? Кацуки взглянул на Кирисиму, который практически затащил его за свой обычный стол. Хорошо, что он не думал, что сможет пережить ещё один день, когда эти бизнесмены будут говорить о каких-то дурацких делах. Он пожал плечами. — Ничего страшного. — Я не об этом спрашивал! Кацуки откусил кусочек карри, двигаясь как будто на автопилоте. — Просто больно. Со временем стало лучше. — А, ну да, наверное, логично. Я никогда не ломал кости. Он слабо усмехнулся. — М-м. Повисла напряженная тишина. — Эй, братан? Киришма заговорила: «Прости, что заставила тебя понервничать в коридоре». Это не твоя вина. Это моя вина. Я слабачка. Разве нет? «Да какая разница. Теперь мы квиты, раз я тебя ударила». Еще один слабый, натянутый смешок. «Ха, наверное, ты права…» Боже, как неловко. Кацуки не понимал, почему он не может говорить, ничего не может сделать. Может, он слишком вымотался в коридоре? Все заметят, если он будет непривычно молчалив весь день. О чем он, черт возьми, думает? Но, с другой стороны, все и так уже заметили его странное поведение. Что он теряет? Но опять же, опять же, если бы он вел себя еще более странно, это только привлекло бы к нему еще больше внимания. — Эй, Бакуго? Он взглянул на Кирисиму. — М-м? — Если... если тебе когда-нибудь понадобится с кем-то поговорить, я всегда рядом, хорошо? Мне не нужно. И не должно быть нужно. — Ладно. Говорить больно. Существовать в целом больно. Он едва мог пошевелиться. Даже такой простой жест, как поднесение ложки ко рту, казался ему непосильной задачей. Он услышал звонок телефона, и мысль о том, что ему придется держать в руках что-то гораздо тяжелее ложки, почти лишила его последних сил. Жалкий, так они его называли. Плакса, так они его называли. Сдохни, так они ему говорили. Это было возмездием, не так ли? В какой-то момент он наговорил Деку всего этого, и теперь расплата настигла его. Но это не значит, что ему не было больно. И это случилось, оно проникло в него, скрутило, исказило и полоснуло его так же, как его проклятый нож. Неужели Деку чувствовал это всю свою жизнь? Из-за него? Кто говорил ему такое? У кого хватило наглости сказать ему то, что он заслужил услышать? Ему нужно было знать. В его голове звенели тревожные колокольчики, а тихий голос твердил: Нет! Не спрашивай! Не спрашивай его! Ему нужно было знать. Его мутило. В голове кружилось. В груди сдавило. Он откашлялся. — Вообще-то, — сказал он, чувствуя, что все симптомы усиливаются, — есть кое-что. Меня это беспокоит. — Да? Что такое, братан? Из-за Кирисимы Кацуки еще больше устал. «Кто, черт возьми, говорил обо мне такое?..» «Э-э…» Кирисима замешкался, словно пытаясь найти лучший способ сообщить неприятную новость. «Что именно?» - Ты знаешь! В его лае почти не было силы, и он был противен себе за это. “Какой-то мудак назвал меня жалким и прочим дерьмом. Ты был прямо рядом со мной, Дерьмовая Шевелюра, так кто это был?” - Э-э... как ты думаешь, кто бы это мог быть? - Я не знаю! Я не смог узнать голос!” “Ну,… Я ничего не слышал, братан. Ты уверен, что тебе не показалось? “Нет! Я, черт возьми, могу отличить, когда кто-то говорит, а когда я думаю, дерьмоволос! “Ладно, ладно! Я просто проверяю! Э-э… может, спросить у Мидории? Он тоже был рядом с тобой, может, он что-то слышал? “Делай что хочешь”. Кацуки машинально откусил еще кусочек. “Ты уверен , что ничего не слышал?” “Уверен. Я был уверен в тебе. Хотя я мог бы поспрашивать вокруг! Я имею в виду, никто не говорил ничего после того, как ты вошла, так что, может быть, кто-то знает, кто заговорил? ” Никто ничего не говорил? «Чушь собачья. Я слышал, как они перешептывались обо мне. Ты меня разыгрываешь». «Э-э-э». Кацуки услышал, как Киришима заёрзал на стуле. «Никто ничего не говорил. После твоего прихода стало как-то тихо. Даже страшно стало». Кацуки ничего не понял. — Тебе нужно увидеть Гончую, братан? Ему казалось, что он вот-вот взлетит. — Нет. Он откусил кусочек. В горле было так тесно, что казалось, будто оно вот-вот закроется. Никто ничего не говорил, вот уж точно. Он это слышал. Либо Шитти-Хвостик лгал, либо Кацуки должен был рассмотреть возможность, от которой он скорее умер бы, чем стал бы рассматривать. Значит, Шитти-Хвостик лгал. Нет, не лгал. Зачем ему было врать? Он жалкий. Все это знали, и после его маленького трюка все окончательно убедились в этом. Наверное, они шептались о нем, обсуждали, какой он слабый и жалкий. Избалованное маленькое дерьмо, которое должно было погибнуть еще в средней школе от рук того злодея, или, черт возьми, до того, тогда, может, он не причинил бы Деку столько боли. Его тошнило. Заслужил ли он вообще право уйти? Заслужил ли он право уехать куда-нибудь подальше? Может, ему просто стоит проблеваться прямо посреди столовой. Может, ему стоит перестать скрывать то, что он на самом деле скрывал за своей бравадой. За этой фальшивой бравадой. За бравадой, которая не обманывала никого, кроме, видимо, его самого. И Ичи. Он его обманывал, подумал Ити. «Цуки-тян» — вот и все, и даже больше, а что сделал Кацуки, чтобы этого не произошло? Ничего. Абсолютно ничего. Он просто дал Ичи понять, что его стоит спасать, с ним стоит поговорить, что он достоин жизни, не упомянув о том, как жестоко он издевался над Деку, что он говорил Деку и кто он такой на самом деле, и неужели он думал, что Ичи останется, если узнает, что он тот самый сумасшедший парень из UA? Тот, что вел себя как дикое животное на телевидении? Тот, кого нужно было заткнуть? Почему такого неуравновешенного человека вообще взяли в школу? Почему Айзава нарушил ради него правила? Кому какое дело до жалкого, нытика, который только и делает, что привлекает к себе внимание? Почему Кацуки до сих пор прячется? Почему он до сих пор притворяется, что заслужил это место? Заслужил что-то? Почему он сказал Айзаве, что в тот момент ему показалось хорошей идеей ударить себя головой о стол? Почему он отказывался признать, что не помнит этого? Герой не должен впадать в ступор. Герой не может впадать в ступор. А он все это скрывал, и ради чего? Ради мечты, которой он не заслуживает? Эгоист. Как она и говорила. Эгоист. Сел- “ДУРАК!” Кацуки резко повернул голову и увидел Кирисиму, который так сильно сжимал его руку, что его причуда неосознанно активировалась, а рука онемела от боли. Увидев это, Кирисима медленно деактивировал свою причуду, но не убрал руку. «Прости, братан. Но ты опять поплыл. Я не хотел, чтобы ты навредил себе или еще что-нибудь сделал». Ты правда думаешь, что он будет рядом с тобой все время? В полевых условиях? Во время кризиса? Ты побежишь на звук криков, которых на самом деле нет, и умрешь, как и должен был давно умереть. Кацуки вырвал руку из хватки Кирисимы и встал. “Мне нужно отлить”. Он едва осознавал свое тело. 12:34 Ред Бриот: чувак, ты в порядке? Деку: да Деку: я имею в виду Деку: я думаю? Деку: каччан выглядит.... плохой Рэд Брио: Да, я понятия не имею, как ему не больно Рэд Брио: на самом деле я понятия не имею, как он может ВИДЕТЬ. вообще не похоже Деку: я тоже… Ред Брайот: кстати, ты не слышал, как кто-то его оскорблял? Деку: кто? Каччан?? Ред Брайот: да, он КЛЯЛСЯ, что слышал, как кто-то назвал его жалким Ред Брайот: он чуть ли не в голос ругался Деку: но это же бессмысленно! (◎ ◎)ゞ Деку: Вокруг стола Каччана сидят Хагакурэ, Сёдзи, Джиро и Серо, и никто из них никогда бы не сказал ничего подобного!! Ред Брайот: Да, чувак, мы с Серо — лучшие друзья, он бы НИКОГДА Ред Брайот: Честно говоря, после вчерашнего все были в шоке Ред Брайот: Никто не знал, что сказать и как поступить.как будто Бакуго весь день вел себя странно, а потом получил эту дурацкую травму?? Ред Брайот: все думали, что он сломал ногу или что-то в этом роде. Но потом… сегодня утром, ну вы понимаете… Ред Брайот: мне кажется, все стараются не говорить об этом. Не хотят показаться злыми или еще что-то в этом роде Деку: ему теперь тоже мерещится?? Деку: а я думал, что это начало и конец... Деку: Киришима, он разговаривает только со мной. Что мне делать?? Я ничего не смыслю в депрессии!! Деку: или в том, что он слышит!! Деку: или во всем этом!! Ред Брайот: Чувак, ты думаешь, я знаю?? Я в таком же тупике, как и ты! Ред Брайот: должен же быть кто-то, кого мы можем спросить Деку: кто бы мы ни спросили, нам просто скажут, чтобы мы не лезли не в свое дело… Идзуку почти ничего не ел, не отрываясь от телефона и пытаясь выбросить из головы лицо Каччана — как сморщилась и вспухла его кожа, какой насыщенно-багровый цвет она приобрела, как больно должно быть, было делать это с собой, и если так больно, то насколько Каччан не осознавал, что происходит с его телом, что потребовалось, чтобы двое его удержали и он понял, что случилось? Идзуку не понимал, что происходит. Это — для него — выходило за рамки понятной ему депрессии. Так ли это? Он чувствовал себя еще более беспомощным, чем раньше, и если он не понимал, что происходит, то кто мог ему помочь? Кто мог остановить этот еще более неконтролируемый процесс? Даже если бы ты знал, — назойливо твердил ему внутренний голос, — смог бы ты это остановить? Злодей — это осязаемое понятие. Это то, на что можно смотреть, с чем можно бороться и что в конце концов можно победить. Что-то вроде депрессии — или чего бы то ни было — было далеко от этого. Знал ли он ? Изуку не мог выбросить из головы его лицо. Деку: эй, Киришима… Деку: насчёт того дня с поездом… Деку: я ехал домой вместе с ним. Рядом с ним Ред Брайот: КЛАСС!! он, наверное, просто прыгнул бы под колёса следующего поезда Ред Брайот: боже. это Ред Брайот: прости. я просто... никогда не думал, что буду вести с тобой такие разговоры Ред Брайот: а что насчет того дня? Деку: есть еще кое-кто, кто знает... Деку: по крайней мере, я ДУМАЮ, что он знает Ред Брайот: НА САМОМ ДЕЛЕ??? КТО?? Деку: я не очень хорошо его знаю Деку: он один из друзей Каччана. я его толком и не знал Деку: они познакомились в средней школе, и к тому времени… мы с Каччаном уже почти не общались Деку: но в тот день… он нашел меня и сказал, что я ДОЛЖЕН поехать домой с Каччаном Деку: он был весь в синяках Деку: он не уходил, пока я не согласился поехать с Каччаном!! Рыжий Брио: что у него за причуда?? Деку: кажется, он может видеть ауры? Деку: не помню точно, ха-ха (⌒_⌒;) Ред Брайот: блин, а я-то думал, что что-то нащупал Ред Брайот: как думаешь, этот парень может помочь? Деку: не знаю!! В смысле, он знал Каччана в средней школе… может, он знает что-то, чего не знаю я? Деку: не знаю Ред Брайот: ты уверен, что вся эта возня с тайными операциями того стоит? У Изуку кровь застыла в жилах. Он уже давно об этом думал, но никак не мог набраться смелости, чтобы озвучить свои мысли или хотя бы поразмышлять над ними: если сложившаяся ситуация может иметь негативные последствия, что ему делать? Будет ли раскрытие правды более эффективным? Или продолжение обмана навредит ему больше, чем признание? Деку: …. Деку: я не знаю. Деку: Каччан бы СБЕСИЛСЯ, если бы узнал, что это я. Деку: и я знаю, что Каччан хочет поговорить со мной — со мной, а не с тем, кто играет за меня в видеоигре. Деку: поэтому я планировал подождать до тех пор, а потом рассказать ему. Может, это даст ему возможность немного прийти в себя, понимаешь? Деку: я не хочу, чтобы он больше причинял себе вред… Ред Брайот: тогда я полагаюсь на твое мнение, братан. Ты знаешь его дольше, чем я Ред Брайот: я просто так… так волнуюсь…. Деку: я тоже. 12:47 Иногда Кацуки поддавался иллюзии, что все под его контролем. Все, что он хотел сделать, это перевести дыхание, но ему удалось мельком увидеть себя в зеркале, и его охватил внезапный приступ тошноты — комната поплыла, и он ухватился за стойку, чтобы удержаться на ногах, и следующее, что он помнил, это то, что он стоял на коленях перед унитазом, и его рвало. Как я сюда попал? Я как раз был у раковины! Как я сюда попал?! От этих мыслей его только сильнее вырвало. Лицо саднило и болело, глаза почти не открывались из-за отека от сломанного носа. Как он мог это объяснить? Как он мог смириться с этим? Все это время он твердил этой чертовой стерве, что делает это не ради внимания, и что в итоге?! А потом он пошел и сделал это на глазах у всех своих знакомых! Кацуки тяжело дышал, хватаясь за унитаз, чтобы не упасть. Не то чтобы я этого хотел, сказал он себе. Мое тело действовало само по себе. Не то чтобы я этого хотел. Дрожа, он достал свой телефон — он не собирался отсиживаться здесь весь обеденный перерыв, нет. Просто достаточно долго, чтобы дрожь прекратилась. Ровно настолько, чтобы он смог подняться на ноги. Тсуки-тян: _(ཀ`" ∠)_ Тсуки-тян: сейчас это я. 129: ТЫ В ПОРЯДКЕ?!!! Цуки-тян: да. прекрасно. я немного не в себе Цуки-тян: с самого утра. Цуки-тян: меня все еще немного шатает. Решила побеспокоить тебя, пока ноги снова не заработают. 129: …они бастуют!! Цуки-тян: а? 129: да!! ты с ними плохо обращаешься, вот они и решили бастовать!! (`ー´) Цуки-тян: ХАХАХАХАХА Цуки-тян: наверное, я и правда хреновый босс. Если бы мой босс набросился на меня с ножом, я бы тоже ударил. 129: они хотят справедливой оплаты труда!! и больше никаких ножей!! Кацуки улыбнулся — впервые за этот день. Ичи подходил к этому вопросу с присущей ему деликатностью — он был полон той же чрезмерной заботы, которую Кацуки не мог понять, но за этой заботой скрывалось желание подшутить над Кацуки. Это придавало происходящему ощущение нормальности — мрачной нормальности, конечно, но это была долгожданная передышка. Жизнь Кацуки теперь была наполнена тревожными взглядами и пристальным вниманием к проблемам, о которых он так отчаянно хотел, чтобы никто не узнал. Это только усиливало его желание сбежать от той жизни, которая ему досталась, — жизни, в которой он был вынужден постоянно стремиться к идеалу, которого никогда не смог бы достичь, жизни, в которой он был вынужден пройти через жестокие тренировки, чтобы развить свою причуду до предела, жизни, полной боли, страданий и украденных выходных... и ради чего? Стать обузой из-за действий, которых он никогда не хотел совершать? Кацуки держался из последних сил — из тех, что могут оборваться в любую секунду. Он подозревал, что Ити тоже на пределе. Из-за тебя. Цуки-тян: мммм. как насчет 500 иен в день и поменьше ножей? 129: нет!! они говорят, никаких ножей!! Цуки-тян: МММММММ. Цуки-тян: 1000 иен и ежемесячный платный вечер караоке. последнее предложение. 129: И меньше ножей? Цуки-тян: и меньше ножей. 129: мммм, отлично!! но как их представитель я через несколько месяцев снова подниму вопрос! Цуки-тян: да ради всего святого! дайте мне хотя бы ГОД!! Цуки-тян: в корпоративном мире все происходит медленно 129: но я думала, ты быстрая~ (￢‿￢ ) Цуки-тян: с такой травмой я не быстрая. Мы закрыты. 129: ха-ха-ха!!! 129: по крайней мере, ты не напрягаешься, Цуки-тян! Цуки-тян: да, да. Цуки-тян: скажи, ты, случайно, не знаешь, как можно правдоподобно объяснить, почему у меня сломан нос? 129: э-э-э… ты упала с лестницы? 129: тебя ударил одноклассник? Цуки-тян: ха-ха. А что, неплохо. Цуки-тян: знаешь, у меня в параллельном классе есть двоюродная сестра. я уверен, он не будет против, если я подставлю его. 129: ты правда так думаешь????? Цуки-тян: ага. сто лет с ним не общался. но я уверен, он не будет против. Цуки-тян: О, я поняла!! Цуки-тян: я поскользнулась на моче, когда ходила в туалет, и разбила нос о унитаз. 129: ХА-ХА-ХА, ЧТО ЗА ИСТОРИЯ ТАКАЯ!!!! ✧(σ๑˃ꇴ˂)σ Цуки-тян: ТОЧНО. Кто бы стал врать о таком? 129: у тебя еще болит лицо? Цуки-тян: болит, но ничего страшного. 129: хорошо!! 129: Я ИМЕЮ В ВИДУ. НЕ ХОРОШО!! но!! не так плохо, как могло бы быть? Цуки-тян: не надо ходить вокруг меня на цыпочках. я понимаю, что ты имеешь в виду 129: я знаю… я просто не хочу тебя расстраивать 129: у тебя и так много забот! и я не хочу в них участвовать Цуки-тян: ты мне очень помог, Ити Цуки-тян: так что не волнуйся. Цуки-тян: сэнсэй теперь хочет видеться со мной каждый день. Вот так-то. Цуки-тян: я говорю. Я стараюсь. Так что не волнуйся. Кацуки медленно поднялся, держась за стену, и подошел к зеркалу. Глубокие фиолетовые синяки, покрывавшие его лицо, начали сходить после того, как Рикоулер приложила лед. Он все еще выглядел так, будто ему врезали кулаком в оба глаза, но отек спал, и он мог почти нормально открывать глаза. Лучше. Даже за это короткое время он стал выглядеть лучше. 16:04 129: У меня для тебя подарок!! Цуки-тян: ХА??? 129: я могу оставить его для тебя в условленном месте~ 129: ты ведь не забыла, да? （；￣︶￣） Цуки-тян: нет! заткнись! 129: о да-а-а~? тогда что ты мне собиралась оставить? Цуки-тян: острое гребаное карри. Цуки-тян: как только я вернусь домой, я сразу же приготовлю это. 129: ура, ты прошла мой тест! Цуки-тян: что ТЫ мне оставишь? 129: глупышка Цуки-тян! это СЮРПРИЗ, дурочка!! с чего бы мне тебе говорить~? Цуки-тян: ты меня уделала. Этот разговор снова и снова прокручивался в голове у Кацуки, пока он шел домой. Родителей не было, а значит, весь день в его распоряжении — идеальное время, чтобы приготовить самое острое карри, какое только можно. Ему оставалось только переодеться из душной школьной формы и снять повязку, и он тут же побежал наверх, в свою комнату. Всего лишь небольшая перестановка, и тогда он сможет... «Эй». «ХРИСТОС!» Кацуки применил свою причуду, и взрыв, к счастью, никого не задел. Он отпрыгнул назад и уставился на парня, который корчился от смеха на своей кровати, как будто это его чертова комната. «Ты меня до смерти напугал, придурок!» Мальчик, развалившийся на кровати Кацуки, как у себя дома, был высоким и худощавым. Он выглядел так, будто с обычным ребенком произошел несчастный случай, в результате которого его лицо стало похоже на каплю краски, а черты — на кошачьи. Юби лениво указал вверх, вытянув при этом палец. “Знаешь, я все еще ненавижу этот веер”. Кацуки чуть не сорвал с себя блейзер и швырнул его в лицо своему другу. “Ну, мне жаль, что другой сломался! Я этого не делал!” “Никогда не говорил, что ты это делал, чувак. Этот просто уродливый ”. Юби фыркнул и скатился с кровати, приземлившись лицом на деревянный пол. “Ой”. Катсуки закатил глаза. “Нет чипсов с креветками, чувак?” Голова Юби все еще была завернута в блейзер Кацуки, его хныканье было приглушенным. “Только что вышел”. “Черт”. Он встал и стянул блейзер, затратив слишком много энергии на такой простой процесс. “Твое лицо выглядит дерьмово. Что случилось?” Катсуки ухмыльнулся. Это была лучшая возможность проверить его маленькую легенду. “Ты никогда в это не поверишь”. “Да?” “Я поскользнулся на моче в ванной и шлепнулся в унитаз”. “ХАХАХАХАХАХАА!!” Юби схватился за живот и завизжал. — Ты... это... это смешно! Ты! Прикончил какой-то обоссанец!” “Да, да, смейся над этим”. Катсуки порылся в поисках новой одежды. “Не мог бы ты убраться к чертовой матери, чтобы я мог переодеться?” К удивлению Кацуки, Юби сумел взять себя в руки и ответить. «С чего бы? Ты видел мой член. Я видел твой член. Мы же тут все друзья, верно?» Кацуки указал на дверь. «Иди!» «Ладно, ладно, не надо на меня кричать! Блин!» Юби застонал и побрел в коридор. «И сними свои чертовы ботинки, прежде чем выходить!» «Хорошо, хорошо». Кацуки не на самом деле хотел, чтобы он уходил, и они оба это знали — Юби ведь не вошел в дом через парадную дверь, а забрался в окно спальни Кацуки. Если бы он на самом деле хотел, чтобы тот ушел, он бы вышвырнул его обратно, откуда пришел. Может быть, если ему повезет, он успеет схватиться за дерево, прежде чем упадет на землю. Однако Кацуки все же задавался вопросом: почему именно сейчас? Они не разговаривали с тех пор, как окончили среднюю школу, и Юби наверняка видела его жалкое выступление на спортивном фестивале — да и кто бы не видел? Так почему сейчас? Почему Юби так с ним обошлась после того, как он поступил в UA? Их дружба сошла на нет, потому что Кацуки никогда не звонил, а Юби не настаивала, — до сегодняшнего дня. Я потом поменяю повязку, — подумал он, натягивая рубашку. У меня нет времени на НЕГО. Точно так же у него не было времени спорить с самим собой о том, является ли это оправданием для того, чтобы не заниматься этим. Ему нужно было развлечь гостя и приготовить карри. 16:13 «Можно мне тоже?» Юби сидел на столешнице, болтал ногами и наблюдал, как Кацуки умело нарезает овощи и отмеряет специи, вкладывая в это все, что осталось от его сердца, и складывает все это в большую кастрюлю, пока рис варится в другой. “Конечно. Если ты сможешь с этим справиться”. “Ого, пикантно?” Юби надулась. “Ты знаешь , что я не справлюсь с этим, Кацупойо!” “Тогда хорошо, что это не для тебя!” Кацуки нарезал морковь слишком сильно, оставив вмятину на разделочной доске. “И прекрати называть меня так!” Если Юби вообще волновала вспышка гнева Кацуки, он этого не показал. — Для кого это? — Я… — Внезапно Кацуки понял, что эта история выставит его еще большим дураком, чем его разбитое лицо. К несчастью для него, он слишком устал за день, чтобы придумать хоть сколько-нибудь правдоподобную отговорку. — Эм… Я познакомился с парнем в интернете. Это для него. Юби фыркнула. — Ты что, собираешься отправить это по почте или как-то так? — Нет! Он живет где-то в городе! Мы выбрали место, где можно встретиться, чтобы обменяться подарками и прочим». «Ой, как мило! Кацупойо немного влюблен!» «Я не влюблен!» «Значит, ты уже забыла Мидорию, да?» Кацуки замер с бокалом в руке, но перец продолжал лениво высыпаться. «Что?» — Я имею в виду! — Юби развёл руками. — Мы все об этом думали, понимаешь? Ты просто... типа... была слишком одержима им! Мы с Такой думали, может, ты к нему неравнодушна или что-то в этом роде, понимаешь? — Я был с ним груб, разве ты не помнишь? Мы все были!” “Ну, да, но — это как когда парень дергает девушку за косички, потому что она ему нравится? Наверное?” “Такое вообще случается в реальной жизни?” “Я имею в виду, что это должно происходить хотя бы иногда. Иначе откуда бы они позаимствовали эту идею?” Кацуки пожал плечами, наконец-то убрав перечный водопад со своего, теперь уже очень острого карри. “ Не знаю. Он почувствовал, как у него загорелось лицо — то ли от перца, то ли от Деку, то ли от Ичи, то ли от кого-то еще — он не знал. “О, он тебе нравится~!” “Заткнись !” “Ты даже не знаешь, о ком я!” “Мне все равно! Заткнись все равно !” Юби послушно замолчал. Кацуки продержался минут полторы, после чего молчание стало неловким — Юби прекрасно знал, что так и будет, и это была единственная причина, по которой он подчинился. “Итак, — начал Кацуки. “Чем ты занимался?” “У меня теперь есть работа!” Катсуки удивленно обернулся. “О? Нет средней школы?” “Не—а, и что я с этим сделал?” “Хм”. Юби приподнял бровь. “Что?” “Ты всегда говорил это, но я не знаю! Я думал, ты перерастешь это или что-то в этом роде!” “Я имею в виду, что могло бы Я что делать с дипломом средней школы? Поступить в колледж? И что делать? У меня нет никаких жизненных целей”. “Наверное”. Что-то в этом беспокоило Катсуки, что-то казалось странно знакомым, но он не мог определить, что именно. Ну ладно. Он не имел права лезть не в свое дело, как бы давно он ни был знаком с Юби. Лучше не приставать к нему и не расстраивать его, как ты в конце концов расстраиваешь всех. — Так. Чем ты занимаешься? — Я секретарь у психотерапевта. — Ха?! Кацуки тут же отложил все дела и в шоке обернулся. — Что? Что я такого сказал?!” “Я думал, ты скажешь “Семейный магазин” или что-то в этом роде! Какого черта ты работаешь на психолога?!” “Не знаю! — Юби развел руками. — Просто так получилось! “Ты что, споткнулся и упал в кабинете психотерапевта или что-то в этом роде? Сбил его на улице?” “Нет, нет! Это…” Юби замолчал. О нет. Он пошел и расстроил его. - Обещаешь, что не будешь смеяться? “ Э—э... нет. Не-а. С чего бы мне смеяться? “Это просто...” Юби почесал затылок. “После того, что случилось со сладж-злодеем, моя мама очень волновалась и хотела отправить меня к психотерапевту”. Сердце Кацуки сжалось. Верно. Юби и Така были там в тот день, в окружении огня. Он так и не спросил, как им удалось выбраться, кто их спас и когда — он не хотел ворошить прошлое ради них. Он не хотел ворошить прошлое ради себя. — И это все? Ты ушел? — Не совсем. Я все время говорила, что не хочу и что со мной все в порядке». «Так и было?» «Да! То есть… Иногда мне снились кошмары. И… какое-то время я не могла находиться на кухне, когда мама готовила». Готовит? Точно. У Шигокунагов было мало денег, и жили они в старом доме — у них была газовая плита, не такая, как у Кацуки, индукционная. Интересно, расстраивает ли Юби, что после того дня он использует свою причуду? Не думай об этом. Рис был готов. Кацуки взял себе миску и бэнто для Ити. — И что дальше? Юби спрыгнула с прилавка. — Мой отец ввязался в это. Можно мне тоже? Кацуки почти не общался с отцом Юби, хотя в кои-то веки это было не по его вине — отец Юби редко вставал с постели. Он знал эту историю, как и Така. Отец Юби был профессиональным героем — не из тех, кто на слуху, но довольно известным, с преданными поклонниками и внушительным гонораром. Однажды на него напали. Это было разрушительное нападение. Кацуки не знал подробностей, потому что Юби не знал подробностей, потому что его отец едва мог вспомнить тот день, не говоря уже о том, чтобы рассказать о нем сыну. Кацуки знал только, что там была маленькая девочка, похожая на четырехлетнюю сестру Юби, и что она не выжила. После этого Шигокунага-сан так перенервничал, что ему пришлось полностью отказаться от работы героя. Он был прикован к постели из-за ночных кошмаров и депрессии. Ни Юби, ни Кацуки тогда еще не родились. Ни один из мальчиков никогда не видел, чтобы этот человек вставал с постели. Если бы такой человек настаивал на терапии, даже Кацуки не был уверен, что у него хватило бы сил спорить. “Твой папа?” Мальчики сели за стол, Юби нервно ткнула пальцем в будущий ожог языка третьей степени на тарелке, пока Катсуки заворачивал бенто. “Да, чувак, это было странно. Он встал, сел за стол и все такое.” “За стол?” “Да! Это было полное безумие!” “Так что тебе пришлось уйти”. “Совершенно верно. Со своей мамой я мог бы поспорить, но не с отцом. Он смотрел на меня так, будто... — Юби запнулся. Боже. Даже спрашивать об этом было плохой идеей. Кацуки стоило списать это на стечение обстоятельств и оставить все как есть. Кацуки уже открыл рот, чтобы сказать Юби, что ему не нужно ничего рассказывать, но тот продолжил сам. — ...как будто я был там, понимаешь? В тот день. — А. — Кацуки не знал, что еще сказать. «И я пошла». «Сделала это, типа…» Кацуки с трудом подбирала слова. «...сделала что-то?» Не те слова. Юби фыркнула. «В смысле, да! Кошмаров становилось все меньше, и теперь я снова могу находиться рядом с огнем, не теряя рассудок. И я теперь под кайфом». «Ну что, теперь?» Юби протянул руку через стол и шлепнул его. «Придурок!» Кацуки ухмыльнулся. «А я-то думал, ты не такой». «Эй! Я возмущен! Это даже не веселые наркотики, чувак, — это скучные наркотики. Как те, что принимаешь ты!» Кацуки странно на него посмотрел. «Ты принимаешь антиотторгиватели?» Юби посмотрела на него еще более странным взглядом. «Это что такое?» «Не важно». «Нет, это очень важно! Тебе понравилось, ты сделал пересадку?» «Я сказал, что это не важно!» “Ладно, ладно! Боже!” Юби, казалось, наконец-то взбесилась и зачерпнула полную ложку карри. “Я открываю здесь свое сердце и душу, чувак, по крайней мере, ты можешь сказать мне, сделали тебе пересадку или нет!” Он отправил карри в рот. “OW-OW-OW-OW-OW-!” «Это была пересадка печени. Доволен?» «МОЛОКО! ПРИНЕСИ МНЕ МОЛОКО!!» Кацуки ухмыльнулся, встал и послушно выполнил просьбу. Вот и всё — он ответил, и Юби отстал от него, но мальчик был так занят чем-то другим, что больше не возвращался к этой теме. «И что дальше?» — спросил Кацуки, протягивая Юби стакан. — Ты под кайфом, и какое это имеет отношение к работе? Юби жадно глотал молоко, как умирающий. — Точно! Он всегда был рассеянным. Отлично подходит для того, чтобы отвлечься. — В общем, я принимаю антидепрессанты и немного боялась, что ты надо мной посмеешься, но решила все равно рассказать, потому что… ну, не знаю, мы с тобой давно дружим, и ты знаком с моим отцом, так что, может, и не надо? Кацуки сглотнул. — Я бы не стал смеяться. Врун. Ты бы посмеялся. Он застал тебя в плохой день, когда у тебя не было сил, чтобы посмеяться над ним. Ты бы назвала его слабым и жалким, а потом назвала бы слабым и жалким его отца. Ты думала об этом все эти годы, не отрицай. Юби улыбнулась. «Хорошо. То есть я бы, наверное, посмеялась над собой, но, видимо, со мной что-то было не так до того, как я стала злодейкой, и я была в какой-то супер депрессии все это время». Все это время? Кацуки должен был заметить. «То есть не то чтобы...! Я не хотела делать ничего безумного или чего-то такого! Но на каком-то низком уровне, понимаете? На заднем плане?» Кацуки на самом деле не знал — не потому, что никогда не страдал от депрессии, а потому, что уже давно перешагнул эту черту и забыл, каково это — быть в легкой депрессии. Если он вообще когда-либо в ней был. «Кажется, я понимаю». «В общем, это было сложно заметить, потому что я выглядел как обычно. Но когда я начал об этом говорить, она заметила». А теперь я подсел на наркотики». «Они… помогают?» Кацуки понятия не имел, как просто… поговорить о чем-то подобном. Может, стоит сделать вид, что ничего не произошло? Или нужно более серьезное выражение лица? Может, стоит сменить тему? Может, вообще не стоило спрашивать? “Пока нет. Я только начал, и им нужно немного времени, ну или что-то в этом роде.” Кацуки доедал рис. “А-а-а.” “Да. В общем, секретарша уволилась, а мне нужна была работа, так что теперь я там работаю!” “Знаешь, ты мог бы просто сказать мне это с самого начала.” “Ну, да, но мне хотелось рассказать тебе все это. Наверстать упущенное, понимаешь? Хотя это довольно отстойное обновление в жизни. У меня депрессия. Это своего рода...” “Угнетает?” “Ага”. Юби криво улыбнулся — что, честно говоря, мало о чем говорило. Все его улыбки были кривыми, как и его рот и все остальное лицо. “А Така знает?” — Да, я ему как-то рассказывал. Его родители не хотели, чтобы он с кем-то встречался после того, как он связался с этим слизняком, поэтому каждую неделю после моих сеансов мы встречались, и я пересказывал ему все, что говорил мой психотерапевт. Кацуки кивнул. — Торренты. Юби фыркнул. — Точно! Его лицо тут же стало серьезным, и он начал избегать взгляда Кацуки. — Итак… Итак…? — ...как у тебя дела? После всего этого. И спортивного фестиваля, и всего остального. Если и был вопрос хуже этого, то Кацуки его не нашел. — Я… С чего начать? Что вообще сказать? Он не мог рассказать Юби. Он не мог рассказать никому из тех, кого знал лично. Они бы ему не поверили. Или, что еще хуже, они бы пожалели его. Он не хотел, чтобы его жалели. Он не хотел, чтобы кто-то знал, какой слабак он на самом деле. Но, с другой стороны, что он мог сказать? Юби бы не поверила, что с ним все в порядке — может, когда они были помладше, это и было правдой, но теперь они уже старшеклассники, немного поумнели и понимают, как устроен мир. Как работает разум. “Это...” Катсуки стиснул зубы и сжал кулаки. Он не делал все это ради привлечения внимания. Не приведет ли рассказ Юби к аннулированию всех его аргументов? Если он делал это не для привлечения внимания, зачем рассказывать Юби? Зачем говорить кому-либо? “Привет, чувак”. Голос Юби вернул его к реальности. — Можешь мне не рассказывать. — Ха? — Я имею в виду... — Юби почесал шею. — Ты был прямо там в объятиях этого парня, типа... Мне было лучше, чем тебе. Я не хочу ворошить плохие воспоминания или что-то в этом роде. “ Нет, все. Нормально. Слова были вымучены. Взгляд Юби на долю секунды вернулся к Кацуки, а затем снова отвел глаза. Никто другой не обратил бы внимания на слова Кацуки, и никто не обратил бы внимания на глаза Юби. “Отлично, да?” Юби говорил медленно, как будто выбор правильных слов был вопросом жизни и смерти. - Хорошо, достаточно. Достаточно правдиво, чтобы Юби не уличил его во лжи, но в то же время достаточно расплывчато, чтобы теоретически можно было трактовать по-разному. «Ты не падал». Кацуки застыл. «Что ты только что сказал?» «Твое лицо. Ты не падал. Ты солгал, и эта ложь была настолько нелепой, что никто бы и за миллион лет не догадался, что ты лжешь, потому что зачем тебе лгать о том, из-за чего ты выглядишь таким глупым?» «С чего ты, черт возьми, это взял, ха?!» «Чувак». Юби снова фыркнула. «Ками научила нас этому трюку. Я была там, когда она это делала». Кацуки не помнил, откуда он знал эту стратегию, просто знал, и все. Судя по всему, он узнал ее от старшей сестры Юби. А где еще он мог ее узнать? Юби уставилась на него с каменным лицом. — Так что же на самом деле произошло? Кацуки сверкнул на нее взглядом. — Я не обязан тебе рассказывать. — Значит, все плохо. — Я не обязан тебе рассказывать, хорошо это или плохо! — Ты... что-то произошло, да?! Юби схватила Кацуки за руку. “Отпусти, придурок, я должен идти к месту высадки немедленно.!” Не заставляй меня говорить тебе. Пожалуйста. Не заставляй меня, блядь, рассказывать тебе. Ты бы подумал, что я сошел с ума, “Тогда скажи мне сейчас!” Пальцы Юби вытянулись, обвившись вокруг руки Кацуки, как змея. “Какого черта это так важно?!” "Потому что! Ты почти не разговаривал с нами после инцидента с ”грязным злодеем", а потом ни с того ни с сего сломал ногу, и тогда фанат изменился..." “Фанат упал мне на ногу, придурок! Я говорил тебе!” “... а потом ты всю дорогу застегиваешь свой гакуран!” У Кацуки кровь застыла в жилах. «И ты не стал говорить! И ты...» — Юби снова запнулся, но взял себя в руки. «И ты перестал с нами разговаривать, а потом был спортивный фестиваль, и Така позвонил мне в таком бешенстве, как будто... как будто он знал, что случится что-то плохое, и я не знаю почему, и он не отвечает мне, и я знаю, что-то происходит, и я не собираюсь просто... сидеть сложа руки и позволять этому случиться! Я не буду ждать, пока...» Юби остановилась. “Пока" что?” Катсуки осмелился он попросил его продолжить, попытался передать это этими двумя простыми словами — но, Боже, его горло было настолько разбито от всех криков, которые он издавал за последние два дня, что это прозвучало слишком громко, чтобы быть по-настоящему устрашающим. “Пока ты не умрешь. Или что-то в этом роде”. “Я не собираюсь умирать, Юби”. “Да? Потому что Така... — Он замолчал. Кацуки почувствовал, как его кровь одновременно вскипела и заледенела. От этого диссонанса у него закружилась голова. «Потому что Така. Что?» «Потому что Така рассказал мне совсем другую историю. Он сказал, что видел тебя на крыше на втором году обучения». В голове у него словно взрывались маленькие бомбы. «А он не говорил тебе, что...!» «...что у него не было причуды, что он притворялся, что у него есть аура, и что ты его шантажировал?» Да, он сказал мне, Катсуки. Последнюю фразу Юби практически выплюнул. - Он рассказал мне все это, а также то, что ты был без обуви и единственная причина, по которой ты не выстрелил, заключалась в том, что ты не хотел, чтобы он видел, как ты умираешь. Юби трясся. Кацуки трясся. «Что происходит?!» Юби был в отчаянии, и Кацуки слышал это в его голосе. «Что случилось?! Что произошло?! Боже, пожалуйста, Кацуки! Я не могу потерять и тебя тоже!!» Голос Юби сорвался на крик. Цубаса. Он пропал прямо перед началом занятий в средней школе. Юби плохо воспринял это тогда. Он и сейчас плохо воспринимает воспоминания. “Послушай. Я— я тоже скучаю по нему. Но...” “Но ничего! Ты расскажешь мне, что происходит!” Катсуки открыл рот. Закрыл рот. Открыл рот. «Мой веер». Он начал. «Третий год. Он... Он вздрогнул. Он не мог смотреть на Юби. «Он не выдерживает веса человека. Он упал и придавил мне ногу». Юби затрясся еще сильнее. Кацуки почувствовал это, когда схватил его за руку. “А… и веревка. Она меня задушила. Я упал… под странным углом. Так что у меня… горло было в синяках. Я… какое-то время не мог говорить. И у меня был огромный синяк, так что… мне пришлось зашить свой гакуран. Иначе все узнали бы все. Это было похоже на гребаную веревку, черт, они все догадались бы, просто взглянув”. “О боже… Кацуки, зачем…? Почему ты мне не сказал? “Ничего личного. Я никому не говорил”. “Кацуки, это… еще хуже”. Юби глубоко вздохнул. “Твои родители знают…? “Мама нашла меня. Она очень разозлилась, когда я сломал вентилятор”. “Разозлилась?!” Разве она не видела тебя там?!” “Да”. “Твоя мама сумасшедшая, чувак!” “Я имею в виду...” Катсуки случайно взглянул на Юби. Ему нужно было знать, сколько презрения было на лице его давнего друга. Всю жизнь восхищаться силой Катсуки. Презрение от осознания того, что все это было фарсом. У Кацуки закружилась голова, когда вместо презрения он увидел искренний ужас — то самое отчаяние, которое было написано на лице Юби в тот день, когда Цубаса пропала без вести. В тот день он проплакал до изнеможения. Глядя на его лицо, можно было только удивляться, что он не делает того же сейчас. Слова сами вырвались у Кацуки, хотел он того или нет. «...После стольких раз это начинает надоедать». Юби едва мог говорить. «... Что?» Шепот был тихим. В нем слышался ужас. «Я имею в виду...» Кацуки почувствовал, что его вот-вот стошнит. «...Как ты думаешь, что, черт возьми, случилось с моей печенью? 18:45 129: ты получила мой подарок?????? Цуки-тян: да, да, не торопи события, я только что пришла с ним домой. Цуки-тян: а ты получила мой? 129: да!! сижу тут со стаканом молока и радуюсь!! 〣 ( ºΔº )〣 Цуки-Чан: плюс ультра, умник Цуки-чан: где Цуки-тян: вот он (*•ᴗ•*)و 129: плюс ULTRAAAA (*•ᴗ•*)و (*•ᴗ•*)و (*•ᴗ•*)و (*•ᴗ•*)و Цуки-тян: это ОЧЕНЬ остро. Даже для меня было слишком Цуки-тян: может, освободишь свое расписание до конца дня? Поставь стол в ванной или еще что-нибудь придумай Цуки-тян: для домашней работы 129: ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ДЕЛАЛ ДОМАШНЮЮ РАБОТУ, ПОКА Я МУЧАЮСЬ??? Цуки-тян: ты должна 129: я не “должна!!!” Цуки-тян: ты должна Каччан, похоже, приободрился. Изуку очень переживал, что Каччан опоздал на встречу в условленном месте, но все обошлось. Все в порядке! Каччан был в порядке! Не волнуйтесь!! Правда? 129: так!! как твой нос? Цуки-тян: болит. Цуки-тян: отек спал. к завтрашнему дню я, наверное, снова смогу нормально видеть Цуки-тян: я скучаю по зрению. Цуки-тян: >:c 129: надеюсь, скоро пройдет!!! Цуки-тян: папа принес мне еду на ужин и занёс в мою комнату Цуки-тян: я не хочу, чтобы старуха видела. сегодня я не справлюсь Цуки-тян: долгий день. 129: да, готов поспорить!! Цуки-тян: ичи. Каччан обычно не называл его по имени. Цуки-тян: …я схожу с ума? Цуки-тян: кажется, я схожу с ума Цуки-тян: я почти не помню, как врезалась головой в стол. Цуки-тян: я слышала, как люди называли меня жалкой, но я спрашивала у всех, и никто ничего не слышал Цуки-тян: кажется, я схожу с ума. 129: ну… может быть? немного? 129: хотя в твоей ситуации любой бы сошел с ума!! Цуки-тян: это до сих пор сводит меня с ума. Цуки-тян: а что, если я буду обузой? Боже, Изуку хорошо знакомо это чувство. Он помнил переломанные кости, раздробленные кости, то, как его конечности беспомощно трепыхались на ветру, острую боль, которую причиняли осколки костей, вонзаясь в мышцы, — сотни раз в каждую конечность, снова и снова. Наблюдение за тем, как Айзава-сенсей чуть не погиб в USJ. Слабость. Страх. Кошмары. 129: ну… 129: ты ведь только начал, верно? 129: я думаю, что, может быть... некоторые из твоих одноклассников тоже не подарок 129: так что с тобой все может быть в порядке! 129: у тебя есть немного времени, чтобы прийти в себя 129: потому что если ты можешь что-то потерять, то можешь и найти 129: … верно? Верно? Каччан долго не отвечал. Или мне просто показалось, что долго? Со вчерашнего дня он был на взводе. Его мама спрашивала — но что он мог ей сказать? Что, если он расскажет, а она передаст это Мицуки, и та отыграется на Каччане? Он не мог так рисковать. По крайней мере, по крайней мере Киришима тоже знал. Теперь бремя знаний разделили на двоих, а не на одного. И Киришима мог помочь Каччану в реальной жизни — способности, которой так не хватало Изуку. Он хотел бы и дальше уговаривать Каччана поговорить с ним, но кто знает, что будет дальше? Может быть, этой дополнительной порции на тарелке Каччана было бы достаточно, чтобы вывести его из себя. Кто знает? Но нет, не вывело! Ему нужно было подождать еще немного. Нужно было помочь Каччану, чем только можно. Нужно было разузнать все что только можно, чтобы понять, с чем он столкнулся. Если бы только у него был номер Кёги-сана — так ведь его зовут, верно? Тот взбудораженный парень со станции, с фестиваля спорта, — друг Каччана по средней школе. Он помнил имя Юби с тех времен, когда они были шапочно знакомы, до того, как проявились их причуды и Каччан впервые потерял себя. Но Каччан подружился с этим мальчиком в средней школе. Они никогда не были друзьями, даже ни разу не разговаривали по-человечески ни разу. Идзуку даже не был уверен, что правильно запомнил его причуду. Он знал только, что этот мальчик что-то знал. Он увидел что-то, что-то, что привело его в отчаяние и ярость, и он был готов сорваться прямо на глазах у Изуку, умоляя мальчика, которого он не знал — и даже не любил — о помощи. Ты ведь хочешь стать героем, да?! Вот что он сказал в тот день. Идзуку никогда этого не забудет. Никогда не забудет, как он это сказал. Мольба и извинение в одном. Кёги пообещал ему всё объяснить, но Идзуку не знал, не было ли это обещание пустым звуком. Ему оставалось только надеяться, что нет, надеяться, что их пути снова пересекутся. Цуки-тян: наверное, ты права. Цуки-тян: сейчас для этого есть таблетки Цуки-тян: я открыла твой подарок. Подарок! Идзуку почти забыл о нем из-за своих переживаний. Цуки-тян: ботаник…. Цуки-тян: мой агрессивный суко-леттерман. из игры Цуки-тян: мне нравится. Цуки-тян: мне очень нравится. Цуки-тян: как ты это сделала??? 129: мама сделала это для меня!! для тебя!! 129: я ее попросила, и она согласилась :) 129: это не заняло много времени! Цуки-тян: чувак. Цуки-тян: я буду носить это везде Цуки-тян: сегодня заходил один из моих старых приятелей. Он хочет потусить завтра Цуки-тян: надену это. Пусть завидует Цуки-тян: у меня есть друг, который сделал для меня футболку с надписью на заказ, а ОНИ НЕТ!!! ХА!!! 129: старый друг?? 129: кто это был? Кёги? Цуки-тян: парень, которого я знаю с детства Цуки-тян: мы почти не общались с тех пор, как я уехала в США Тсуки-тян: думаю, не так уж много времени. но он заскочил поздороваться Тсуки-тян: мы много разговаривали. очень много Тсуки-тян: у другого нашего друга теперь есть квартира для старшеклассников, поэтому он хочет, чтобы я переночевала у лол Цуки-тян: я полностью согласилась Тсуки-тян: у него депрессия. ты не можешь сказать "нет" парню с депрессией Юби была в депрессии? Идзуку этого не заметил. Но, с другой стороны, он и не замечал, что Каччан в депрессии, — сколько же людей вокруг него страдали? Страдали ли его одноклассники? Сколько всего он упустил? Как он может быть героем, если даже не замечает, что его друзья детства страдают?! 129: депрессия??? Цуки-тян: ага, типа. Клиническая депрессия. он принимает для этого наркотики Цуки-тян: он показал мне одну. Если ее потрясти, она издает звук, похожий на погремушку Цуки-тян: блин, я даже не заметила. Видимо, НИКТО не заметил 129: погоди, правда? как?? Цуки-тян: это было очень незаметно. Никаких признаков Цуки-тян: но он меня раскусил. он видел меня насквозь Цуки-тян: он не отпускал меня, пока я не объяснилась. Так что пришлось. Цуки-тян: так что он знает. Тот, кого я действительно знаю, ЗНАЕТ. Цуки-тян: все ЗНАЮТ. 129: но это же хорошо? может, вы поговорите и все такое 129: поделитесь историями о депрессии или еще чем-нибудь? Цуки-тян: да, мы немного этим занимались. Он настаивал. Цуки-тян: он совсем обезумел. Начал плакать Цуки-тян: бил себя по голове и все такое. Говорил, что должен был заметить Цуки-тян: но он и правда заметил. Он буквально обвинил меня в том, что я плохо спрятала повешение Повесить? Когда?! Идзуку затрясло. 129: ПОВЕШЕНИЕ??? Цуки-тян: да, в средней школе Цуки-тян: мой веер сломался, упал, и я сломала ногу Цуки-тян: так что, если когда-нибудь захочешь повеситься. Не делай этого на потолочном вентиляторе Цуки-тян: или делай, потому что только так можно выжить Сломанная нога Каччана. Идзуку хорошо это помнил — он сказал всем, что это был несчастный случай, и больше ничего не уточнял. Идзуку должен был знать, должен был сказать что-то, должен был спросить, все ли в порядке, черт возьми, Каччан бы точно разозлился! 129: откуда он узнал…? Цуки-тян: если честно, это даже забавно. Цуки-тян: в кои-то веки я застегнула гакуран на все пуговицы, чтобы скрыть синяк на шее Цуки-тян: и у меня была сломана трахея, так что я не могла говорить Цуки-тян: и, кажется, мой друг недавно проболтался ему. Так что он понял, что я скрываю что-то важное Идзуку вспомнил, что Каччан несколько недель не подходил к нему после того, как он получил травму. Он воспринял это как долгожданную передышку. Но Каччан — он даже говорить не мог — был ранен гораздо сильнее, чем кто-либо мог предположить, — после попытки самоубийства, которую никто не заметил, не говоря уже об Изуку — черт, он был наблюдателен, он должен был понять, что что-то не так! На глаза навернулись слезы. Он должен был знать! 129: так ты ему сказала…? Цуки-тян: да, и мы снова поменялись номерами. Цуки-тян: он очень волнуется. Это странно 129: КАК это странно?? Я сам очень волнуюсь!!! Цуки-тян: не знаю. наверное, я ожидала, что он посмеется надо мной или что-то в этом роде Цуки-тян: или назовет меня охотницей за вниманием Цуки-тян: потому что я такая и есть. Но не в этом смысле Цуки-тян: я не хотела, чтобы кто-то знал, но теперь все в курсе 129: но если люди знают, они могут помочь Цуки-тян: я НЕ ХОЧУ помощи! я сама справлюсь!! 129: ты пыталась повеситься, Цуки-тян! Цуки-тян: я ничего не могу с этим поделать, у меня совсем не получается себя убить 129: но ты НЕ МОЖЕШЬ справиться с этим сама! ты пыталась и продолжала пытаться покончить с собой! снова и снова!! Цуки-тян: честно говоря, ты меня уделала. типа. да. Цуки-тян: я не так сильна, как мне кажется. 129: …если это что-то значит, то, по-моему, ты очень сильная 129: я даже представить себе не могу, каково это — чувствовать то же, что и ты! 129: и я буду здесь, и другие твои друзья тоже! И я буду присматривать за тобой в реальной жизни. Я больше НИЧЕГО не упущу. Он вспомнил про бинт в ванной. Как же там воняло гнилью и смертью. 129: НУ ЧТО, ПОЧИСТИЛ СВОЮ ПОВЯЗКУ 129: я по-прежнему твой представитель в профсоюзе! Цуки-тян: вообще-то да, я сменила повязку и все такое Цуки-тян: все еще больно, но уже не так сильно 129: это хорошо!! 129: только не усугуби! Цуки-тян: если я что-то и сделаю, то на другой ноге Цуки-тян: и не так глубоко 129: я не это имел в виду Цуки-тян: эй, я согласилась на нож поменьше. А не на нож вообще. Цуки-тян: я стараюсь. 129: я имею в виду… нож поменьше — это хорошо 129: я бы не хотел, чтобы ты поранилась, Цуки-тян Боже, он чуть не назвал его Каччаном. Сколько еще он сможет это терпеть? Цуки-тян: жаль, что я тоже себе навредила, лол Цуки-тян: отсосать — отстой Цуки-тян: это мой крест. Или мой нож. Что угодно Цуки-тян: ешь. Карри так и манило его. Идзуку почувствовал, как от пряности щиплет глаза и они начинают слезиться. 129: от пряности у меня слезятся глаза… как тебе удалось это приготовить?? Цуки-тян: у меня глаза к этому привыкли Цуки-тян: а еще приложи лед, чтобы снять отек. помогло Идзуку откусил кусочек. Пряность так обожгла язык, что на мгновение он решил, что больше никогда ничего не почувствует. Специя покалывала, жгла и резала, и у Изуку на глаза навернулись слезы. Он откусил еще раз, потом еще. Было так приятно, так больно — такая боль напоминает, что ты жив. И он был жив! И Каччан был жив! Они оба были живы, и они останутся живыми — Каччан был самым сильным и удивительным человеком из всех, кого он знал, и если он думал, что Изюку, узнавшему о нем столько интимных подробностей, это как-то навредит, то Каччан был еще и самым глупым человеком из всех, кого он знал! Он любил его всем сердцем. Он больше не мог этого отрицать. Каччан был таким, таким сильным — столько времени справляться с таким отчаянием, столько времени не сдаваться, столько времени шутить после того, как сам себе сломал нос? Идзуку никогда бы не смог так. Никогда бы не смог противостоять такой всепоглощающей угрозе и справиться с ней так, как это сделал Каччан. Что бы ни случилось, Каччан выжил. Сколько бы раз он ни пытался покончить с собой, Каччан выжил. Значит, должна быть хоть какая-то искра надежды. Воля к жизни. 129: это чудесно 129: ты потрясающая 129: я так тебя люблю 129: Σ>―(〃♡ω♡〃)♡→ Каччан был там, сражаясь с этим непреодолимым демоном, пытавшимся убить его. А Каччан смотрел на это сверху вниз и отказывался этого допустить. Примечания: увидимся со всеми вами через 5 лет в главе 8!!!!!!!!!!!!!!!!!!11 нальмао, я пересматриваю mha, и это зажгло во мне это ПЛАМЯ на 3 часа ночи, я думаю, оно достаточно скоро погаснет! может быть, через год, lmfaaaoooo :P ну что, ты скучал по мне? Признайся, ты скучала по мне? Мы скучали друг по другу! Мира и любви на планете ao3 <3 В любом случае, если хочешь, можешь оставить комментарий! Я немного нервничаю, кажется, за время моего отсутствия фандом разросся еще больше, так что, у-у-у, как только эта глава появится на недавно обновленной странице, на нее обратят внимание гораздо больше людей нервничаю, нервничаю, нервничаю ладно, я выложу эту главу до того, как у меня онемеют ноги