lights, camera, action!

      — А-ах, да, еще... еще!              Феликс любил стоны.              Ему нравилось извлекать сладкие звуки из других, нравилось видеть, слышать и чувствовать, как его партнер или партнерша распадается на части. Нравилось и издавать эти звуки самому, давая понять, как ему хорошо и приятно. А даже если он и не был участником процесса, то стоны все равно никак его не смущали.              Камон, он два года жил в общаге с картонными стенами и практически каждый вечер слушал, как какие-то влюбленные развлекаются в свой конфетно-букетный период, а потом съехался с Джисоном, который и без секс-подвигов мычал-скулил-хныкал на постоянной основе. У Феликса уже выработался иммунитет на все звуки.              (Иногда, конечно, становилось чуть-чуть завидно, но это не считается)              — Детка, сделай так еще, еще...              Но прямо сейчас, на кухне арендованной посутки*, стоны его не устраивали. Нет, не так. Они его натурально бесили.              И как же хорошо, что Феликс имел полное право громко хрустнуть чипсами и обратиться к трахающейся парочке:              — Мофет, пфосмотрим какой-нибудь пфильм? — пробубнил он с полным ртом. Чавкнул, с трудом пережевывая все то, что умудрился в себя запихнуть, и почти издевательски потряс красной пачкой, приглашая и отвлекая. — Я птам... кхм, я там в тиктоке что-то сохранял на вечер, сейчас гляну.              Феликс точно шел не по тексту. Если честно, он и не старался это делать, ведь какой смысл ему отыгрывать роль идеально, если он все равно присутствует на съемке в качестве слепого и явно тупого мешающего элемента? Да и, справедливости ради, Чан обожал дубли с импровизацией и ради живой игры мог закрыть глаза на какие-то неточности.              Или — что больше похоже на правду — не всегда мог сказать четкое «нет», что видно по его отношению к Феликсу и... подбору актеров, да. Пиздец видно. Настолько, что он аж стоял в метре от одной из ошибок каста.              Чонин зыркнул исподлобья то ли в ответ на невнятное предложение, то ли почувствовав, что Феликс о нем думает. Расправил свои крепкие плечи, провел ладонями по телу перед собой и остановился на талии, пока что прикрытой футболкой. Уже в следующей сцене ее может и не быть, и рот как-то сам по себе заполнился слюной, потому что... черт, как же он хотел увидеть раздетого Хван Хенджина.              Раздетого, горячего, с заметной дорожкой пота над верхней губой, с растрепанными волосами...              Но и спокойный, прикусывающий нижнюю губу Хенджин его вполне устаивал. Лишь бы только продолжал смотреть на него вот так, сквозь дымку возбуждения и упавшую на лоб прядку волос.              — ...фильм? — рваного дыхания не хватало на нормальную речь. Хенджин прокашлялся, едва обернулся на Чонина, который вовсю отыгрывал его бойфренда, и снова метнулся глазами к Феликсу. Задумался над ответом, вспоминая, что же там шло по сценарию. — Разве ты не, ах, не устал?              Может, хронометраж и позволял задержаться на этой локации. Может, в любой другой ситуации Феликс пошел бы навстречу если не Хенджину, чью простату, кажется, задели впервые за весь этот долгий съемочный день, то Чонину, что только научился эту самую простату находить.              — О, чувак, я в порядке, — но не сегодня и не при таких обстоятельствах. — Хочешь, выберу ужастик, чтобы ты забавно пищал, или мелодраму, на которой ты заплачешь?              Феликс убрал пачку на тумбу, шагнул ближе к кухонному островку, что отделял его от коллег, уперся руками в самый край и наклонился ближе. Дыхание задело влажные губы Хенджина, и он сразу же облизнулся. Феликсу нравилось думать, что именно он стал причиной такой реакции, а не член Чонина, которым тот толкнулся как-то невпопад, напоминая о себе.              Неужели ревнует? Смешно даже: Чонин ревновал и при этом был в Хенджине по самые яйца. Он имел право трогать и ласкать его, пока Феликс следовал своей роли и якобы не замечал ничего странного прямо перед своим носом. Делал все то, на что у Феликса стояло просто каменно, хотя по сюжету никакого друга-куколда не добавляли.              И хорошо что так, потому что ни другом, ни куколдом Феликс точно не был.              А вот достойным конкурентом, о котором пока что не знали ни режиссер Чан, ни Сынмин, спрятавшийся за камерой, ни главные актеры... очень даже. Да. Да, да и еще раз да.              Хенджин покачал головой, чересчур искренне улыбнулся и ответил:              — Только не ужастики. Я потом не смогу заснуть.              Болтливый рот уже открылся, но выдать новую кокетливую фразу не получилось — Чонин нагнулся, прижимаясь грудью к лопаткам согнутого в три погибели Хенджина, и шепнул в ворох волос достаточно громко, чтобы микрофон точно записал:              — Не бойся, хен. Со мной точно не страшно, я тебя защищу.              — Йенни-и, — протянул Хенджин сладко-смущенно, откинув голову назад, — ты такой милашка-а-ах.              Как ни странно, Феликс совсем не спорил.              Чонин — ну или Айен, — настоящий милашка. Он мило держится при старших, приезжает за час до съемок и порой ведет себя как оловянный солдатик, будто не зная что делать, пока камеры не снимают. Да и когда снимают тоже — неуклюже раздевается, путаясь в одежде, пытается в дертитолк, используя грубоватые банальные словечки, ну, те самые: шлюшка, трахну, ходить после меня не сможешь. А судя по его размеру, как Феликс успел заметить в туалете, это звучало практически как обещание.              Поправочка: звучало бы. Будь в Чонине чуть больше уверенности, чуть больше опыта, может, насмотренности какой-то. Вероятно, поэтому Чан и поставил его в пару с Хенджином, который ловко менял роли, то принимая и выгибаясь мягкой глиной в чужих руках, то обращаясь страстным зверем и трахая до мокрых простыней.              Но либо Чонину требовалось больше времени, либо Хенджин, сам того не зная, вскружил молодому актеру голову. Он и не замечал, какими глазами на него смотрит Чонин, как долго его рот не закрывается, потому что Хенджин выглядит как минимум охуенно, как максимум — как божество, спустившееся к ним с небес.              Вот оно и получается: вне кадра поплывший от чувств Чонин любуется и надеется, наверняка фантазирует о чем-то, мечтает, а в кадре ведет себя как вчерашний девственник. Милый. Только вот на милое хорошенько не вздрочнешь.              Разве что на милые бантики на аппетитных толстых ляжках, или на милые капельки слез во время горлового, или на кошачьи ушки и легкий петплей...              Ладно. На милоту в теории можно хорошенько вздрочнуть, но Чонин как порноактер умилял по-плохому. Не в том смысле, когда смотришь порнушку, думаешь: «Вау, вот это любовник, хочется себе такого» и бурно кончаешь в ладошку, чувствуя очаровательно мерзкое желание трахнуть красавчика с глазами-бусинами. А в том самом смысле, когда... когда смотришь порнушку, думаешь: «Ну, он... славный малый, да... зато он очень старается» и вытаскиваешь руку из трусов, потому что пиздец как сухо.              Не пахнет здесь оргазмом. Простите, зрители. Прости, текущий уже час (если не больше) Хенджин.              — Так, с кухней мы вроде как закончили, — вмешался Чан, ковыряясь в распечатках с текстом. Поправил сползшую на брови шапку, неясно зачем надетую в помещении. — Можете пока передохнуть, освежиться... Хенджин-а, поправишь макияж?              — Лоб блестит? — Хенджин понимающе кивнул и, снявшись с чужого члена, подтянул джинсы.              — Немного.              — Мгм, понял.              — Чонин-а?              — Да? — встрепенулся Чонин, одергивая одежду.              — Все отлично, просто... не стесняйся так сильно, ладно? По сюжету ты, конечно, слегка робкий, но... ты можешь лучше, я верю в тебя.              — Хорошо, хен.              Чан пробормотал «окей-окей» и уткнулся в листы, чиркая в них ручкой. Во всяком случае, звук был именно таким, а вот картинка оставалась неизвестной, потому что Феликс следил лишь за спиной удаляющегося Хенджина. Отличные плечи, широкие и накачанные, месяцы тренировок не прошли зря. Интересно, как сейчас выглядят его банки? В футболке херово видно...              — Ликс.              — Да, Чанни-хен? — лениво отозвался Феликс, уже догадываясь, что ему могут сказать.              — Подойди сюда, пожалуйста.              О, какие-то секретики. Феликс пожал плечами и послушно поплелся к режиссеру. Джинсы чуть давили спереди, и он, не теряя возможности, их поправил.              — Слушай, я понимаю, что сам разрешил не следовать тексту слишком строго, — начал Чан, отрываясь от бумаги. Ручка беспокойно прыгала между пальцев, пока он говорил, глядя Феликсу прямо в глаза, — и твою фантазию я тоже люблю, ты это прекрасно знаешь, но... блин, со стороны кажется, что ты клеишь Хенджина.              Феликс непринужденно повел плечом, не отрицая. Именно это он и делал.              Мог бы и еще пару вещей устроить, если бы ему только позволили взять все в свои руки. Причем буквально.              — В общем, поменьше секса, ладно? У тебя второстепенная роль сегодня, без обид.              — Я не против сыграть другую.              Чан замер с приоткрытым ртом, едва нахмурился, и Феликс бы хихикнул с такой забавной рожицы, да только внутри все бурлило. И ладно бы живот скрутило привычным образом и он понесся в туалет, срывая съемки, так нет же — его одолел азарт. Может, та же ревность, с которой даже не пытался бороться Чонин.              Так что Феликс наклонился, чтобы до лишних ушей не добрался его вкрадчивый шепот.              — Чонин правда старается, я тоже это вижу, но такими темпами нам придется мешать муку с водой и выдавать эту хуйню за сперму, потому что Хенджину реально мало, — он покосился на коридор, в котором исчез Хван, а затем присел на корточки и мягко потрепал колени Чана. — Ты знаешь лучше, Чанни-хен, никто не спорит. Но пообещай подумать обо мне тоже, ладно?              Небольшие пальцы сжали штанину чуть крепче, ласково потянули на себя. Феликс знал, что с такого ракурса — снизу-вверх, с добрыми глазами и небрежной улыбкой — он выглядит хорошо. Настолько, что ему можно довериться. Настолько, что его слова можно пустить сорняком в свои мысли.              Они дождались Хенджина, вернувшегося со свежим слоем пудры на лице, и плавно переместились на новую локацию. Гостиная.              Диван был огромным. Феликс занял место сбоку, не отказывая себе в удовольствии развалиться, обнять маленькую подушку и широко расставить ноги. К тому моменту стояк чуть упал, но ширинка все равно осталась вздыбленной. Он глубоко вдохнул, скорее чувствуя, нежели слыша или видя, как Хенджин располагается посередине и тянет Чонина за собой.              Деревянный Чонин, конечно, сразу положил ладонь на чужую коленку. Паучьи пальцы поползли выше, но целомудренно замерли на бедре.              Ну конечно, еще же пара минут ожидания. Феликс вдавил палец в кнопку на пульте, не жалея сил.              По сюжету он должен был немного поболтать, упрямо глядя вперед и игнорируя все происходящее сбоку, потом — отвлечься на телефон, как это часто бывает. Конец сцены он помнил слабо, так что решил просто действовать по ситуации, хотя ничего простого в ситуации не было.              Это руки Чонина лезут под их с Хенджином плед, руки Чонина шумно, не с первой попытки расстегивают ремень и ширинку. Феликс слышал все-все-все, несмотря на громкие вступительные титры какой-то рандомной мути, видел краем глаза, как подергивается кулак под красной тканью, укрывающей ноги Хенджина. Он видел даже то, как Хенджин подмахивает бедрами самостоятельно и поджимает губы, вероятно, из-за неподходящего ему темпа.              Он видел и слышал все это дерьмо и чувствовал себя полным клоуном, потому что в голове бегущей строкой проносилось: а когда я коснусь Хенджина? Я знаю, как коснуться его правильно.              И он знал — он коснулся бы в нужных местах, с нужной скоростью. Шепча нужные слова.              — Охереть, вот это спецэффекты!              Хенджин вздрогнул, моргнул осоловело. Словно находясь в пограничном состоянии между полной адекватностью и недостижимым удовольствием, он коротко облизнул губы и поддакнул, одновременно толкаясь в подставленный и спрятанный кулак.              — А-ага, неплохие. Милый, что скажешь?              — Можно лучше, — Чонин и глаз не поднял на экран и вместо этого подвинулся ближе, теснее, касаясь бедром ног Хенджина.              Ведомый чем-то ехидным и колким, Феликс вдруг повернулся, сфокусировавшись на профиле отвернутого от него Чонина, и кивнул:              — Бля, да. Можно гора-а-аздо лучше.              Движение под пледом замерло. Чонин и бровью не повел, изобразил очаровательную сосредоточенность. И задвигал кулаком под расплывающуюся на лице Феликса ухмылку и еле слышный совет Хенджина: «Сожми покрепче»              Они шушукались дальше, тихо, но вполне разборчиво, и Феликс вернул внимание к телевизору.              Вместо фильма видел совсем другие картинки. Яркие, наиболее желанные. Как он, например, сжимает Хенджина сначала кулаком, медленно надрачивая у основания, а уже потом — губами, потому что излишне чувствительный и отзывчивый Хенджин заслуживает того, чтобы ему умело сосали. Желательно со зрительным контактом и слюной на подбородке, чтобы член несдержанно дергался и тек все больше, заполняя щеки.              Потом Феликс бы опустился совсем низко, утыкаясь носом в бритый лобок, напряг горло и сглотнул пару раз. А под громкие стоны сверху он погладил бы пальцами поджатые яйца и скользнул бы ниже, где уже открыто и влажно. Вошел бы сразу двумя пальцами, зная, что его размера хватит для неплохой стимуляции, надавил бы на простату — сразу, а не через ебаные полтора часа — и ощутил, как Хенджин сжимается на них и явно хочет большего.              Феликс прочистил горло и опустил подушку на колени. Впился в нее короткими ногтями, замечая, как на лбу Хенджина вновь проступает испарина.              И сам обосрался, когда услышал громкое:              — Стоп!              Чан поднялся со стула, напоминая о себе. Хенджин встрепенулся, следом — слишком румяный и потупивший взгляд Чонин. Ничего не соображающий Феликс заерзал на диване и шикнул себе под нос из-за неожиданного трения о подушку. Такими темпами он тут кончит себе в штаны, и приятного в липких трусах мало.              — Давайте... давайте переснимем. Чонин-а, тебе нужна минутка?              Краснолицый Чонин покачал головой и первым поднялся с дивана. И...              — Это?... — тихо обратился к Хенджину Феликс, хмуря брови. Пятно на джинсах ему ведь не показалось, так?..              — Кончил, — так же тихо ответил Хенджин, слабо улыбнувшись.              Нечто среднее между умилением и неловкостью, может, угасающая надежда на отличную съемку. Ну или Феликсу так почудилось, все-таки он не разбирался в физиогномике, а эмоции Хенджина различал плохо лишь потому, что его член крепко стоял и мешал думать. Зато отлично получалось любоваться.              Сынмин размял затекшие руки, прекращая снимать, и Феликс воспользовался моментом и шепнул еще раз, наклоняясь чуть ближе. Хенджин не отстранился, наоборот — потянулся навстречу, еще до того, как его голова повернулась на звук.              — Лучше бы нам закончить поскорее, — Феликс хмыкнул, кивая на длинные пальцы с черным лаком на ногтях, — а то Чан нас убьет. Или Сынмин.              — Точно Сынмин, — посмеялся Хенджин, кивая. — Запустит камеру кому-нибудь из нас в лоб.              — Я готов прикрыть тебя своей спиной. Знаешь, м-м, живой щит.              Хенджин как-то скептически отнесся к предложению, мазнув влажным взглядом по чужим плечам и спине, но Феликса это совсем не задело. Он был небольшим, но успех гарантировали не размеры, а умение этим размером пользоваться.              — Спасибо, постараюсь спрятаться, — и, судя по ленивой ухмылке Хенджина, он тоже так думал.              — Так, еще один дубль, — Чан хлопнул в ладони, подбодрил всех улыбкой. — Еще раз пройдете сюда, сядете, потом пульт, разговоры, потом... ладно, зачем я все это объясняю, ахах? Вы все знаете сами. Давайте еще разок.              Феликс встал на ноги первым и, пока Хенджин копошился под пледом и, вероятно, засовывал член обратно, остановился у его ног. Как бы невзначай бросил, не отводя взгляда с еще аккуратно уложенной челки Хенджина:              — Постарайся больше его не трогать. Сам видел, какая у него реакция бурная.              — Приму к сведению, — Хенджин чуть закатил глаза, поднялся следом, уже (всегда) красивый и опрятный. Как-то лукаво прищурился. — Только я ничего не делал.              И Феликс не был бы Феликсом, если бы сумел удержаться от кривой усмешки и неожиданно низкого:              — Тогда я не удивлен. Абсолютно понимаю Чонина.              Казалось бы, как такие комплименты могут принести удовольствие человеку, снимающемуся в порнухе? Звучит нелогично и странно, не так ли? Феликс и сам так думал, а потом встретил Хенджина и совершенно случайно раскрасил его щеки румянцем из-за искреннего «крутая форма, качаешься?»              Самая первая встреча. Не в арендованной квартирке, а на обычной студии, где вместе с более-менее продолжительным поревом снимается еще и соло-дрочка для какого-нибудь онлика.              Феликс тогда занял раздевалку, все равно ему нужен был адекватный фон, штатив и его собственный телефон, записывающий траханье мастурбатора. Хенджину повезло куда больше — он трахался по-настоящему, с громким финалом и майкой, которую можно было бы выжимать. Либо снять, что Хенджин и сделал — разделся сразу после финального дубля, промокнул сухим краем лоб и щеки, встал в сторонку отдышаться. Живот ходил ходуном, и вовремя закончивший (какой внеплановый каламбур) Феликс прошел в ту же сторону. Просто чтобы взять бутылку воды и, может быть, заметить крохотную родинку Хенджина. Малышка сбоку от пупка.              Тогда же Феликс похвалил его физическую форму, кивая. Руки, плечи, спина — все как надо, идеальный холст для царапин и укусов. Эту мысль Феликс, конечно, оставил при себе, иначе Хенджин бы смутился.              Хотя... какой-то абсолютно извращенной извилиной Феликс задумывался, что такое бы Хенджину понравилось. Возможно, такое Хенджина даже возбудило бы. Слова, фантазии, обещания. Все, что дает ему ощущение желанности и собственной привлекательности.              Проверять Феликс не стал, но и комплиментами не прекратил сорить тут и там. Отличная укладка, интересный прокол, аккуратный маникюр. И при этом ни разу не соврал — он действительно замечал эти вещи и находил их красивыми, такими подходящими Хенджину.              Себя он тоже считал подходящим к Хенджину. Осталось только доказать нормально, перейти от флирта и долгих гляделок (хотя и этому Феликс радовался).              Со второго дубля дела пошли чуть хуже.              И не сказать, что Феликс старался поднасрать — хотя один разок, уже перейдя на этап залипания в телефоне, он правда не выключил звук, и все услышали заставку из «Angry Birds». Это было забавно, немного разбавило атмосферу. Но тучи все равно сгущались: смущенный после неудачи Чонин говорил и вел себя не так уверенно, что вообще не вписывалось в сюжет с двумя пубертатными придурками, трахающимися при их друге; Хенджин направлял и подсказывал, все еще стараясь выглядеть горячим и страстным парнем, но чем больше он говорил и советовал, тем сильнее на его лице прослеживалось неудовлетворение.              — Побыстрее, да, ты хорошо справляешься...       — Попробуй... ой, не совсем так...              И, совсем тихо, уже не для камер и остальных:              — Давай я сам, а ты просто держи руку вот так, ладно?              Блять, у них что, обучалка по дрочке?              На пятом неудачном дубле Хенджин застонал болезненно. На седьмо неудачном дубле Феликс посмотрел уже прямо на Чана. Всего на секунду — не удержался, раздраженный и до боли заведенный, будто пес, под нос которого поднесли тарелку с лакомством, а команды «можно» не дали, — и отвернулся.              Спустя пару минут Чан поднялся со стула вновь, спокойно складывая листы напополам.              — Думаю, сейчас уже все не в лучшей форме, — он с огромной долей сочувствия взглянул на Хенджина, чей член, наверное, уже весь скукожился и высох, потом кивнул остальным. — Давайте попробуем завтра или послезавтра? Я уточню, получится ли по аренде, и напишу в чат.              Со всех сторон послышались облегченные стоны. Феликс ласково похлопал по подушке, что все это время служила верной напарницей и прикрывала его... прикрывала его, и нехотя встал на ноги. Размялся, провожая взглядом Чонина, который предлагал Хенджину сходить вместе на кофе-брейк, и совсем не удивился, услышав знакомое:              — Ликс, подойди, пожалуйста.              

***

             — Из массовки сразу в звезды? Поздравляю.              Феликс честно его не заметил. Мог бы угадать по запаху, но оказался слишком сосредоточенным на том, чтобы нормально разуться и кое-как объяснить Джисону по переписке, как правильно стирать их общие шмотки. Половину инфы вообще любезно подсказал гугл.              Он застрял на втором шнурке, потому что задрал голову и слегка залип на Хенджине. Тот по своему обыкновению хорошо выглядел, правда, сегодня надел другие штаны и намеренно спустил их ниже, оставляя висеть на бедрах. Тусклый красный топ подчеркивал фигуру и оголял полоску кожи на животе, кольца и браслеты бренчали на изящных запястьях.              А губы знающе улыбались, потому что Феликс до сих пор сидел на полу, держался за бесполезные шнурки и смотрел на него.              — Чан написал? — отозвался он, роняя взгляд на кроссовки. Бантик уже распутался.              — Сказал, — Хенджин оперся плечом на стену, вытянулся и будто бы сделался еще пластичнее и выше, чем был на самом деле.              Надо же. А Чан и не говорил об этом. Возможно, он решил оставить это тайной, потому что иначе Феликс бы спросил, как Хенджин отреагировал на внезапную замену главного актера. Возможно, он оказался прав.              — О! Сегодня без опозданий, ахах.              Вспомнишь солнце, вот и лучик — Чан вышел к ним в прихожую, на этот раз без шапки и распечаток, с одним лишь телефоном в крупной ладони.              — Минхо тоже скоро будет.              — Минхо? — нахмурились оба, переглянулись непонимающе. Они были знакомы с Ли Минхо, если точнее — с Ли Ноу, но все равно удивились, услышав его имя.              Феликс поинтересовался за них двоих, наконец разувшись и выпрямившись во весь рост:              — А Чонин?              — Он... плохо себя чувствует, — Чан тихонько вздохнул и забарабанил пальцами по чехлу телефона. — Наверное, съел что-то не то... Вы-то как себя чувствуете? Порядок?              И если Хенджин смены настроения не уловил (или сделал вид, что не уловил), то Феликс кивнул на эту легенду и просто сунул руки в карманы. Чувствуя себя последним гадом на планете, он вдруг понял, что вообще не может посочувствовать Чонину. Единственное, на что он оказался способен прямо сейчас — это на мягкое приглашение всех присесть где-нибудь, пока они ждут последнего актера.              Бессменного оператора Сынмина нашли по запаху кофе. Выключенная камера лежала на столе, неприкаянная и брошенная.              — Есть энергетик в холодильнике, бери, если хочешь.              — И тебе привет, Сынминни.              Сынмин наверняка поморщился, но не дал этого увидеть — отвернулся от них и запыхтел над туркой дальше. Чан присел за стол, тот самый кухонный островок, наверняка тщательно вымытый и продезинфицированный им самим же, и снова надел на себя эту маску ответственного и делового режиссера.              С таким лицом надо не порнуху снимать, а боевики какие-нибудь, документалки.              — Так, ну помимо Минхо изменений больше не предвидится... — пробормотал он, — если только у вас нет каких-то пожеланий или предложений. Хенджин-а? Ликс?              Феликс пожал плечами:              — О моих пожеланиях все в курсе. Предложений... эм, пока нет.              Примерно такого же ответа он почему-то ждал от Хенджина и сказочно проебался.              — Хочу немного поменять начало. Может, мы начнем в коридоре, потом переместимся сюда, и уже тогда появится третий? Как будто это кажется логичнее... и страсти в этом побольше. Мне кажется, у Феликса получится сыграть.              Чан протяжно замычал, помечая что-то в своем блокноте — дневнике принцессы, не иначе, — а Феликс... Конечно же он кивнул, планируя превратить «мне кажется» в «точно». Или «разумеется», потому что невозможно не отдать всю свою страсть человеку, который откровенно пялится на него и оценивает, оглядывая с головы до ног.              — Принято. Еще что-нибудь?              — Играйте нормально, — заворчал Сынмин, не оборачиваясь на группу, — и разговаривайте тоже нормально, без... «кисок» там, или еще чего-то такого...              — Кисок? — глухо переспросил Хенджин.              — Гилти эс чарджет, — Феликс спокойно признал свою вину, шутливо поднимая ладонь вверх, — не ругайте мужчину за любовь к кискам, ладно? Просто вырывается время от времени.              И хотя на него уставилось несколько пар глаз, Феликс сфокусировался лишь на одном человеке. Чего это вдруг Хенджин стал таким внимательным?              — Ты?...              — Би, да.              — М-м. Я слышал, — Хенджин дотронулся до нижней губы, постучал по ней указательным пальцем. Оттянул вниз, вспоминая что-то, — читал где-то, что женщинам такие слова неприятны.              — Это правда, да. Но, — и Феликс не смог оторвать взгляда от его лица, от губ, покрытых прозрачным блеском, и слегка подался вперед, — кто сказал, что я говорю «киска» женщинам?              На какое-то жалкое, слишком быстрое мгновение Хенджин замер, вслушиваясь в чужую хрипотцу. Его брови слегка сдвинулись к переносице, пока он смотрел на Феликса и осознавал только что услышанное. Феликс не посмел моргнуть, добродушно встретил его поначалу растерянный взгляд и усмехнулся, стоило Хенджину забавно округлить рот буквой «о» и отшатнуться. Впечатлился.              Разобрать бы еще, по-хорошему или по-плохому.              — Фрик, — практически выплюнул Сынмин, вкладывая в это слово все свое отвращение.              Чан же, смущенно хихикнув, сделал новую пометку и в последний, третий раз уточнил, есть ли у актеров какие-то предпочтения.              — Хочу, чтобы меня встречали в коридоре низким поклоном! — донеслось из коридора, следом бахнула входная дверь.              Громкоголосый Минхо вынудил Хенджина прижаться к Феликсу плечом, или же это Феликс прильнул первый, а Хенджин не захотел отстраняться. Такой смешной — постоянно жалуется на чужие прикосновения вне кадра, но никогда не отказывается от чужого тепла. Самое то для тактильного монстра Ли Феликса.              Сначала на кухню зашел козырек черной кепки, а уже потом сам Минхо. Он нахмурился, поприветствовал всех кивком и ткнул пальцем в сторону Сынмина, что уже переливал кофе в кружку.              — И чтоб этого здесь не было, он действует мне на нервы.              — Тогда я точно остаюсь. – тут же ответил Сынмин.              — Так! — Чан хлопнул в ладони, прерывая перепалку. — Времени не так много, а дел выше крыши. Через минут пять-десять начинаем, всех устраивает? Вот и отлично.              

***

             Во время съемки есть несколько сложных моментов, на которых то и дело прокалываешься. Случайно смотришь в камеру и портишь неплохой дубль. Заговариваешься, что, в общем-то, вполне нормально для любого человека, но Чану все равно не нравится. Бывает такое, что падает или вообще не встает, и тут уж пеняй на стресс или утомительный, пиздец какой затянутый процесс.              Профессиональные порноактеры могут добавить в этот список еще пару десятков проблем, но к Фелису все равно ничто из перечисленного не относилось. Самая большая трудность для него — это сдержаться и не взять Хенджина прямо у крючков для верхней одежды, пока он такой красивый и уже — блять, уже — запыхавшийся.              Темные волосы струятся по плечам и липнут к взмокшей коже. Феликс прочесывает прядки пальцами, прижимаясь ближе, напирая на стройное, крепкое тело.              — Твой сосед точно не придет? — у самого голос непонятно когда успел сесть, он облизывается коротко, ныряет носом в ароматную шею. Ведет кончиком выше, к уху, украшенному серьгами, и дразнится, пробуя металл на вкус.              Хенджин реагирует просто очаровательно: прихватывает за затылок и тянет на себя, разрешая, нет, упрашивая хорошенько уткнуться, и мычит куда-то в ворох светлых волос.              — Точно... у него сегодня смена, так что нам никто не помешает.              Звучит отлично. Так правдоподобно, что Феликс прикрывает глаза, на мгновение представляя, что этот кокетливый тон ему дарят не из-за роли и съемок, а по своему желанию. Он удовлетворенно мычит, поддевая мочку уха зубами, срывает первый тонкий вздох и—              — Набрасываешься как животное, — сильная рука — та самая, которую он мысленно назвал очаровательной, как и все остальное в теле Хван Хенджина — оттаскивает от недостаточно заласканной шеи и заставляет взглянуть в глаза. — Прямо здесь, серьезно? Пф... я думал, у тебя хорошая выдержка.              Хенджин ухмыляется как дьявол, как инкуб — или суккуб, похер, Феликс всегда путал их между собой. Спародировать его ухмылку сложно, но вот поймать настроение вполне реально.              — Поверь, моей выдержки хватит и на коридор, и на... м-м, кухню, — Феликс отстраняется сам, оставляя лишь руки на талии. Пальцы оглаживают горячие бока. — Ванная, спальня, спальня твоего соседа... Блять, да на весь твой дом хватит.              — Спальня соседа? — насмешливо выгибает бровь Хенджин. — Он же нас убьет, если узнает.              Для человека, который боится Минхо — плевать, по правде или нет — у Хенджина слишком сильно стоит. Феликс сказал бы и так, следом толкнулся бы бедрами, потираясь через раздражающую и мешающую одежду, но изо рта вылетает совсем другое.              — Если узнает.              Пальцы вдруг снимаются с талии, и Феликс ведет ими выше, по подрагивающему животу к груди. Касается коротким ногтем одной из цепочек Хенджина, игриво наматывает на фалангу и тянет, чтобы у ехидного Хенджина сбилось дыхание. Феликс великодушно делится своим, сминая его губы в невинном коротком поцелуе.              — Постарайся не заляпать там ничего. Хотя... — цепочка все еще натянута, слегка натирает кожу, — понимаю, для моей детки это реально сложная задача. Ты ведь течешь уже сейчас, а я к тебе толком не прикоснулся.              Хенджин порывается ответить и давится собственным стоном — та же рука, что только что придерживала цепочку, неожиданно отпускает украшение и хватает его снизу. Небольшая ладошка ласково надавливает на твердый, пока что спрятанный член.              — Посмотри на себя, — Феликс упирается языком в щеку, сжимает пальцами чуть сильнее. — Какой милашка.              Бедра, на которые раньше Феликс мог только молиться и грязно дрочить, призывно толкаются навстречу его руке. Он уже видел их без одежды, как минимум вчера, и голодный зверь внутри торопит, хочет поскорее раздеть и коснуться нормально.              Как по команде Феликс убирает ладонь, напоследок поглаживая твердую ширинку большим пальцем.              Хенджина будто переключает: он загнанно дышит пару секунд, глупо подмахивает тазом вслед за исчезнувшей рукой, а потом откидывается назад, опирается спиной на прохладную стену и смотрит жарко, почти снисходительно, понемногу приходя в себя. Разве что грудная клетка успокаиваться не планирует, так и ходит ходуном.              — ...И все-таки надо проверить твою, ах, выдержку, — юркий язык мелькает между искусанных губ, собирает блестящую слюну. — Начнем-м с кухни.              Пальцы Феликса тонут во влажной хватке Хенджина, когда он отталкивается от стены и ведет его вдоль по коридору, игнорируя неловкое поскрипывание домашних тапочек и камеру, направленную на них. Феликс плетется за ним, молча переживая свой маленький успех.              На кухне происходит небольшая заминка: Сынмин возится со штативом, Чан советует лучший ракурс. Мнение Феликса в этом вопросе абсолютно бесполезное — он уверен, что они с Хенджином хорошо выглядят с любого угла, в любой позе, при любом свете. Но если бы его все-таки спросили, то он бы попросил покрупнее взять задницу Хвана, а затем схватился бы за нее обеими руками, сжимая и откровенно тиская.              — Можно? — уточняет Хенджин на новой точке.              Чан безмолвно кивает.              Браслет с красными бусинами мелькает перед глазами. Феликс поднимает голову чуть погодя, уже у кухонного островка, той самой ебучей столешницы, за которой еще вчера так тупо хрустел чипсами.              Вчера он вошел в кадр один, изображал голодного студента и пытался в приготовление какого-то завтрака, хотя на деле лишь резал овощи и считал секунды до появления Хенджина и Чонина. Те по сюжету должны были присоединиться на завтрак, а уже потом — увлечься друг другом и заняться сексом в метре от Феликса.              И слава богу, что эта идея осталась во вчерашнем дне, потому что Феликс бы сдох без уединения на кухне. Раньше он думал, что для прекрасной жизни ему необходимо лишь оставаться здоровым, иметь при себе деньги и порой задротить в игры. Теперь же, как выяснилось совсем внезапно, в список его личных потребностей вошли еще и объятия с Хенджином.              В отличие от сцены в коридоре, здесь Хенджин лезет целоваться сам. И целуется он просто отменно — дразнит, цепляя нижнюю губу зубами, задает темп и сладко стонет, когда Феликс отвечает с еще большим запалом, посасывая кончик его языка.              — Всегда хотел, — бормочет Хенджин прямо в рот, едва шевеля припухшими губами, — всегда хотел сделать это на кухне.              Феликс согласно мычит.              У него уже был подобный опыт, еще в старших классах, и хотя твердая поверхность стола или плиты не сравнится с мягкостью постели, ему почему-то кажется, что с Хенджином любой минус превратится в огромный плюс.              — Сделаем, — отвечает Феликс запоздало, прочищает горло. Пальцы ложатся на выгнутую поясницу и выводят на ней небрежные круги. — Нагну тебя так хорошо, чтобы потом ты не мог спокойно есть за этим столом. Хочу, чтобы ты каждый раз вспоминал меня и хотел повторить.              Он вдруг хмыкает, просовывая колено между чужих бедер.              — Или лучше, если на это место сядет твой сосед? Тогда тебе наверняка будет стыдно, любовь моя, но тебе понравится. Мы оба это знаем.              — Феликс...              Хенджин впервые произносит его имя вот так, слабым стоном, и тело Феликса отзывается на звук — в груди покалывает, а живот сводит томной судорогой. Вау. Он и не подозревал, что сможет стать еще тверже.              — Что такое? — свободная ладонь взмывает вверх, мягко прихватывает за челюсть. — Хочешь еще? Тогда слушай. Твой сосед будет завтракать, обедать и ужинать, не зная, как хорошо ты принимал член на этом столе.              Феликс прикусывает губу, чтобы не усмехнуться совсем широко, довольно. Не зря он оценил свою свободу действий и решил говорить от самого сердца и немножко от члена: Чан не останавливает его, потому что радуется настоящей химии в кадре, а Хенджин издает по-хорошему жалкие звуки и ловит каждое слово, потираясь о подставленное колено.              — Знаешь, мы можем... блять, — Феликс запинается и матерится сквозь зубы, потому что, блять, Хенджин такой же твердый, просто каменный, и так приятно чувствовать, что они хотят друг друга одинаково сильно, — мы можем поставить его в известность. Ты же всегда такой мокрый, Хенджин-а, наверняка ты забудешь оттереть пару капель спермы, а я... я просто не скажу тебе об этом, потому что хочу, чтобы твой сосед знал, что я трахал тебя здесь.              Он надавливает чуть сильнее, выжимает из Хенджина новый всхлип и все-таки усмехается.              — Здесь, — толчок, — и в ванной, — еще, — и в гостиной перед ебаным телевизором, потому что мне было похуй на фильм.              Хенджин жмурится, пробует отступить назад, хотя столешница и так впивается ему в поясницу, и это самая волшебная картина, которую Феликс когда-либо видел. Это то состояние, которого Хенджин заслуживает — вялая попытка побега, когда ему так хорошо, что становится тяжело удержаться.              Это то состояние, до которого Чонин должен был довести его еще вчера.              — Тш-ш, это было слишком, да? — Феликс прихватывает бедра обеими руками, не давая уйти, и опускает колено пониже, застывая между сжатых бедер и не надавливая на промежность.              — Чуть не кончил, — с придыханием тянет Хенджин, кивая. Его пальцы накрывают ладони Феликса, так трогательно дрожат.              — Я был бы не против.              — Но...              — Никаких «но», — перебивает Феликс, нащупывая и нежно оглаживая тазовые косточки через плотную джинсу и белье. — Ты кончишь сейчас, кончишь потом и...              Звонкий хлопок раздается совершенно неожиданно. Феликс теряется на пару секунд, а Хенджин смахивает его руки с себя и затыкает коротким:              — Я кончу с тобой внутри. Достань смазку, первый ящик справа от раковины.              Полупустую бутылку Феликс находит не справа, а слева, и тут уж непонятно, в чем проблема: в том, что Хенджин путает стороны между собой, или в Чане, который занимался подготовкой локации и расставлял все необходимое по своему желанию.              Он возвращается к столу, с долей разочарования отмечая, что Хенджин уже принял позу и приспустил джинсы. Жаль, что этим занялся не сам Феликс, ведь кадр получился бы горячее, если бы он развернул Хенджина к себе спиной и, может, шлепнул по заднице. С другой стороны, разве зрителя не заведет сцена, в которой один партнер чуть ли из штанов не выпрыгивает, лишь бы поскорее подставиться?              Радует, что хотя бы трусы Феликс снимает сам. Не сразу — сначала притирается сзади, вжимается прикрытым членом и придерживает Хенджина за тонкую талию. Выдает еще пару похотливых комментариев, оценивая круглую после усердных тренировок задницу и все ту же бутылку смазки. Хенджин отлично импровизирует и отвечает, плавно принимая ту форму, которую Феликсу только захочется сотворить.              Прогнется чуть глубже, если ладонь с намеком надавит на поясницу. Поднимет колено выше, закинет на стоящий рядом стул, если Феликс расскажет, как хорошо Хенджин выглядит открытым.              — Только для тебя, — добавляет он без какой-то команды, оглядываясь через плечо. — Нравится?              Глупый, абсолютно глупый вопрос. И твердый, абсолютно твердый член упирается ему в ягодицу.              О том, что у них вообще существовал какой-либо сценарий, Феликс вспоминает уже на втором пальце внутри Хенджина. Он вздрагивает от хлопка входной двери, наваливается на Хенджина сзади и опаляет порозовевшее ухо горячим дыханием. Чувствует, как его пальцы берут в жаркий тесный плен, и следует своей роли, спрашивая:              — Твой сосед вернулся? Ты же говорил, что он на работе.              — По-ох-хоже, закончил раньше, — Хенджин сдувает пару упавших прядок с лица, виляет тазом. — Выйди, дурак, он же нас увидит.              — Тогда тебе нужно отпустить меня, милый.              Хенджин сжимается в последний — о нет, явно крайний — раз и снимается с пальцев самостоятельно. Крепкие руки совсем уж слабо опираются на столешницу, ноги едва ли держат его на месте. Феликс улыбается мелкой родинке на задней поверхности бедра, которую заметил случайно, пока спускался и подтягивал джинсы Хенджина.              К приходу Минхо они успевают застегнуть лишь ширинку. Ремень остается болтаться на бедрах.              — О, вы тут? Хай-хай, — настоящий актер, надо же, это совсем отличается от его приветствия буквально час назад.              — М-м, ага, — кивает Хенджин, утирая потный лоб ладонью. — Э-это мой парень Феликс, я тебе про него рассказывал, помнишь? А это, — он обращается уже к Феликсу, что приобнял его сзади и прилег на него, — это Минхо, мой сосед, я тоже тебе о нем говорил.              Нормально поздороваться Феликсу не позволяют перепачканные в смазке пальцы, так что он приветствует Минхо и кивает, а потом елозит подбородком по плечу, добавляя немного нежности.              — Я так и подумал, — Минхо подходит ближе, встает по ту сторону стола. — Вы же не заняты сейчас, да?              Феликс реагирует быстрее, отвечает за них обоих:              — Не особо, — влажные пальцы тихонько забираются под одежду Хенджина и вызывают у него мелкие-мелкие мурашки.              — Вот и отлично. Тогда составите мне компанию, пока я готовлю ужин.              В конце Минхо добавляет «окей», видимо, стараясь рассмешить Феликса своим мягким акцентом, и бредет за продуктами и посудой. И холодильник, и плита удачно располагаются на его стороне, так что ничто не мешает Феликсу вернуть ладонь на круглую задницу и заставить Хенджина покраснеть.              — Феликс, — негромко одергивает его Хенджин, поглядывая то назад, на наглого бойфренда, то на Минхо, занятого мытьем овощей, — ну не при нем же, серьезно...              В нем столько же нежелания, сколько в Феликсе было рвения просыпаться к первой паре. Видно, что из роли немного выходит: губы говорят одно, вроде как застенчивое, а глаза чересчур сияют похотливым блеском. По сюжету он должен был еще немного поломаться, но...              Раз уж Феликс плюет на сценарий, то почему Хенджин не должен?              — Прости, никак не могу от тебя оторваться, — Феликс поворачивает голову так, чтобы кончик носа провел плавную линию на открытой шее, и его шепот добирается до румяного уха, — мне убрать руки?              Он отнимает ладони, напоследок огладив аппетитные места. Показывает, что ни за что не пройдет против его комфорта, даже если очень хочется прилипнуть надолго, желательно навсегда, и греть-греть-мять.              — Верни, — цокает Хенджин, выпрямляясь и следуя за Феликсом. Сам окольцовывает его запястья и возвращает обратно на бедра. — Только тихо.              — Есть, сэр.              Сквозь хихиканье Хенджина и бульканье воды доносится голос Минхо.              — О чем вы там шушукаетесь? — сосед мельком поглядывает на них, отмывая какую-то крупную тарелку, и шипит на брызги, прыгнувшие на рукава лонгслива.              — Умоляю Хенджина рассказать о том, как мы познакомились.              Вместе с Минхо удивляются и съемочная группа, и Хенджин. Феликс и сам не ожидал, просто ему необходимо было придумать любую тему для разговора, отвлечь и, самое главное, развлечь. Самого себя, например... не зря же Хенджин так очаровательно подстраивается под все, что он делает или говорит.              Вот, сейчас кивает, задумывается — придумывает, поправляет самого себя Феликс, откровенно забавляясь. Начинает трепаться о какой-то студенческой постановке, в которой Феликс бы ни за что в жизни не принял бы участия, по крайней мере, без достойной причины. И незаметно для Минхо, но вполне заметно для камеры вздрагивает, услышав, как расстегивается ширинка.              Его. Хенджина.              Феликс подбадривает низким шепотком:              — Продолжай, у тебя отлично выходит, — проворные пальцы прихватывают шлевки джинсов, играючи тянут наверх, чтобы Хенджин ахнул от неожиданности и приподнялся на носочках, а затем спускают штаны до колен. Феликс добавляет голосу громкости, обращается уже к Минхо: — А потом я сводил Хенджинни на выставку, как он любит.              — Выставку? — искренне удивляется Хенджин, оглядываясь через плечо.              — А-а, — одновременно с ним мычит Минхо, понимающе кивая. — Это да... в стиле нашего Хенджина..              Было гораздо спокойнее, когда перед глазами маячил лишь темный затылок, но Хенджин явно не собирается отворачиваться, а Феликс явно не планирует говорить — и так сказал слишком много, гораздо больше, чем должен был.              Наконец, из крана перестает бежать вода, и Минхо возвращается к столу с тарелкой и вымытыми овощами. Шутки ради вытягивает перед лицом Хенджина лук-порей, а тот прихватывает зеленое перо, открывая рот пошире. Если и голодный, то только до пальцев внутри себя — Феликс толкается уже двумя, ищет простату и ласково растягивает, и так понимая, что из-за размера пальцев ему нужно минимум три.              Вторая ладонь обхватывает оставленный без внимания член, и Хенджин довольно стонет, маскируя этот звук под стон восторга от предложенной Минхо ложки риса.              — Нравится быть полным в двух местах одновременно? — Феликс фыркает, клюет губами в надутую от еды щеку и выскальзывает пальцами только ради того, чтобы вставить обратно уже тремя. — Я запомню.              — Лучше тебе пра-авда запомнить, — лепечет Хенджин, сжимаясь и прогибаясь в пояснице. Он наваливается на стол, кивает на тихую команду Феликса и с трудом произносит: — Минхо, а... а как у тебя прошел день?              — О? Да как обычно, единственное...              Великий слепой Минхо жалуется на выдуманную работу, хотя его игра настолько естественная, что кажется, будто он правда когда-то работал поваром с «криворукими, но смешными придурками». Феликс улыбается, замечая, как постепенно Хенджину становится все сложнее говорить и собирать буквы в простые слова, так что вскоре он берет все в свои руки.              Буквально в том числе.              Пальцы пробегаются вдоль напряженного члена, большим Феликс размазывает крохотную капельку смазки по чувствительной головке. Забавно, что большую сложность для него представляет не поддержание непринужденного диалога с Минхо, а одинаковый темп обеих рук. Он старается толкаться и надрачивать в одном ритме и мысленно воет — Хенджин выглядит ужасно прекрасным в этот момент, он роняет голову и прячет одурманенное возбуждением лицо волосами.              Что же будет с ним чуть позже?              Что будет с ним сейчас, когда Минхо невинно спрашивает, почему они не садятся?              — И правда, — соглашается Феликс, прекращая движение правой руки, вокруг которой сжимается и разжимается Хенджин. Отводит кисть назад, оставляя внутри лишь кончики пальцев. — Хенджинни, хочешь присесть?              Хенджин поднимает голову только для того, чтобы поправить растрепанную прическу, хныкнуть «хочу» и насадиться на пальцы самостоятельно, с легкостью растягиваясь и удерживая Феликса внутри хотя бы так.              Ему осталось совсем немного, чувствуется по сильной дрожи и пульсации в левой ладони, и Феликс позволяет себе чуть потереться об оголенное бедро. Он толкается с оттяжкой, в такт пальцам, представляет, как жарко и тесно в Хенджине, и с наслаждением рассказывает об этом ему же, вкладывая в каждую похвалу всю искренность, на которую только способен.              Стоит просто каменно, натирает джинсами. Никогда так долго не держался, если честно. И будет еще лучше, если получится дотерпеть до гостиной, где они по плану будут трогать друг друга, так что Феликс вынужденно отстраняется и зовет Минхо, что уже занялся мясом.              — Может, посмотрим какой-нибудь фильм, пока это все тушится? — он кивает на доску с кусками свинины и под укоризненный взгляд Минхо исправляется. — Ну или жарится?...              — Запекается, — качает головой Минхо. — Фильм так фильм... Хенджин-а, ты что скажешь?              Губы с наполовину съеденным блеском отвечают с огромной паузой, позволяя услышать влажное хлюпанье под столом. Минхо и бровью не ведет, профессионал, а Феликс коротко облизывается.              — М-мне нравится...              — Нравится? — насмешливо переспрашивает Феликс, слабо постукивая пальцем по дрогнувшей головке.              — А-ах! Фе...Филыкс, — Хенджин давится слюной, задыхается и снова, снова произносит чужое имя с забавным, отчего-то возбуждающим акцентом.              — Это хорошо, что тебе нравится. — ладонь обхватывает чуть крепче, водит вверх-вниз с четким намерением заставить Хенджина кончить. — Люблю, когда ты доволен. Уже почти, да?              Хенджин держится за край столешницы, подается назад, жмется спиной к не такой широкой, но все равно крепкой груди, и ловит каждое слово так, будто не сможет прожить без томного шепота Феликса ни секунды.              Его ломает на «красивой детке», ломает на «нежном Хенджинни», но кончает он все-таки под глубокое, практически злое на всех других, кто не понимает:              — Ты заслуживаешь правильной заботы о себе.              Пара рваных вдохов, глухой стук стекающей со столешницы на пол спермы. Феликс выжимает из Хенджина последние капли, проходит испачканной рукой вдоль подрагивающего члена и убирает липкую ладонь. Носом ведет по мокрому затылку, собирая сладкую смесь запахов: шампунь, дорогие духи и пот.              Хочется так же — и пахнуть, и чувствовать себя, хочется повторить за Хенджином и спустить и на стол, и на длинные музыкальные пальцы, может, на поясницу и, если совсем повезет, пониже. Поверх сжимающейся дырки, внутрь, да так, чтобы вытекало. Боже, блять, он бы отдал последние деньги, лишь бы кончить в Хенджина.              — Подашь салфетки, пожалуйста? — просит он, не узнавая свой голос. Глаза держит закрытыми, потому что в моменте его сильно накрыло.              Хенджин, кажется, тоже вслепую скребет ногтями по столу и нащупывает полотенце. Под ворчание Минхо оттирает чужие пальцы, заставившие его тело взорваться сверхновой, затем проходится по опавшему члену и, наконец, столешнице. Под столом приберутся уже позже, когда съемка закончится.              — Так что там с фильмом? — Минхо мельтешит перед глазами, двигается по кухне в одному ему известном порядке, громко хлопает дверцей плиты и вдруг охает. — Ты чего это такой красный? Перегрелся?              Феликс уверен — после работы Минхо будет плеваться на всех, в особенности на Чана, который дал ему такого тупого персонажа. Но куда приятнее думать не о будущем, а о настоящем, в котором он преспокойно застегивает на Хенджине джинсы и кивает в сторону гостиной.              — Так, отлично! Эту сцена есть, — Чан мигает ямочками на щеках, радуется не то быстрому процессу, не то расплывшемуся от удовольствия Хенджина. — Давайте сделаем короткий перерыв, чтобы все отдохнули, хорошо?              — Да, без проблем, — поддерживает идею Феликс, отступая назад, давая партнеру больше пространства.              Хенджин же восстанавливает дыхание и брезгливо косится сначала на столешницу, а затем на свои руки. Со лба обильно течет.              — Есть салфетки?              — Держи, — с самой милой в мире улыбкой Минхо протягивает ему то использованное полотенце.              — Фу! Гадость, убери это от меня!              — Разве свое не приятнее?              Феликс беззвучно посмеивается, расслабляется. Будто и не он озверел на площадке, затрахал бедного Хенджина всеми возможными на данный момент способами. Вон, даже Сынмина травмировал — тот кривится и жалуется Чану:              — У меня такое чувство, будто я заглянул в родительскую спальню и увидел то, что никогда не должен был видеть.              Чан делает забавное лицо, то ли морщится, то ли смеется так, и Минхо опять встревает в разговор.              — Это называется «секс», — он хмыкает, бросает полотенце сразу в мусорное ведро. — Но я бы тоже не хотел это видеть.              — Ты и не видишь, — Феликс изображает кавычки, закатывает глаза. — Ну, типа.              — Я бы даже типа не хотел это видеть.              — Потому что завидуешь, — ему кажется, или... Хенджин звучит как-то особенно ехидно, будто защищается. Или заступается. Он поправляет одежду и мажет по Феликсу мутным, нечитаемым взглядом. — Я же говорил, что у Феликса получится сыграть.              — Филыкс, Филыкс, — дразнится Сынмин, прячась за камерой.              Впрочем, Феликс тоже повторяет это дурацкое «Филыкс». Беззвучно, одними губами. А в конце усмехается неясно чему и принимает протянутую ладонь Хенджина, готовясь к следующей сцене. Пальцы все еще немного липкие, но это ерунда. Даже... даже как-то странно приятно.              В гостиной Минхо ответственно относится к задаче и ищет конкретный фильм. Наверное, решил насладиться происходящим, раз уж от него ничего особо и не требуют. Единственный нюанс — он включает ужастик, и под это становится очень непросто дрочить не только другому, но и себе.              — Ты что, боишься? — Хенджин чуть шепелявит, улыбается беззлобно и не думает стебаться. — Трусишка.              Феликса неплохо так перемыкает: с одной стороны какие-то уродские зомби нападают на людей, благо что звук поставлен на минимум, потому что у них любительские съемки и дай бог микрофон запишет хотя бы их речь, а с другой — Хван Хенджин, который сидит по правое плечо, чуть наваливается на него и так сексуально дышит.              Причем неясно, в чем дело — он не успел восстановиться после кухни или же Феликсу голову напекло, раз любая черта, любая деталь, хоть как-то касающаяся Хенджина, сразу же становится сексуальной. Почему-то думается, что оба варианта верны.              Раз уж в похоть Феликс пока что не может, его мозг рождает новую великолепную идею.              — Немного, — признается он честно, закидывая руку на спинку дивана так, чтобы не задеть Хенджина, но ясно дать понять, что тот под его защитой. Лучше бы, конечно, наоборот. — Только не смейся надо мной.              — Ладно, так уж и быть, — Хенджин все-таки фыркает, — хотя... у меня есть одна мысль.              — М-м, какая?              И пока Феликс выбирает между ответами «защитишь меня?» или «успокоишь меня?», чтобы разнообразить их фильм легкой романтикой, Хенджин не думает, а делает.              Диван чуть скрипит от того, как Хенджин ерзает и двигается. Он жмется левым бедром к ноге Феликса, потом вовсе приподнимается и садится задницей на пятки, и Феликс даже как-то теряется — он и так смотрел на Хенджина снизу-вверх, а теперь Хенджин нависает над ним еще больше и почти полностью прячет от Минхо.              Правда, на него Хенджину все равно приходится оглянуться через плечо. Эта лукавая ухмылка, хитрый прищур... Как будто насмехается над другом, что наслаждается просмотром ужастика, и возвращается к своему парню с той же яркой эмоцией на лице. Так... по-блядски, прям серьезно, в духе дешевой порнухи, которую они все сейчас и снимают...              Феликс гулко сглатывает, чувствуя, как его едва опавший член вновь подает признаки жизни. Он очень любит дешевую порнуху.              — Не смотри на телевизор, смотри только на меня, — командует Хенджин, наглым образом располагая ладонь на его ноге. Рука у него большая, широкая и смелая — ощупывает лихо, ласкает внутреннюю сторону бедра. — Сейчас я тебя расслаблю...              — Пока что с тобой я только напрягаюсь, — Феликс шутит и крайне херово балансирует между уверенной усмешкой и шипением от того, что ладонь поднимается выше и сжимает его через джинсы.              — Просто отвратительно.              — Разве ты не любишь мой отвратительный рот, который говорит такие вещи?              Хенджин на мгновение задерживается, склоняет голову набок, и его волнистые волосы небрежно падают на одно плечо, тем самым открывая шею. Вкусно. Феликс непроизвольно облизывается. И по глупости делает это прямо перед чужим носом.              — Я люблю целовать твой отвратительный рот, остальное — уже не очень.              И либо Хенджин гениальный актер, либо Феликс – наивный придурок, которому почудилась нотка искренности в простой импровизации.              – Так мне?...              И блеск в глазах. Тоже почудился.              – Поцелуй меня, – требует-просит Хенджин, наклоняясь для удобства, – пожалуйста.              Во время перерыва Хенджин никуда не отходил, не поправлял макияж, но Феликс готов поклясться, что вкус губ изменился — стал куда слаще, он опьяняет и доводит до легкого головокружения. Феликс слизывает остатки блеска, смакует их во рту и приоткрывает рот шире, чтобы юркий влажный язык коснулся его собственного.              В отличие от его вчерашней игры, игра Минхо несказанно радует: он не говорит просто так, будто всерьез погружается в сюжет фильма, и это просто замечательно, ведь Феликсу необходимо слышать все. Его потряхивает от причмокиваний и коротких, сиплых вдохов между поцелуями, а расстегивающийся ремень и собачка молнии, плавно съезжающая вниз, и вовсе заставляет вжаться в диван и призывно развести ноги в стороны.              — Так мокро, — бормочет Хенджин, залезая ладонью под резинку трусов, — а еще меня дразнил...              — Ты бы видел себя со стороны, — хрип застревает в глотке, Феликс в очередной раз прочищает горло и заверяет, глядя в глаза, — я чуть не кончил, просто трахая тебя пальцами.              Хенджин прикусывает губу, бросая беглый взгляд на руки Феликса, и он смотрит на них тоже.              Он думает об их размере, о том, какими деликатными они кажутся из-за нелюбви к спорту. Они меньше рук Хенджина, его запястья, вроде как, уже запястий Хенджина. Ноги, наверное, тоже. Талия. Бедра. Блять, даже рост. Он весь меньше Хенджина, и член странным образом твердеет в чужой ладони.              — М-м, даже так?...              — Сядь на меня. — Феликс точно не просит, требует, но добавляет вежливое «пожалуйста» в конце.              Есть ли у него фетиш на разницу в размерах? Сносит ли ему крышу от того, как Хенджин оценивает его, нависая и хихикая куда-то в висок? Да, да, и еще раз да.              Хенджин медлит с ответом, и тогда Феликс стаскивает с подлокотника вчерашний плед, нетерпеливыми рывками расправляет его и накрывает их колени. Затем ладони привычно ложатся на бедра Хенджина, стараются приподнять, что в их положении сделать не так-то просто. На жалкое мгновение ему становится так жалко, что у него нет суперсилы, потому что он хотел бы таскать Хенджина на руках и вместо тяжести чувствовать лишь температуру его тела и гладкость его кожи.              — Сейчас? — Хенджин недоумевает, наверняка вспоминает сценарий, но — что радует — не противится, наоборот, охотно приподнимается и поспешно расстегивает свои джинсы. — Феликс, это какое-то безумие.              — Хорошее безумие? Скажи, что да, бля, пожалуйста, скажи, что да.              Если считать за ответ то, как Хенджин выпрыгивает из трусов и позволяет себя направлять, то это уверенное, абсолютное, стопроцентное да.              Да, вторит своим мыслям Феликс, усаживая его сначала себе на колени, а потом и на член, небрежно смазанный или, правильнее будет сказать, просто политый третью смазки из бутылки.              — Да-а, — выстанывает Хенджин, опускаясь ниже и откидываясь назад.              Бешеное сердцебиение точно должно чувствоваться, во всяком случае, Феликс хотел бы, чтобы Хенджин это ощутил. Если говорить еще честнее, он хотел бы, чтобы Хенджин это бешеное сердцебиение разделил вместе с ним, тоже задышал быстро-быстро, перестал контролировать себя из-за жарких вспышек удовольствия.              Не думая, Феликс снимает одну ладонь с его талии и, забравшись под тонкий топ, ведет пальцами выше. Ощупывает плоский живот, выискивая ту родинку сбоку от пупка, пересчитывает ребра и задерживается на груди. Плоско, без намека на жирок или сильно выдающиеся мышцы, и Феликс утыкается лбом в его плечо, делая первый толчок.              Он сходит с ума. Он теряется под тяжестью чужого тела, слабеет от мысли, как они охуенно выглядят в кадре.              Как Хенджин кусает губы или широко открывает рот, на который должна дрочить вся планета, потому что он идеален, потому что весь Хенджин идеален и все нормальные люди хотят его себе. Как через тонкую ткань топа видно вздернутые соски, как видно небольшие пальцы, играющие с ними по очереди, ведь Хенджина нельзя обделять — он заслуживает ласки со всех сторон, в равном количестве и с равными стараниями.              Феликс невольно толкается еще глубже, будто желая погрузиться внутрь вместе с яйцами. Из Хенджина вырывается новый плаксивый стон.              — Спасибо, — вдруг говорит Феликс на грани хриплого рыка, все еще помня о какой-то там роли парня, что старается быть незаметным, — спасибо, Хенджинни, ты так хорошо расслабляешь меня сейчас. Мило греешь меня, я даже не хочу выходить... ах, бля...              — Кто... кто сказал, что я тебя отпущу?              Хенджин совсем расплывается на нем мокрой безвольной жижей, поворачивает голову для слюнявого поцелуя и не отодвигается после, прижимается лбом к веснушчатой щеке. Запах его волос едва щекочет ноздри.              — Значит, будешь греть меня так дальше? — усмехается Феликс, стискивая пальцами второй руки крепкую талию. — Сколько, детка? Тебя хватит на час, или, может, на всю жизнь?              — До-ох-олго, — Хенджин жалуется и находит в себе силы приподняться и опуститься, не дожидаясь нового толчка или щедрой на ласку руки, — п-пять...              — П-пф... пять?              — Минут, — кивает он, притираясь лбом уж к скуле. Зацелованные губы касаются румяной горячей щеки, когда он сбивчиво объясняет. — Не хочу ждать, хочу уже, Феликс...              — Ты можешь больше, еще чуть-чуть, хорошо?              Феликс игнорирует тонкий скулеж, продолжая толкаться. Он тяжело дышит и невзначай косится на Минхо, проверяя, и усмехается с его непробиваемого лица и розовых мочек. Наверняка молится о скорейшем завершении этой сцены, если не этого дня, но у Феликса немного другие планы.              Он ведет руками ниже, добирается до тазовых косточек и с нажимом оглаживает, заставляя Хенджина повилять бедрами. Нехотя отстраняется, теряя контакт с нежной влажной кожей лица, и губами ищет его спрятанное волосами ухо. Касается его сначала кончиком языка, очерчивая ушную раковину, а потом — хриплым басом.              — Знаешь, как я люблю, когда ты произносишь мое имя?              Не знает, конечно не знает. И зовет, растягивая «и» и добавляя ненужную «ы», будто после этого знания сразу же появятся сами по себе. Однако появляется только ладонь на члене. Феликс поглаживает его лениво, совсем замедляясь и переставая двигаться. Разрешает себя погреть.              — Филыкс? — зовет Хенджин второй раз, уже недовольно, потерянно.              — Ага, — ухмылка разрезает добродушное лицо, — Фил, — Феликс делает плавную волну тазом, толкаясь слабее прежнего, а губами ныряет ниже, задевает чувствительную шею, — кс.              Хенджин посмеивается из-аз неожиданной щекотки, прячет голову в плечи, но вскоре его смех обрывается. Феликс толкается глубже, резче, сильнее, и с сияющими глазами наблюдает за замершим, широко распахнутым ртом, из которого не доносится ни звука. Пальцы впиваются в его бедро, почти пробивая на слезу, но Феликс терпит и смотрит-смотрит-смотрит.              Хенджин красиво кончил на кухне, стоя к нему задницей. Хенджин красив перед оргазмом в гостиной, туго его сжимая и едва дыша.              — Кончай, моя любовь, — Феликс осыпает его плечи невинными поцелуями, в знакомом темпе надрачивая болезненно твердый член.              — Нет, нет, — вяло сопротивляется Хенджин, — хочу... ах, хочу с тобой.              — Я тоже хочу, — заверяет он, невольно улыбаясь, — но сначала ты, а потом уже мы оба, так что...              И когда пульсация усиливается, намекая на близкий финиш, Хенджин вдруг дергается и отталкивает его руку от себя. Где-то Феликс это уже видел...              — Хочу с тобой, — язык с трудом шевелится, да и сам Хенджин, слезая с члена, тоже.              Руки Феликса на автомате тянутся к одежде, натягивают трусы, пока сам Феликс искренне тупит и наблюдает за Хенджином. Состояние желе, откуда столько твердости? В смысле, характера. К другой твердости вопросов нет, только восхищение и желание взять за щеку.              — Ты много хочешь, Хенджинни.              — Значит, много получу, — небрежно отмахивается от него Хенджин, будто прогоняет от себя муху или глупого комара.              Как только звякает ремень на его джинсах, он поднимается на ноги и зовет Минхо. — У меня, кажется, температура. Мы с Феликсом отойдем, хорошо?              Удивление отыгрывать не приходится — Минхо охуевает по-настоящему, открывает рот со смешным «а?» и почти поворачивается на режиссера.              Переживая, что Чан вмешается и изменит сюжет (на что, в общем-то, имеет полное право), Феликс быстро застегивает ширинку и подрывается следом.              — Мы вернемся к ужину, не волнуйся, Минхо-хен.              — Ладно?... — прилетает им в спину. — В ванной есть аптечка, посмотрите что-нибудь...              С каждым новым шагом дышать становится все труднее. Феликс крепко сжимает пальцы Хенджина, идет за ним послушным псом и вздрагивает от спокойного, чем-то жуткого голоса Чана:              — Не торопитесь.              Умеет же выбить почву из-под ног и спесь из Хенджина. Хван останавливается, поджимает губы, и Феликс тормозит в коридоре, так и не дойдя до двери спальни. Он ждет недовольного Чана, его строгого взгляда и замечаний насчет сценария, может, упреков насчет предложений, которые он так и не услышал еще до начала съемок, хотя спрашивал несколько раз.              И слышит лишь:              — Нужно подснять, как вы идете по коридору, а потом уже заходите. Сынмин-а?              — Мне столько не платят, чтобы я снимал еще и это, — отзывается ворчанием оператор.              — Сынмин-а.              — Ла-адно.              Вряд ли камера уловила мимолетное поглаживание костяшек Хенджина, но Феликс все равно считает нужным его подбодрить. Улыбается ему уголком губ, кивает, и Хенджин поспешно отворачивается, не выдерживая зрительного контакта. Запоздало кивает в ответ.              Бесшумные шаги Сынмина преследуют их вплоть до самой кровати. Эту локацию Феликс еще не видел, но разглядеть толком не может: во-первых, он по лору отменный знаток квартиры Хенджина, хоть сейчас готовый проводить экскурсию, во-вторых — Хенджин решает все за него и толкает сразу к постели, не оставляя любопытству никакого шанса.              В гостиной казалось, что Хенджин выглядит охуенно горячо, нависая над ним на диване, но Феликс легко переобувается. Здесь, на мягкой кровати, на пока что гладких и сухих простынях, Хенджин смотрится еще лучше. Он усаживается на бедра, проваливаясь острыми коленками в воздушный матрас, и Феликс предпринимает попытку привстать и поменять их местами.              — Лежи так. — Хенджин останавливает и словами, и рукой, удерживая ладонь на впалом животе.              Феликс не спорит, подстраивается под чужое желание и откидывается назад, рассыпаясь по постели. Тратит несколько секунд и поправляет волосы, чтобы мокрый затылок коснулся простыни, и просто любуется. Краем глаза он замечает и Сынмина с камерой, и тут даже не приходится заставлять себя отвлечься — он делает это легко, на автопилоте, потому что ничто не способно отнять его внимание от оседлавшего его Хенджина.              — Хочешь попрыгать на мне? — предполагает Феликс, привычно толкаясь языком в щеку.              Правда. Без какого-либо намека.              Хенджин этому не верит (или не хочет верить) и повторяет за ним. Глаза мерцают так, что Феликс сразу понимает — в ближайшие минуты случится самый восхитительный пиздец, о котором он и мечтать не мог.              — Лучше, — подтверждает его мысли Хенджин, сползая чуть ниже.              Он, кажется, бесится из-за ремня и ширинки, возится с ними какое-то время, и Феликс шутливо предлагает свою помощь, а на деле только виляет тазом. Просто не может спокойно лежать под Хенджином, что лапает его под футболкой одной рукой, а второй стаскивает с него джинсы сразу с трусами.              Головка блестит от смазки, то и дело исчезая в кулаке Хенджина. Феликс жмурится, стонет в ответ на прикосновение и переходит на сиплый выдох, когда ладонь сменяется горячим ртом.              — Бля-я-ять...              Хенджин бурчит что-то, растягивая губы вокруг члена и тем самым пуская вибрацию по коже, и Феликс не сдерживается — тянет руку к волосам и собирает их в кулак. Пригодится на случай глубокой глотки, если Хенджин вдруг захо...              — Ох, господи, Хенджинни!              Узость и жар — вот что чувствует Феликс, вздрагивая и подмахивая бедрами. Он так и хотел, в общем-то, и как хорошо, что их с Хенджином желания совпали. Губы мило опухли и покраснели, сжались вокруг основания. Хенджин бурчит опять, привлекает внимание, и Феликс тут же промаргивается и кивает:              — Прости-прости, детка, я помню, — смотри только на меня, как же.              Феликс смотрит, запоминает на всю оставшуюся жизнь, как красиво Хенджин пропускает в горло. Мелкие слезы собираются в уголках глаз, под носом немного течет, и Феликс заботливым жестом стирает всю лишнюю влагу с лица, оставляя лишь слюну на подбородке. Красиво. Очень красиво. И в жизни, и на камере.              Наверное, Хенджин думает о том же и накрывает пальцами его кулак. Сжимает и отпускает через секунду. Хотел бы скинуть — шлепнул, все-таки не впервой.              Улавливая намек, Феликс упирается пятками в матрас понадежнее и приподнимает бедра, толкаясь в теплую глубину чужого рта. Заводится еще сильнее, увидев, как ресницы Хенджина дрожат, пока он борется со рвотным рефлексом и даже, сука, не пытается отодвинуться. Только еще раз указывает на руку, уже раздраженно.              — Теперь понятно, для чего тебе такие длинные волосы, — фыркает Феликс, с новым толчком двигая еще и кулаком, оттягивая волосы у корней и надевая голову на член.              — М-м!              — Не дуйся, Хенджинни, меня это тоже касается.              Его не хватает надолго — он всегда быстро кончал, а сейчас, после кухни и гостиной, с членом, похороненным в невероятном горле, выдержка уже машет ладошкой. Хенджин и сам это понимает, кое-как улыбается и дает напоследок толкнуться за щеку пару раз, почувствовать бархат кожи внутри.              Феликс выходит сам, случайно мажет мокрой головкой по щеке, оставляя после себя липкий след, и сползает к Хенджину. Руки находят покой на его шее, обвивают с обеих сторон и встречаются пальцами на затылке, поглаживая взъерошенные волосы и будто бы извиняясь. Абсолютно небрезгливый Феликс тычется губами в тяжело дышащий рот, охотно слизывая и свою смазку, и чужую слюну.              — Я этим ртом только что... м-м, — Хенджин морщится и фыркает за них, не отказываясь от поцелуя. Не то чтобы у него были шансы это сделать.              — Ага, знаю, — кивает Феликс, отодвигаясь ненадолго, — и я тебя благодарю за это, иди сюда.              Ближе просто некуда, они уже прижаты кожа к коже. Если только срастись в одного человека, в безликую теплую массу... Феликс глухо стонет из-за этой глупости, напирает на Хенджина и ловко заваливает на его подушки.              Он очевидно хорош, когда смотрит на Феликса сверху-вниз и давит своей прекрасной фигурой, но есть что-то волшебное в том, чтобы подогнуть это идеально тонкое и сильное тело под себя.              Феликс стаскивает остатки одежды с Хенджина и швыряет их куда-то в сторону так, словно это не обычные тряпки, а его злейшие враги. Он устраивается между длинных, разведенных специально для него ног. Ему мало, так мало просто смотреть, мало сразу лапать и трахать, поэтому он медлит.              Ладошки скользят по крепким икрам, оглаживая и царапая их короткими ногтями, а затем ползут выше, к тому, что каждый раз заставляло рот заполниться слюной — к бедрам. Голым, аппетитным, практически сухим, лишь с намеком на прежнюю мягкость и пухлость. Хенджин выгибается навстречу, расставляя пятки подальше друг от друга, страдальчески заламывает брови.              — Тянет, да? Вот здесь, — Феликс слегка давит пальцем на гладкое место, где бедро плавно переходит к яйцам, и чувствует под горячей влажной кожей напряжение. Хенджин слабо кивает. — Тогда позволь мне... Вот так, да.              Даже на легкий массаж Хенджин реагирует сомнительным мычанием, проваливаясь затылком в пухлую подушку, поэтому Феликс долго на этом месте не задерживается. Вместо опасной растяжки, которая, может, и смотрелась бы в кадре красивее, Феликс выбирает более безопасный путь: пододвигается ближе, притираясь членом к его стояку, и цепляет пальцами худые щиколотки, закидывая их себе на бедра.              Чем теснее, тем лучше. Чем больше походит на объятия, тем приятнее.              Хенджин выгибается навстречу и сцепляет лодыжки за его спиной, слабо лягая пяткой.              Пальцы повторяют знакомый путь до задницы, разве что теперь есть лишняя минутка задержаться, раскрыть Хенджина пошире и рассмотреть блестящую бритую дырку. Киску, так и хочется сказать, нет, рыкнуть Феликсу, потому что он обожает и само слово, и место, которое так называет.              Он любит дразнить и шептать, любит растягивать пальцами и зализывать до скулежа и сухого оргазма, но все это останется на потом, потому что это подходит для грязного секса, а не для радости двух влюбленных парней, которых они сегодня вынуждены играть.              Правда, он не знает, случится ли это самое «потом». Но охотно в это верит.              — Филыкс, — по гордой усмешке понятно, что сказано это специально, провоцируя, – Филыкс, ну же... Ах!              — Ах, — повторяет за ним Феликс, делая голос выше и тоньше, улыбается широко-широко, искренне, и входит целиком, до звонкого шлепка яиц о задницу. — Боже, ты...              Пародировать его Хенджин не может чисто физически — стоны рождаются и застревают в горле, с трудом срываются с покрасневших губ. Феликс отводит бедра назад, пока внутри не останется только головка, и толкается еще, еще и еще, не отрывая глаз от Хенджина. От его подрагивающих ресниц, от слюны, замершей в уголке губ скромной каплей. От родинки под левым глазом, которую так хочется лизнуть, пускай это кажется чудаковатым.              Есть еще куча вещей, которые Феликс с удовольствием бы сделал и показался чудаком. Например, взял бы Хенджина за руку и держал бы так все время, даже после чувственного секса. Кончил бы внутрь, а потом убрал бы весь беспорядок языком, не давая Хенджину опомниться. Хорошенько отмыл во всех местах, чтобы после него Хенджин остался помеченным разве что засосами и укусами. Или, самое дикое — пригласил бы на свидание. В реальную картинную галерею.              Пока что он осуществляет только одну мелкую мечту, и Хенджин с радостью переплетает их пальцы, сжимает так крепко и сверху, и там, снизу. На каждый толчок отзывается встречным движением, подмахивая так бодро, что к звуку шлепков добавляется шлепок его члена о живот. У пупка уже собирается мелкая лужица.              К собственному удивлению, Феликс чувствует приближение оргазма и вновь замедляется, компенсируя все силой и глубиной толчков. Идеальный Хван Хенджин принимает и это, нисколько не жалуясь. Великолепный. Невозможный.              Хочется поцеловать. Не в губы, иначе точно кончит раньше времени. В шею.              — Такой хороший, — стонет он, собирая губами соленую влагу, поднимается ближе к уху, — такой хороший для меня, я не могу...              — Для тебя, — Хенджин быстро-быстро кивает, прогибаясь в пояснице.              Феликс совершает глупость — он смелеет и, замерев глубоко внутри, говорит:              — Так должно было быть с самого начала.              Зрители не поймут, они на этом моменте уже либо сидят, заляпанные спермой или смазкой, либо очень близки к этому состоянию. Не поймет и Сынмин, потому что оригинальный сценарий в себя ничего подобного не включал. Феликс опасается, что не поймет и Хенджин, или что он погонится за оргазмом и проигнорирует.              Есть еще пара «или», но ничего из этого не сбывается, потому что Хенджин понимает.              Понимает и улыбается так, как улыбаются от искреннего комплимента от любимого человека. Как улыбаются цветам, а Хенджин очень любит цветы, это общеизвестный факт и маленькая причина сойти с ума Феликса.              Хенджин улыбается мягко. Кивает и льнет к руке, на которую Феликс опирается. Утыкается в голое запястье лбом, красивый-красивый-красивый.              Феликс точно позовет его на свидание, но сначала...              — Феликс! — от неожиданности и акцент магическим образом исчезает.              Хенджин вздрагивает и приподнимается, привыкая к новой позе на боку. Феликс же оглаживает его ягодицу, сжимает и тискает, пока на коже не проявятся следы от его пальцев, а уже потом входит. Под другим углом и стоны звучат выше, и вид вызывает больше огня внутри.              — Потянем тебя вот так, хорошо? — объясняет он охрипшим голосом, придерживая Хенджина за талию. — Не стесняйся, Хенджинни, тебе вообще нечего, блять, стесняться...              В конце Хенджин срывается на хныканье, дает втрахнуть себя в кровать и старательно держит закинутую на плечо Феликса ногу, ведь так действительно приятнее. И от раскрепощенности, к которой его приучает Феликс, и от комплиментов, подаренных им же.              И, может быть, от чувства заполненности, потому что Феликс не выходит, когда кончает. Наоборот — вжимается всем телом, утыкаясь лицом в подставленную шею, и туда же рычит из-за тесноты, укутавшей его следом.              Сынмин не кричит «снято!», как это делает Чан. О конце съемки он оповещает тихим кашлем, искренним «фу» и броском пачки влажных салфеток. Секунда — и его уже нет в комнате.              — Сынмин всегда так торопится от нас сбежать, — задумчиво тянет Феликс, продолжая лежать сверху.              — Он нас ненавидит, я думаю, — бормочет в ответ уставший Хенджин. — Знаешь... я могу его понять.              

***

             — Думаю, нам нужно нанять уборщика.              — Никто не согласится вытирать сперму за копейки, Сынминни.              — Ну ты же согласился.              Феликс зыркает из-под стола. Он согласился, да, но не из-за денег, а из-за того, что Хенджин уже час торчит в ванной. А еще у него были крайне непростые последние два дня, и заставлять его отмывать квартиру как-то жестоко. Итак повезло, что простыни с собой забрал Чан. Он недавно новую стиралку купил, теперь всем шмотки перестирывает и непонятно чему радуется.              — Вам оставить? — интересуется Минхо, отвлекаясь от плиты.              — Оставить? Ты что, реально что-то готовил? — Феликс искренне поражается.              Нет, он определенно чувствовал приятный запах, по крайней мере должен был почувствовать, но все равно как-то не ожидал. Да уж... вот что значит ответственный хен, так основательно подходит даже к второстепенной роли, отыгрывает на все сто.              — Конечно, — Минхо смотрит на него как на дурака. — Мне же нужно что-то есть дома. Берите немного, остальное я в контейнере унесу.              А, ну или так.              Желающих не то чтобы много: Сынмин ожидает Чана, который проверяет состояние комнат уже, кажется, в третий раз; Феликсу вообще не до еды, она наоборот обратно лезет из-за количества грязных салфеток, побывавших в его руках. Минхо долго не уговаривает, достает из рюкзака несколько контейнеров и, напевая себе под нос, раскладывает порции.              — Вы уже все? — на этот голос Феликс оборачивается так быстро, что у него простреливает шею. Неприятно.              — Это тебя надо спросить, — ехидничает Сынмин, — ты уже все?              — Не язви, — одергивает его Минхо и снова превращается в доброго хена. — Голодный, Хенджин-а? Я тебе уже положил.              И прежде чем хоть кто-то успеет возмутиться, он добавляет:              — Я всем уже положил, заткнитесь.              На полный запеченного мяса с рисом Хенджин смотрит удивленно, но от подарка не отказывается. Только просит пакетик, потому что в его сумку домашняя еда явно не влезет. Да и не вписывается по стилю, если честно.              С приходом Чана кухня оживает: все начинают собираться еще активнее, бренчат рюкзаками и техникой. Феликс шуршит разве что мусорным пакетом, который необходимо сбросить в контейнер где-нибудь на улице, и осторожно поглядывает на Хенджина. Теперь от него пахнет не той адской смесью, а наивкуснейшей розой, видимо, из-за геля для душа или молочка для тела.              Этот аромат сопровождает их весь путь до машины Чана. Мест хватает на всех, только вот незадача — ехать на ней Феликс не хочет, без обид, Чан, и еще сильнее он не хочет, чтобы на ней уезжал Хенджин.              — Загружайтесь понемногу.              — Сначала багажник открой, мне рюкзак убрать надо.              Феликс держится из последних сил, прокручивая в голове ту улыбку Хенджина на репите, а потому подплывает сбоку и заботливо интересуется:              — Как ты себя чувствуешь? Я не сделал тебе больно?              И хотя Хенджин увлеченно высматривает что-то в телефоне, уголки его губ приподнимаются сразу же, будто только этого и ждали.              — Ты из-за растяжки или?..              — В целом, вообще.              — Тогда нет, — Хенджин блокирует экран телефона и прячет его в карман, — я напишу тебе завтра, если проснусь с болью в спине или где-то еще.              — Правильно, напиши, — Феликс не контролирует свое лицо, лыбиться начинает. — Я делаю отличный массаж, так что быстро поставлю тебя на ноги.              — Эй! Вы оба!              От крика Минхо дергаются все, включая ковыряющегося в багажнике Сынмина. Хенджин недвусмысленно хватается за уши, Феликс — за сердце. Разумеется, свободной от пакета рукой.              — Вы садиться планируете или нет? Считаю до трех, и мы уезжаем без вас.              На «раз» Феликс поворачивается к Хенджину, на «два» — Хенджин отстает от своих ушей, пока еще не кровоточащих, и встречает его взгляд. А на «три» они усмехаются, понимая друг друга без слов, и остаются у подъезда наедине. Машина Чана вскоре скрывается из виду.              — Хотел позвать тебя на кофе, — неожиданно признается Хенджин, а потом указывает на пакет с контейнером, — но из-за Минхо придется звать на ужин.              — Не вижу минусов, — Феликс пожимает плечами и спешит успокоить. — На кофе сходим в другой раз, но только если я плачу.              — Другого расклада я и не ожидал.              Язык уже щекочет дразнящий ответ, или же так проявляется дефицит поцелуев с Хенджином. Правда, делать это прямо сейчас как-то некрасиво — еще первое полноценное свидание не состоялось, совсем не романтично, Хенджин не оценит. Да и... от мусорного мешка избавиться бы сначала.