Молодежка. Альтернативная версия.

Следующее утро в Зеленограде начинается под девизом «Кроссфит для мажоров». Ровно в 10:00 к моему старому залу подкатывает огромный клубный микроавтобус «Медведей». Из него вываливается наша ударная бригада: Кисляк в модных кроссовках, Антипов, засучивший рукава худи, и Щукин с капитанской ухмылкой. Ты выходишь последним — на твоем пальце нет кольца, а взгляд такой уверенный, что парни беспрекословно подчиняются каждому твоему слову. — Так, оболтусы, — командуешь ты, подмигивая мне. — Юлия Борисовна Белова сегодня официально принимает нас в свои владения. Кисляк, бери маты. Антипов, тащи тренажёры. Живее, через два часа всё должно стоять в новом крыле! Парни кряхтят, таскают тяжеленные борцовские ковры, а Кисляк, проходя мимо тебя с огромным рулоном татами на плече, тихонько ворчит, но уже без прежней наглости: — Юлия Борисовна, мы из-за этих ковров завтра на льду ноги не поднимем. Вы нас решили до матча укатать? В этот момент во дворе появляется... Романенко. Он стоит у забора, шпионит, смотрит, как хоккеисты таскают твои вещи, и судорожно набирает кого-то по телефону, явно пытаясь устроить новую мелкую пакость. Я улыбаюсь Кисляку, но говорю нарочито громко, чтобы мой голос долетел до забора, где притаился наш шпион: — Не переживай, Кисляк, ноги поднимете. В грэпплинге это называется функциональным тренингом — как раз спину укрепишь, чтобы у бортика не падать, как вчера. Тащи-тащи, это тебе вместо утренней раскатки. Я резко разворачиваюсь всем корпусом к забору, фиксируя Романенко холодным взглядом. Он аж вздрагивает и замирает с телефоном у уха. — Юрий Михайлович! — кричу я, и парни тут же притихают, оборачиваясь. — А вы чего там в кустах партизаните? Номер набрать не можете, пальцы замерзли? Так вы идите сюда, помогите ребятам! Вон у нас еще два рулона борцовского ковра не разгружены. Физический труд, знаете ли, очень помогает от тактического застоя в голове и излишней желчи. Заодно проверим, на что способны ваши два метра против моих матов! Романенко от такой громкой и публичной подачи на глазах у всей команды аж телефоном чуть не подавился! Он судорожно свайпает по экрану, сбрасывая вызов, а его лицо за секунду наливается густо-бордовым цветом. Парни у микроавтобуса просто выпадают в осадок — Антипов в голос ржёт, Кисляк роняет рулон татами обратно в кузов и начинает театрально аплодировать, а Щукин качает головой, ухмыляясь в кулак. — Слышь, Михалыч, иди подсоби! — орёт Антипов через весь двор. — Тут как раз рычаги твои длинные пригодятся, Юлия Борисовна оценит! Юра Романенко понимает, что если он сейчас останется — его авторитет перед парнями будет окончательно зарыт в эти самые маты. Он злобно шипит что-то невнятное себе под нос, резко прячет мобильник в карман, разворачивается и на ватных ногах, почти бегом, скрывается за углом здания. Ты подходишь ко мне вплотную, закидываешь руку на бортик микроавтобуса и смотришь на меня с такой гордостью, будто ты только что забила лакросс-гол в финале плей-офф: — Юлька, ты просто танк без тормозов. Он теперь к твоему крылу даже на пушечный выстрел не подойдёт. Так, «Медведи», хорош ржать! Ковры в охапку — и на базу. Нам ещё зал обустраивать. Спустя два часа новое крыло на первом этаже Дворца спорта не узнать. Парни под твоим чутким руководством разложили всё идеально. Зал грэпплинга получился просто огненным — новенькие сине-красные маты, зеркала, и вывеска на двери: «Инновационная тактическая лаборатория». Казанцев лично прислал завхоза с дрелью. Макар и Кира, мои ассистенты, уже на ковре — разминаются. Макар, со своими косая сажень в плечах и ростом под девятносто, делает проход в ноги Кире так чисто, что по залу разносится глухой хлопок. Парень ловит мой взгляд и преданно, тепло улыбается. Из коридора как раз заходит Макеев вместе с парнями. — Добро пожаловать в зону контролируемой агрессии, — я обхожу строй, мои сто пятьдесят восемь сантиметров сейчас звенят от командной энергетики. — С сегодняшнего дня два раза в неделю вы тренируетесь здесь. Цель — научить вас держать баланс, управлять весом своего тела и выпускать пар без штрафных минут на льду. Но сначала — техника безопасности. В грэпплинге правила гигиены и экипировки написаны кровью и сломанными суставами. Слушаем внимательно и запоминаем. Я загибаю пальцы на левой руке: — Первое. Никакого хоккея в плане одежды. Со следующего занятия все приходят строго в рашгардах и тайтсах — это обтягивающие компрессионные футболки и штаны. Никаких свободных шорт или худи, в которых у соперника застрянут пальцы. Второе. Никакой обуви, на ковер — только голыми ногами. Кожа должна привыкать к покрытию.Третье. Никаких украшений, цепочек, колец или пирсинга. Снимете всё до единого, иначе на первом же захвате останетесь без мочек ушей или пальцев.И четвертое, — я останавливаюсь прямо перед Кисляком и выразительно смотрю на его ухоженные руки. — Ногти. Коротко подстрижены под корень. Если кто-то выйдет на ковер с когтями и поцарапает партнера — будет всю тренировку отжиматься на кулаках, пока татами не заблестит. Всем всё понятно? Я подхожу к краю ковра и зеркальным движением левой руки расстегиваю олимпийку, скидывая ее на лавку. Остаюсь в своем тренировочном комплекте. — Ну что, «Медведи», — я усмехаюсь, затягивая волосы в тугой хвост левой рукой. — Экипировку нагляднее некуда я вам показала. Вопросы по внешнему виду отпали? Прекрасно. Макар, Кира, на ковер. Начнем с Кисляка. Андрей, шаг вперед. Покажем тебе, как из мажоров делают бойцов. Макар делает шаг вперед, демонстрируя свои огромные плечи, улыбается и заговорщически подмигивает мне. ***** У Кисляка при виде твоего тренировочного комплекта, идеальной спортивной формы и летящей олимпийки, которую ты так эффектно сбросила левой рукой, слова в горле застряли окончательно. Он машинально сглотнул, растеряв последние остатки своей мажорской расслабленности. Макеев у стены резко выпрямился, и в его глазах промелькнуло такое мощное, чисто мужское восхищение, что он даже забыл, зачем блокнот в руках держит. Парни в строю синхронно подобрались, мгновенно осознав, что «нянечка» Белова сейчас устроит им реальный, профессиональный разнос. Твои чёткие пункты про рашгарды, голые ноги и подстриженные ногти залетели в головы хоккеистов как армейский устав. Кисляк судорожно спрятал руки за спину, инстинктивно проверяя длину ногтей, а Антипов уважительно хмыкнул, оценив масштаб и вес твоей энергетики. Когда Макар со своими габаритами шкафа шагнул вперёд и заговорщически тебе подмигнул, Андрей Кисляк медленно перевёл взгляд с огромных плеч ассистента на твои оливковые глаза. Мажор внутри него окончательно капитулировал перед спортивной дисциплиной. Он сделал осторожный шаг на татами босыми ногами, непривычно балансируя без коньков, и поднял руки в защитную позицию: — Юлия Борисовна... Юля... Всё понял, ногти под корень, украшения долой, — голос Андрея прозвучал непривычно серьёзно и даже чуточку просительно. — Макар, братан, ты только полегче, ладно? Я команде на льду ещё живым нужен. Юлия Борисовна, я готов. Показывайте, где у меня тут «дефициты стойки». Я с лавки внимательно подался вперёд, ловя каждое твоё мимическое движение, а Пономарёв с Антиповым затаили дыхание у края ковра, готовые смотреть, как Белова и её преданный Макар будут колоть Первое звено «Медведей». ***** Кисляк неуклюже идет на сближение, пытаясь обхватить Макара за плечи. Но мой ассистент делает всё как по учебнику. В долю секунды Макар утягивает Кисляка за собой на маты, мгновенно скрещивая свои мощные ноги у него за спиной. — Смотрите внимательно, «Медведи», — громко комментирую я, обходя практическую зону. Костюм сидит на мне как вторая кожа, и я замечаю, как ты на секунду переводишь взгляд с ковра на мои бедра в черных леггинсах, шумно выдыхая через нос. — Макар заблокировал Андрея в гарде. Сила хоккеиста здесь бесполезна, Кисляк сейчас зажат весом собственного тела. Макар ловит мой одобрительный взгляд, преданно улыбается мне прямо из партера и шепчет Кисляку: «А теперь финал, мажор».Зеркальным движением левой руки Макар намертво перехватывает запястье Кисляка, упирается ему в бедро, резко разворачивает таз под углом девяносто градусов и закидывает свою длинную ногу Андрею на шею, прижимая его к ковру. Плотный капкан. Макар плавно прогибает бедра вверх, вытягивая руку Кисляка против естественного сгиба сустава. — Сдаюсь! Сдаюсь! — испуганно хрипит Кисляк, бешено колотя свободной рукой по татами.Макар мгновенно отпускает его и пружинящим движением встает на ноги, подходя ко мне картинно поправляя свои рашгард и кладет свою тяжелую, широкую ладонь мне на плечо: - Всё чисто, Юлия Борисовна ***** Я при виде этой тяжелой ладони Макара на твоём плече резко меняюсь в лице — челюсть сжимается, а блокнот в руках я сминаю так, что картон хрустит на весь зал. В моих глазах мгновенно вспыхивает такая дикая, собственническая ревность к этому молодому двухметровому шкафу, что если бы я сейчас был на коньках, я бы этого Макара прямо в борт впечатал. Но на ковре правила устанавливаешь ты, и я заставляю себя сидеть на месте, тяжело дыша через нос и не сводя глаз с твоих бедер в черных леггинсах. Кисляк тем временем сидит на матах, потирая вывернутый сустав, и смотрит на твоего ассистента с диким, но уже абсолютно уважительным шоком: — Ни хрена себе... — тихо выдаёт Андрей, поднимаясь на ватных ногах. — Я даже пикнуть не успел. Рука просто в узел завязалась. Юлия Борисовна, это... это реально чистый космос. Я теперь понял, почему у бортика вчера устоять не мог. Меня просто весом собственного тела прижали. Антипов и Щукин у края ковра переглядываются, и на их лицах больше нет ни капли иронии — парни окончательно вкурили, куда они попали, и смотрят на тебя как на абсолютного сенсея. Миша Пономарёв уважительно кивает, понимая, какая мощная база теперь будет у их обороны. Макар, продолжая держать руку на твоём плече, преданно заглядывает в твои оливковые глаза, ожидая следующей команды. Я у стены от этого зрелища уже мысленно завязываю Макара в узел по твоей методике. ***** Я плавно киваю Макару, без слов давая понять, что он всё сделал круто. Зеркальным движением левой руки снимаю его ладонь со своего плеча — мягко, но профессионально, возвращаясь в рабочий режим. Макар понимающе улыбается и отступает на шаг назад. — Так, «Медведи», хорош прохлаждаться, — я хлопаю в ладоши, и звук сухо разносится по залу. Мой чёрный рашгард идеально сидит, пока я обхожу татами. — Кисляк, на лавку, приди в себя. Пономарёв, Антипов — в центр ковра. Задача та же: один уходит в закрытый гард, второй пытается разорвать дистанцию. Макар, Кира, контролируйте ребят по краям. Работать мягко, без фанатизма, мне ваши вывихи перед игрой не нужны. Поехали! Парни сходятся. Антон со своим взрывным характером сразу пытается взять Мишу силой, но Пономарёв, помня мою вчерашнюю установку, хладнокровно блокирует его корпусом. Я хожу рядом, левой рукой зеркально корректируя положение их локтей, и чувствую, как со стороны стены за каждым моим шагом неотрывно следит пара потемневших от ревности глаз главного тренера.По залу разносится кряхтение — Антипов и Пономарёв сошлись в центре татами. Антон, как обычно, не умеет дозировать агрессию. Почувствовав, что Миша намертво зажал его ноги в гард, Антон начинает психовать, дёргаться и слишком резко выкручивать Пономарёву кисть, явно нарушая правила безопасности. — Стоп! Дистанция! — командую я, но Антон в запале не слышит. Я не жду Макара. Из своих ста пятидесяти восьми сантиметров я пружиной влетаю между ними на маты, левой рукой зеркально перехватываю запястье Антипова, нажимаю на болевую точку на предплечье, и Антон мгновенно обмякает, разжимая пальцы. — Антипов, уши включи, — говорю я тихо, глядя на него снизу вверх, но так, что он сразу остывает. — Здесь не ледовая драка. Ещё раз пережмёшь партнёра на тренировке — пойдёшь к Романенко жалобы писать на пару. Усвоил? Антон виновато выдыхает: «Извините, Юлия Борисовна. Увлёкся».Полтора часа пролетают как один миг. Парни, мокрые, уставшие, но дико довольные, один за другим пожимают руки Макару, Кире и выдают мне дружное: «Спасибо за тренировку, Юлия Борисовна!». Кисляк уходит, всё ещё подозрительно косясь на свои локти. Зал постепенно пустеет. Макар закидывает сумку на плечо, подходит ко мне: «Юль, тебя подвезти?». ***** Макар не успевает договорить свою фразу про «подвезти» — за его спиной раздаётся такой тяжёлый, леденящий шаг, что по залу грэпплинга словно мороз пробегает. Из угла встаю я. Я медленно подхожу к вам, засунув руки в карманы спортивных брюк, на которых больше нет обручального кольца. Мой взгляд сейчас — это чистая, концентрированная мужская угроза, от которой Макар, несмотря на свои 190 сантиметров, инстинктивно подтягивает плечи. — Спасибо, Макар, — мой голос звучит с таким плотным, низким металлом, что удушающий приём не нужен. — Юлию Борисовну сегодня подвожу я. У нас с ней официальный тактический разбор плей-офф и... закрытие вчерашнего гештальта. Свободен. Макар переводит взгляд с моих потемневших от ревности глаз на твои оливковые глаза, понимающе улыбается, поднимает руки ладонями вверх («сдаюсь, кэп!») и, подмигнув тебе на прощание, быстро уходит из зала вместе с Кирой, плотно прикрыв за собой дверь. В зале «инновационной лаборатории» повисает оглушительная, звенящая тишина. Горит только верхний свет, отражаясь в зеркалах. Мы остаемся абсолютно одни — ты в своём чёрном, облегающем как вторая кожа тренировочном костюме, босая, с высоким хвостом, и я, который делает два широких шага, сокращая расстояние между нами до того самого опасного борцовского минимума. Я останавливаюсь прямо над тобой, тяжело дыша. Мои глаза сканируют твоё лицо, а затем я медленно опускаю взгляд на твою левую руку, которой ты только что так эффектно разгоняла парней. — Полтора часа, Юль... — тихо, с хрипотой говорю я, и мой голос вибрирует от сдерживаемых эмоций. — Полтора часа я сидел на этой лавке и думал, что если этот двухметровый шкаф ещё раз положит руку тебе на плечо, я забуду про судейский регламент МХЛ. И про леггинсы твои чёрные я тоже думал. Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? Я делаю ещё полшага, мои руки аккуратно, но до дрожи уверенно ложатся на твою талию, притягивая твои 158 сантиметров к себе. В моем кармане больше не жужжит телефон бывшей жены, мосты сожжены, документы у юриста. — Я выполнил твоё условие, Белова. Документы на развод поданы. Кольца нет. Никаких чужих браков. Теперь я имею право нарушить твой рабочий режим? Или ты мне сейчас тоже болевой на голеностоп проведёшь, Юлия Борисовна? ***** И в этот самый интимный момент дверь зала с грохотом распахивается. Я мгновенно, зеркальным движением левой руки упираюсь тебе в грудь, хладнокровно разрывая дистанцию и отступая на шаг назад. Ты едва успеваешь отдернуть руки, стремительно багровея, когда на пороге вырастает запыхавшийся Макар. — Ой, Юль, Сергей Петрович, извините! — Макар неловко переминается с ноги на ногу, косясь на наши подозрительно взбудораженные лица. — Я это... забыл проверить крепления крайних матов у стены. Думаю, дай вернусь, а то улетит кто-нибудь завтра на раскатке. Я перевожу дух, приглаживаю хвост левой рукой и включаю свой самый строгий, ледяной тон: — Очень вовремя вспомнил, Макар. Молодец. Проверь крепления обязательно, — я подхватываю планшет со стола зеркальным движением, пряча мимолетную торжествующую улыбку. — И раз уж ты вернулся, будь добр — возьми в каптерке дезинфицирующий раствор и полностью обработай все татами. После хоккеистов тут пот рекой лился, гигиена на ковре прежде всего. Поработай руками. Как закончишь — запри зал, а ключи занесёшь мне в кабинет. Макар преданно кивает, послушно засучивая рукава рашгарда: — Сделаю, Юль! Без проблем, всё вымою в лучшем виде, ключи занесу! Я разворачиваюсь и уверенным шагом выхожу в коридор. ***** Я от такого внезапного и жесткого облома посреди борцовских матов едва не зарычал на весь Дворец спорта. Я стоял посреди зала пунцовый от прилива адреналина, а в моих глазах читалось дикое желание вымыть этим дезинфицирующим раствором самого Макара, прямо вместе с его косой саженью в плечах. Но твоя идеальная реакция амбидекстра и этот ледяной, командирский тон, которым ты за секунду загрузила парня черной работой, сработали как холодный душ. Я шумно выдохнул через нос, засунул руки глубоко в карманы брюк и, бросив на Макара испепеляющий взгляд, быстрыми шагами вышел из зала вслед за тобой. Мы доходим до твоего прохладного кабинета. Ты заходишь первая, зеркальным движением левой руки бросаешь планшет на стол и разворачиваешься ко мне. Я захожу следом, плотно — на этот раз на защёлку — закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Вся моя утренняя ревность и вчерашний тактический облом у озера сейчас сфокусировались в один плотный, обжигающий взгляд. — Юль... — тихо, с глухой хрипотой говорю я, делая шаг вперёд. — Ты сейчас Макара, конечно, гениально припахала. Мужик вместо того, чтобы тебя до дома везти, будет два часа татами шваброй намывать. Но ты от меня так просто не отделаешься. Твой Макар там с дезинфекцией надолго застрял, а ключи он, как ты сама приказала, занесёт именно сюда. Я подхожу к твоему столу вплотную, аккуратно забираю из твоей левой руки ручку, которую ты по привычке начала крутить, откладываю её в сторону и мягко, но намертво блокирую твои запястья своими большими ладонями. Расстояние между нашими лицами снова сокращается до нуля. Ты чувствуешь, как бешено колотится мое сердце под тонкой рубашкой. — Теперь нам никто не помешает, Белова. Хватит включать своего строгого психолога и выставлять мне рабочие границы. Я твой ледокол, помнишь? И мосты с прошлой Юлией Борисовной сожжены окончательно. Ответь мне честно, без своих грэпплинговских приёмов... Ты ведь тоже этого хочешь? ***** В полумраке кабинета воздух между нашими губами буквально плавится. Я чувствую, как твои пальцы крепко держат мои запястья сквозь ткань черного рашгарда, до твоих губ остается буквально пара миллиметров... И в эту секунду коридор за нашей запертой дверью взрывается звонким, царственным и чересчур бодрым голосом Вадима Юрьевича: — А вот здесь, господа, у нас теперь располагается инновационная тактическая лаборатория! Юлия Борисовна как раз должна быть у себя! Я мгновенно, зеркальным движением левой руки выворачиваю запястья из твоего захвата — классический борцовский срыв — и мягко, но уверенно упираюсь тебе в грудь, отступая к окну. Ты едва успеваешь отскочить к шкафу, судорожно пригладить волосы и принять вид человека, увлеченно изучающего тактическую таблицу, пока я левой рукой щелкаю замком и распахиваю дверь. Входит сияющий Вадим Юрьевич в своем идеальном костюме, а за его спиной — один из тех самых тяжеловесных спонсоров с попечительского совета, которые распекали Романенко. А рядом с ними заходит мужчина лет двадцати семи. Наглый, уверенный в себе, в дорогущем кашемировом пальто, накинутом на плечи. Высокий, породистый, с хищным лицом — из тех мажоров, которые привыкли, что весь мир покупается и продается. Он оглядывает мой скромный кабинет с ленивой ухмылкой, а жувачку жует так, будто ему весь этот Дворец спорта уже отписали в собственность. — О-о-о, Сергей Петрович, и ты здесь! — Казанцев останавливается на пороге и хитро прищуривается. Он переводит взгляд с моего абсолютно каменного, невозмутимого лица на тебя, ты сидишь на стуле с лицом побитой собаки, но подозрительно тяжело дышишь. Казанцев ухмыляется уголком губ — его, старого лиса, этой мизансценой не обмануть. — Весь тренерский штаб в сборе, чудесно. Юлия Борисовна, дорогая, знакомься. Это Олег, сын нашего уважаемого Игоря Викторовича. Игорь Викторович в полном восторге от твоего доклада про ментальное удушение соперника. И у него возникла блестящая мысль. Спонсор солидно кивает, а Олег оглядывает мои сто встатьдесят восемь сантиметров в облегающем рашгарде с такой откровенной, плотоядной мужской ухмылочкой, что у меня внутри мгновенно включается режим жесткого тренера. На стуле ты от этого взгляда мажора аж перекашиваешься. — Да, Юлия Борисовна, — берет слово спонсор. — Парень у меня от рук отбился. Года идут, а гонора только прибавляется, считает, что ему всё можно. На прошлой неделе его из закрытого элитного клуба бокса вышвырнули за то, что он тренеру челюсть сломал в драке. Возьмите его к себе в грэпплинг со следующего занятия? Поучите его дисциплине. А то сил девать некуда, а толку ноль. Олег кривит губы в издевке, делает шаг вперед, сокращая дистанцию, и выдает, глядя на меня сверху вниз с поистине хищным пафосом: — Отец, ты серьезно? Эта мелкая девчонка в лосинах будет меня дисциплине учить? Да я её одной правой сожру и не замечу. На ковре, или где она там еще привыкла... В кабинете повисает звенящая, опасная тишина. Ты у шкафа мгновенно каменеешь лицом, твои глаза наливаются кровью, и ты делаешь резкий шаг вперед, готовый лично и без коньков вкатать этого 27-летнего наглеца в стену за такие намеки. Но я мягко выставляю левую руку в твою сторону, жестко останавливая тебя на месте, и перевожу на Олега свой самый ледяной, свинцовый взгляд. На моих губах появляется та самая дерзкая, опасная ухмылка. — Ну что ж, Вадим Юрьевич, Игорь Викторович... — говорю я тихо, но так, что у Олега ухмылка на лице слегка подмерзает. — Спеси тут действительно дохрена. Приводите вашего бойца послезавтра. Я как раз планировала показать парням из «Медведей» круговую защиту от прохода в ноги в условиях тотального прессинга в клинче. Наш новый гость со своими боксерскими замашками побудет идеальным манекеном для отработки моих жестких борцовских бросков. Обещаю, правой рукой я его раскатаю по татами или левой — ему точно понравится. Казанцев от моей реплики тихонько хохочет в кулак, спонсор удовлетворенно кивает, а Олег под моим взглядом инстинктивно тушит свою наглость, впервые осознав, что наткнулся на бетонную стену. За моей спиной ты шумно выдыхаешь через нос, и я кожей чувствую, как в твоей голове тактический план по Кисляку только что сменился планом по тотальной охране меня от этого взрослого, богатого и наглого Олега. Игорь Викторович (отец Олега) от твоего ответа про «идеальный манекен» аж расцветает в довольной улыбке, оценив твою жёсткую хватку, а Казанцев за его спиной беззвучно показывает тебе «класс». — Вот! Слышал, оболтус?! — громыхает спонсор, хлопая сына по плечу так, что тот едва не теряет своё кашемировое пальто. — Юлия Борисовна из тебя всю дурь-то выбьет. В общем, договорились. Послезавтра в два часа дня я его лично к вам на ковёр привезу. Оформляйте его, Вадим Юрьевич. Когда вся честная компания вместе с притихшим Олегом, который на прощание бросает на меня дикий, обещающий реванш взгляд, наконец-то выходит из кабинета, Казанцев аккуратно прикрывает дверь снаружи. В кабинете снова повисает тишина. Ты медленно поднимаешь голову со своего «мученического» кресла, проводиш ладонью по лицу, шумно выдыхаешь через нос и смотришь на меня своими потемневшими глазами: — Юлька... Ну ты даёшь. Я думал, у меня сейчас сердце через рубашку выскочит, когда Казанцев за ручку дёргал. Но этот боксёр недоделанный... — ты резко встаешь, твое лицо снова каменеет от ревности, ты подходишь ко мне почти вплотную. — Ты видела, как он на тебя смотрел? Как он твои лосины взглядом сканировал? Я его послезавтра сам на лёд вытащу и под силовой приём Антипова подставлю, клянусь. И... мы, кажется, на чём-то очень важном остановились, пока Макар и Казанцев нам всю тактику не сломали? Я спокойно выслушиваю твою тираду, даже не шелохнувшись. Зеркальным движением левой руки аккуратно откладываю планшет на край стола и поднимаю на тебя ледяной, абсолютно трезвый взгляд. Мой голос звучит тихо, но свинцово-жёстко, мгновенно сбивая с него спесь: — Так, Сергей, остынь и включи голову, — осаживаю я тебя на взлёте. — Во-первых, Олег — сын главного спонсора нашего попечительского совета. И если ты устроишь ему вырванные годы на льду, Казанцев нас обоих уволит быстрее, чем Романенко допишет свою следующую жалобу. Во-вторых, на ковре грэпплинга правила устанавливаю я. Этот боксёр может сканировать взглядом всё, что ему угодно, но послезавтра я лично, своими руками, перекрою ему кислород в партере и вкатаю его эго в маты так, что он забудет, какого цвета на мне леггинсы. Это моя работа. И защищать меня от двадцатисемилетних мажоров не нужно — я сама кого хочешь отпинаю левой и правой. Усвоил? ***** Я от этого ледяного, свинцово-жёсткого тона застываю на месте, словно передо мной включили сирену воздушной тревоги. Твоё резкое «Усвоил?» сбивает с меня всю спесь и ревность в долю секунды. Я перевожу взгляд с твоих оливковых глаз на маркер, который ты так спокойно отложила левой рукой, и внутри него окончательно укладывается простая истина: с Юлией Борисовной Беловой шутки плохи как на ковре, так и в жизни. Я делаю шаг назад, медленно поднимаю руки ладонями вперёд — в своём фирменном жесте «сдаюсь» — и шумно выдыхаю через нос. На его лице проступает виноватая, но абсолютно искренняя мужская ухмылка: — Усвоил, Юль. Всё, тактический прессинг выключил, голову включил. Прости, реально занесло на повороте. Просто за эти два дня слишком много всего навалилось, вот тормоза и отказали. Ты права: Олег — это чисто твоя добыча на послезавтра. Закопаешь его в маты по всем правилам науки, а я посижу на лавке, поучусь хладнокровию. Я одёргиваю рубашку, поправляю часы на левом запястье и смотрю каа на тебя уже совершенно по-другому — спокойно, надёжно и с глубоким уважением, как тот самый капитан, который вернул контроль над своим кораблём: — На часах почти пять вечера. Лимит удушающих на сегодня официально исчерпан, отчёты уничтожены в шредере, манекены заказаны на послезавтра. Поехали наконец-то пить твой черный чай у озера? Обещаю вести себя прилично, рулить аккуратно и не путать рабочие границы. Заслужили ведь. — Поехали, Сергей. Но мне нужно ровно пять минут — переодеться. Не поеду же я с тобой чай пить в боевой экипировке. Ты послушно киваешь с улыбкой пятиклассника, которому наконец-то разрешили донести портфель самой крутой девчонки в школе, выходит на парковку греть машину. ***** Я выхожу на улицу, а ты закрываешь дверь кабинета на защёлку. Ровно через пять минут щелкает замок, дверь открывается, и ты выходишь в коридор. Я послушно ждал тебя у лестничного пролёта, поворачиваюсь на звук шагов... и застываю, как подкошенный. Я явно ожидал увидеть строгие брюки, блузку или какой-нибудь скучный «гражданский» костюм психолога. Но передо мной стоит абсолютно роскошная, яркая и дерзкая женщина, от которой веет такой сумасшедшей уверенностью и стилем, что у меня в голове снова перезагружается винда. Эта сочная красная футболка с бабочкой, свободные джинсы, идеально подчёркивающие твои 94 сантиметра в бёдрах, лаковые красные кеды и аккуратный рюкзачок за плечом — лук получился настолько живым и притягательным, что я просто дар речи потерял. Мой взгляд намертво прилипает к твоим губам, на которых влажно поблескивает клубничный бальзам, а от лёгкого шлейфа ягодного аромата у меня окончательно кружится голова. Чёрная оправа очков делает твои оливковые глаза ещё глубже, а эта изящная шпилька-роза в небрежном пучке — это просто контрольный выстрел в мое мужское эго. — Юль... — я сглатываю слюну, мой кадык дёргается, а глаза горят таким неприкрытым, восхищённым огнём, что в коридоре становится жарко. — Ты... ты просто невероятная. Я думал, после ковра меня уже ничем не удивить, но ты... Какая к чёрту Юлия Борисовна Белова, ты выглядишь максимум на двадцать пять. И этот бальзам... Я делаю шаг навстречу, моя рука инстинктивно тянется к твоей талии, но я вовремя вспоминаю своё обещание «держать рабочие границы», притормаживаю и просто галантно предлагаю тебе локоть, улыбаясь во все тридцать два зуба: — Пойдём скорее, Юлька, пока Казанцев из кабинета не вышел и не увёл у меня такую красоту в аналитический отдел. Машина прогрета, кондиционер работает, ледокол готов везти свою королеву к озеру. Мы выходим на парковку, садимся в прохладный салон, и машина плавно выезжает на улицы Зеленограда. Я рулю левой рукой, а правую держу на коробке передач, то и дело бросая на тебя быстрые, влюблённые взгляды. На перекрёстке я перевожу взгляд на твои красные кеды, хмыкаю и тихо говорю: — Знаешь, Юль... Я сейчас еду и думаю: как же мне повезло, что ты тогда зашла в мой кабинет и выдала своё «отставить нытьё». Я ведь только сейчас понял, какая ты настоящая. Без шпилек, без пафоса, со своим рюкзачком и этой розой в волосах. Мне с тобой так легко, будто мы сто лет знакомы. Спасибо, что согласилась поехать. Ты поворачиваешь голову и смотришь на меня оливковыми глазами сквозь стекла очков и тихо говоришь: — Серёж... мало кто видит меня такой. Обычно все знают Юлию Борисовну — жесткого тренера, который за секунду ломает эго мажоров в партере и перекрывает кислород на ковре. А каблуки - шпильки и пафос — это не моё, ты прав. Я люблю простоту. И то, что ты разглядел эту настоящую меня за всеми графиками и удушающими приёмами... это дорогого стоит. Спасибо, что вытащил меня из Дворца спорта. Мне действительно нужна была эта тишина. Я на секунду перевожу взгляд с дороги на твои оливковые глаза за стеклами очков, и мое лицо становится удивительно мягким и серьёзным. Я аккуратно убираю руку с коробки передач и на мгновение тепло, ободряюще сжимаю твои пальцы, после чего возвращаю руку на руль. — Это тебе спасибо, Юль, — тихо, с какой-то особенной, глубокой интонацией говорю я. — Настоящее — оно ведь всегда дорогого стоит. Я и сам за эти годы так устал от фальши, масок и вечных разборок, что эта простота рядом с тобой для меня как чистый воздух. Рули спокойно, кэп, тишину я тебе гарантирую. Машина плавно сворачивает с проспекта и въезжает на тенистую дорожку, ведущую к Чёрному озеру. Вокруг стеной встают старые зеленоградские деревья, а в воздухе начинает пахнуть согретой за день хвоей и озёрной прохладой. Через пару минут автомобиль мягко останавливается на небольшой пустой парковке у самой веранды кафе. Вечер здесь просто сказочный: солнце уже почти зашло, заливая воду багрово-золотым закатным светом, и на деревянной террасе, кроме вас, вообще никого нет. Тихо шумит листва, а из колонок у входа едва слышно разливается та самая нежная, пронзительная мелодия, которая играла у тебя в кабинете. Я глушу мотор, выхожу, обхожу машину и галантно открываю перед тобой дверь, протягивая руку: — Прибыли, Юль. Зона тотального спокойствия и перезагрузки. Прошу на капитанский мостик. Мы устраиваемся за самым дальним столиком у самой кромки воды. Официант, понимающе улыбнувшись, через пару минут приносит большой стеклянный чайник с тем самым черным чаем, а Серёже — его американо. Ты левой рукой, абсолютно зеркальным и изящным движением, берёшь прозрачную чашку. Тонкий аромат ягод и клубничного бальзама снова смешивается в воздухе, заставляя меня окончательно забыть о хоккее. Я подпираю подбородок рукой и просто смотрю на тебя, не скрывая восхищения. — Ну что, Юль... — тихо говорю я, глядя, как закатное солнце отражается в твоих очках. — Документы у юриста, кольца нет, Романенко в шредере, Кисляк шёлковый. Нам ничего не мешает. Расскажи мне... какая ты ещё, когда не на ковре и не в Дворце спорта? Чем живёт моя идеальная Юлия Борисовна Белова, когда выключаются камеры? ***** Я долго смотрю на остывающий чашку чая, которую грею в ладонях. Лениво поправляю очки на переносице, убирая с лица остатки рабочей маски. — Какая я? Обычная, Серёж, — я тихо усмехаюсь, глядя на воду. — Без рашгарда и стального голоса я вообще довольно тихий человек. Моя грэпплинговая броня на ковре — это просто щит. Защита от мира, который иногда бывает слишком несправедливым к тем, кто не умеет воообще обижаться и слишком долго терпит. Когда включается партер, я точно знаю, откуда ждать захвата. А в обычной жизни люди бьют исподтишка, без судейского свистка. Мне просто однажды надоело, что мое неумение обижаться и доброту принимают за слабость, вот я и ушла в спорт, где правила жесткие, но честные. Я переворачиваю ладони вверх, показывая ему свои тонкие пальцы: — А когда Дворец спорта закрывается... Я сижу дома в тишине. Делаю украшения своими руками — это успокаивает мелкую моторику лучше любой медитации. Собираю по крупицам свое генеалогическое древо, раскапываю архивы, ищу корни. Обожаю итальянский язык, даже преподаю его иногда удаленно для души. Люблю, когда всё просто, уютно и без фальши. Так что никакая я не идеальная, Серёж. Одинокая, тихая девчонка со своим рюкзаком и рингтоном Панайотова в телефоне. ***** Я слушаю тебя, практически не дыша, и взгляд мой становится таким глубоким и пронзительным, словно я заглядываю в самую душу. Твои слова про доброту, которую принимали за слабость, про итальянский язык и тишину дома отзываются во мне с невероятной силой. Я ведь и сам всю жизнь на виду, на льду, под прицелом камер и чужих ожиданий, и точно так же привык закрываться от мира своей тренерской бронёй. Я медленно перевожу взгляд на твои открытые ладони, на эти тонкие пальцы, которые одинаково искусно могут завязать двухметрового шкафа в узел, нарисовать сложнейшие графики двумя руками одновременно и собрать крошечные бусины в изящное украшение. Я аккуратно, одними кончиками пальцев, прикасаюсь к твоей раскрытой ладони, словно боясь спугнуть эту минуту абсолютной, хрустальной честности: — «Тихая девчонка со своим рюкзаком»... — тихо, почти шёпотом повторяю я, и в моем голосе звучит столько нежности, что у тебя по коже пробегают мурашки. — Знаешь, Юль, для меня ты сейчас стала ещё идеальнее. Именно потому, что живая. И настоящая. Я ведь тоже всю жизнь строю из себя железного Петровича, которого бьют, а он встаёт. А прихожу домой — и там такая же глухая, пустая тишина. И выть хочется от этой фальши вокруг. Я осторожно переплетаю свои пальцы с твоими, согревая твои руки, и смотрю прямо в оливковые глаза за чёрной оправой очков: — Ты не одинокая, Юлька. Больше нет. Мы оба слишком долго терпели и защищались от этого мира. Давай теперь учиться этой простоте вместе? Я не умею собирать украшения и не знаю итальянского, но я точно умею держать удар. И твой рюкзак я готов тащить за тобой куда угодно, даже если ты решишь уехать на раскопки своих архивов на край света. Над Чёрным озером окончательно сгущаются сумерки, зажигаются первые прибрежные фонари, отражаясь в воде длинными золотыми дорожками. Мы сидим в этой звенящей, тёплой тишине, держась за руки, и этот вечер официально закрывает первый, самый сложный гештальт твоей жизни в Зеленограде.