Не тот, кто нужен

      В день смерти Оды Акутагава понял, что настала пора действовать. Самый главный конкурент за внимание Дазая выжит со света, а значит, теперь у него появились все шансы занять освободившееся место.              Весть о смерти Оды не тронула его сердце, — он лишь порадовался про себя, что одной помехой на пути к признанию Дазая теперь меньше. Он знал, что отныне будет пытаться завоевать его ещё сильнее, усерднее, хлеще.              Акутагава был не против даже сыграть роль замены Оды для Дазая на первое время, ведь он надеялся, что благодаря своему прекрасному поведению ему удастся убедить Дазая, что он куда лучше Оды, и куда больше заслуживает его одобрения.              Акутагава знал, что сделает всё, чтобы Дазай рано или поздно в это поверит.              И поэтому он решил не упускать прекрасную возможность и не терять время, и почти сразу после того, как миссия с мимиками была завершена, пошёл туда, где он может с огромной долей вероятности Дазая встретить.              На самом деле, Акутагава частенько ошивался около бара «Люпин», в котором Дазай заседал со своими друзьями глубокими вечерами, но только сегодня он осмелился зайти внутрь. До этого он лишь довольствовался разглядыванием силуэта Дазая через мутное окно с улицы, потому что он обожал любоваться завораживающей красотой Дазая, но предпочитал это делать именно тогда, когда он был уверен, что его не побьют.              Дазай прекрасно знал о том, что Акутагава его преследует, но он не обращал внимания на эти похождения — для него самое главное было то, чтобы тот ему не мешал. И Акутагаве попустительство Дазая было как раз на руку, и он день ото дня только и делал, что приезжал сюда и замирал у окна.              Но сегодня он не собирался, как обычно, подглядывать за Дазаем у окна, — он собирался пробраться в сам бар. И поэтому, когда он дошёл до «Люпина», он спустился вниз по лестнице в подвал, неуверенно толкнул тяжёлую дверь и осторожно шагнул в почти могильный мрак.              Каким бы блестящим ему ни казался его план, всё равно изнутри его сковывал страх. Откуда ему было знать, как отреагирует Дазай на неожиданное пришествие своего сорвавшегося с цепи пса?..              Стоило Акутагаве переступить порог здания, как в его ноздри сразу ударил едкий сигаретный дым, — он беспрепятственно проник в его больные легкие и заставил его надрывно закашляться. Он чертыхнулся про себя, проклял весь свет за то, что ему вообще приходится находиться в этом прокуренном месте, и неуверенно шагнул дальше.              Он дал глазам привыкнуть к темноте, и лишь когда пугающая чернота перед ними показалась не такой непроглядной, он тут же, не теряя ни секунды на рассматривание слабо освещённого и почти безлюдного бара, стал стремительно искать Дазая.              Кроме Дазая ему тут ничего и не надо было.              И он очень надеялся, что всё-таки ему удастся его найти, — почему-то его душу терзали опасения, что если он не встретит его здесь и сейчас, то ему больше не удастся повидаться с ним никогда.              Но, к его облегчению, его ищущие глаза сразу же увидели поникшего Дазая, который вливал в себя явно не первый стакан. Тот в полном одиночестве сидел на высоком стуле за барной стойкой, и был просто безбожно, отвратительно пьян.              Его сгорбленная фигура, укутанная в мрак, выражала такую неизбывную тоску и безысходную потерянность, что сердце Акутагавы против его воли само по себе сжалось. Он подошёл поближе, и увидев глубокую печаль на прежде непроницаемом лице Дазая, Акутагава испытывал к нему смесь из злорадства, предвкушения и жалости.              Он искренне злорадствовал, ведь теперь Дазай тоже знал, что это такое — терять самое дорогое и печалиться по этому поводу. Так долго он с сестрой были единственными, кто знал, каково это, и теперь Акутагава про себя был рад, что Дазай, который так над ним издевался, поймёт на себе, что это такое — испытывать страшную боль и ужасное горе.              Но при этом он предвкушал, что сможет помочь Дазаю облегчить его тяжёлую ношу, взять хотя бы её часть себе на плечи, и тем самым добиться его любви, признания и одобрения.              И Акутагава не был совсем уж извергом и испытывал непритворное сочувствие к человеку, всё потерявшему, — ему было по-настоящему жаль Дазая, потому что он прекрасно понимал, как ему сейчас горько и страшно.              Акутагава смотрел на него, и ему казалось, будто алкоголь его до конца не берёт, ведь он выглядел хмурым, углублённым в себя и подавленным до невозможности. Дазай выглядел так, будто он был в шаге от того, чтобы сотворить самую ужасную и непоправимую оплошность.              Акутагава сразу же понял, что его в таком прискорбном состоянии ни за что нельзя оставлять одного. Ведь кто его знает, сможет ли он, будучи таким убитым, дойти до дома, и до чего он вообще дойдёт…              И поэтому Акутагава тенью пробрался к барной стойке, и бесшумно сел за свободный стул слева от Дазая. Ему сразу же ударил в нос терпкий запах алкоголя, и он внимательно взглянул на стеклянную рюмку, стоящую прямо перед Дазаем, — в ней на дне плескался янтарный ликёр.              Дазай явно искал спасение в алкоголе и топил в нём своё горе, — он делал это в бесплодной надежде, что тот отогреет его заблудшую, пропащую душу и поможет хотя бы ненадолго забыться.              Последнее у него удавалось вполне неплохо, — ведь когда Акутагава подсел к Дазаю, тот даже не обратил на него никакого внимания, будто он его совсем не видел и не замечал.              Так оно и было, — Дазай бесцельным и пустым взглядом смотрел на старинный шкаф с дорогими винами, потому что был вовсю поглощён своими самоубийственными и убийственными мыслями. Акутагаву пугало видеть, как Дазай блуждает в тюрьме своего разума и не находит из неё выхода, и поэтому он поспешил к нему обратиться:              — Вы в порядке, Дазай-сан?.. — спросил Акутагава с видимым беспокойством и покосился на почти опустошённый стакан. — Я слышал об Ода-сане… — начал он, и Дазай мигом очнулся, осознал, что с ним кто-то говорит, и этот кто-то — Акутагава, который посчитал, что имеет право что-то говорить о его друге, который совсем недавно пал.              Дазай тут же поднял на Акутагаву разгневанный, вмиг ставший осмысленным мрачный взгляд, и явил ему своё могильное, горестное и мертвенное лицо, наполовину завешенное тёмными волосами. Даже несмотря на то, что оно было до боли печально, Акутагаве оно показалось таким же прекрасным, как и раньше.              Но Дазай был настроен вовсе не так дружелюбно, как Акутагава. Он мигом перебил его и не дал ему договорить:              — Чего ты сюда припёрся? Какое тебе дело? И с чего ты вообще решил, что имеешь право у меня что-то спрашивать? Ты мне никто. Я тебе не буду ничего о себе рассказывать. Лучше проваливай по-хорошему, пока не нажил настоящего врага в лице меня, — еле ворочая языком, выплюнул он. Он был пьян вдрабадан, и даже несмотря на то, что он сидел на стуле, его всё равно клонило то в одну, то в другую сторону.              Дазай усердно старался не показывать перед Акутагавой свою боль, и ни одним своим словом и жестом не показать, что он обезумел от горя, и на грани, чтобы полоснуть вдоль. Но Акутагава чувствовал всё это и без слов, — не просто так они уже столько лет провели бок о бок. Со временем он научился ощущать настроение Дазая так, как будто оно было его.              И поэтому Акутагава решил не обращать внимания на его гнев, потому что он знал, что Дазай за ним прятал невыносимую боль.              А так Акутагава был готов поспорить со словами Дазая, — ведь он очень хорошо знал, что Дазай являлся его врагом уже сейчас, — но всё-таки сжалился и не стал. Его душу лишь затопила разъедающая досада оттого, что Дазай решил его прогонять.              Но он всё же решил попытать счастья, и попробовал обратиться к Дазаю ещё раз:              — Вы выпили слишком много, Дазай-сан, — бросил Акутагава неприглядную правду в лицо Дазаю, при этом всей душой уповая на то, что за такие нахальные слова от него не получит в глаз. — Давайте я вас доведу до дома, — великодушно предложил он, раз уж первая попытка завоевать одобрение Дазая того не проняла. Он с замиранием сердца надеялся, что после этих слов Дазай на него не нападёт и не придумает тысячу отговорок.              Дазай лишь уставился на него немигающим взглядом, который показался Акутагаве чрезвычайно опасным и угрожающим. Акутагава невольно сглотнул слюну от подступившего страха, но перед диким хищником изо всех сил старался не подавать виду, что он напуган и готов убежать, — он просто продолжил на Дазая невозмутимо взирать.              — Я непонятно выразился? Мне твоя помощь не нужна. Убирайся, я сказал, — грозным тоном пророкотал Дазай, ясно тем самым давая понять Акутагаве, что видеть его не желал.              Но Акутагава оказался чрезвычайно упёрт и настойчив, и так просто не желал сдаваться. Ему ужасно хотелось услужить Дазаю, и поэтому он был готов его поуговаривать, и постараться убедить, что он прав.              — Позвольте мне хоть немного быть полезным вам. Пожалуйста, Дазай-сан, — умоляюще попросил он, щенячьим взглядом смотря ему в глаза.              Дазай скривился и всем своим надменным видом показал, как ему противно из-за чужой навязчивости, но, в конце концов, решил сжалиться и позволить себя украсть. Тем более, он прекрасно понимал, что если не принять помощь Акутагавы, то он запросто может не дойти до дома, а на пути к нему где-нибудь упасть и больше не встать.              Так что Дазай всё-таки решил воспользоваться предложением Акутагавы, совсем как до этого пользовался им самим годами.              — Ты, конечно же, знаешь, куда меня вести, не так ли? — с усмешкой спросил Дазай, цепко глядя ему в глаза. Перед его взором всё двоилось и троилось, но он старался не подавать и виду, и пытался себя вести так, как будто он вообще не пил.              — Разумеется, — не стал скрывать Акутагава, и впился в него таким же внимательным взглядом. За все те годы, что Дазай был его наставником, он разузнал о нём всё, что только мог узнать.              Точнее, что позволил ему Дазай о себе узнать.              Дазай ничуть не удивился такому ответу, — он с первого дня их знакомства прочитал Акутагаву как открытую книгу, и понял, что его одержимость давным-давно достигла своего пика.              — Тогда веди, — недовольно вздохнул Дазай. Он напоследок решил всё же допить ликёр, чтобы он так просто не пропадал: он взял еле слушающейся рукой стакан, опустошил его одним залпом, а затем с грохотом поставил его на стол, испив весь яд.              Дазай попытался встать со стула, но его попытка была обречена на провал: он тяжело покачнулся, и, запутавшись в своих ногах, начал падать и крениться назад.              Акутагава тут же сориентировался и подхватил его за перебинтованное запястье, и тем самым удержал его от неминуемой встречи с полом. Он знал, что ждать благодарности от Дазая нет никакого смысла, и поэтому просто перекинул его безвольную руку через своё плечо и повёл его к дому.              Дазай же решил совсем не напрягаться и бесстыдно навалился всем телом на него, и Акутагава чуть не прогнулся под его весом. Пускай и Дазай весил совсем ничего, держать его на себе слабому Акутагаве было откровенно тяжело.              — Уже пожалел о том, что ввязался во всё это? — невесело усмехнулся Дазай прямо ему в ухо, и по шее Акутагавы пронеслась предательская дрожь.              — Ничуть, — подчёркнуто ровно ответил Акутагава, усиленно пытаясь держать лицо. Он чувствовал пьяное, хмельное дыхание Дазая у своего уха, и оно сбивало с толку и заставляло думать не о том.              В конце концов, ему удалось расправиться с ненужными мыслями, и он с трудом, но всё-таки пошёл. Дазай даже не пытался помочь Акутагаве, — он явно специально еле переставлял ноги, чтобы нести его на себе Акутагаве было совсем нелегко.              Они еле преодолели порог у двери, о который Дазай в полумраке успел споткнуться несколько раз, и чуть не потянуть за собой Акутагаву прямиком в ад. Когда они вышли из здания бара, Акутагава про себя порадовался, что самое сложное позади.              Хотя он смутно догадывался, что оно, наоборот, впереди — ведь вести за собой почти полностью невменяемого Дазая несколько кварталов будет задачей не из простых.              Акутагава жадно вдохнул отрезвляющую прохладу летнего ночного воздуха, и с новыми силами повёл Дазая по тёмным переулкам. Тот тяжело опирался всем телом на его плечо и щедро дышал ему в лицо перегаром, но Акутагава ему не препятствовал, а даже поощрял.              Ведь что самое ужасное, — такой беззащитный, потерявший всю свою броню пьяный Дазай его возбуждал.              Безумная радость и одуряющая страсть охватывала всё тело Акутагавы и вводила в идолопоклоннический транс, — уже тот факт, что он смог беспрепятственно прикоснуться к Дазаю, и не получить за это по рукам, его невероятно воодушевлял.              Акутагава голодно смотрел на открытую шею, на которой покоился небрежно завязанный галстук, он не мог заворожённо не смотреть на его расслабленное тело, чьи движения были такие очаровательно расхлябанные, вальяжные и смелые.              Он не мог не думать о том, что ему до ужаса хотелось поцеловать хмельные губы Дазая и выпить с них весь алкоголь. Но он знал, что если сделает это, то Дазай мигом придёт в себя, и серией жестоких ударов убедит его в том, что ему нужно было держать самоконтроль.              Так что Акутагава очень хорошо понимал, что Дазаю знать о его желаниях ни к чему, — хотя Дазай и так знал каждую грязную мысль Акутагавы, просто не озвучивал свои догадки вслух. Дазаю было проще жить, когда он не выдавал как на духу то, что он знаёт об окружающих абсолютно всё, ведь его попросту осудят и не поймут. Людям никогда не нравится, когда разоблачают то, как они недоговаривают и врут.              В конце концов, Акутагава предпринял ещё одну попытку отбросить все свои мысли, и задуматься о чём-то другом. Например, о том, что они держали путь на мусорный контейнер, который вместе с тем для Дазая был домом.              Одна мысль об этом заставляла Акутагаву содрогнуться, и окутывала его сердце ужасом, ведь ему сразу вспоминались свои голодные годы в трущобах, где он прозябал посреди таких же грязных контейнеров. Акутагава даже не мог представить, что насколько Дазаю было плохо, что он сам решил именно там определить себе место.              Всё это было так страшно и неправильно, что Акутагава не хотел в это верить. Его тошнило от одной лишь мысли о том, что такой прекрасный Дазай, который заслуживает гораздо большего и лучшего, проводит свои дни посреди смрада и мусора. Он даже не хотел об этом думать.              Он решил полностью сосредоточиться на так называемой прогулке, и заглушить все свои переживания и чувства. Рядом с Дазаем их всегда было так много, что ему казалось, что они рано или поздно его удушат.              Они в полном молчании ходили по переулкам, слабо освещённым фонарями пустым улицам, и та же пустота пожирала сердце Акутагавы, от понимания, что они — не пара, и всё-таки, вряд ли когда-то ею будут.              Дазай шёл вместе с ним, но Акутагава видел, что он как будто бы находился где-то поодаль, не рядом с ним. Он всем своим отстраненным видом показывал, что хотел, чтобы на месте Акутагавы был кто-то другой, а не Акутагава, который являлся для него чужим.              Тот, кого он бы сам с радостью позвал на помощь, а не тот, кто настойчиво, против его воли решил помочь. Но Дазай знал, что теперь, — к сожалению, — это невозможно, и поэтому от безысходности довольствовался чуждым ему обществом.              Дазай желал, чтобы его тащил на себе не Акутагава, а, как обычно, его преданный друг Ода... Ведь Ода бескорыстно бы подкинул его до дома, а Акутагава за свою помощь, очевидно, что-то взамен попросит.              То, что Дазай дать ему не может…              — Ты у меня спрашивал про Оду, Акутагава-кун, — внезапно начал Дазай, и Акутагава мигом напрягся. Если Дазай первым заводил разговор, обычно это означало, что ничего хорошего ждать не надо. — Так вот. Хоть он и мёртв, а ты жив, знай, что ты никогда не сравнишься с ним. Пускай у тебя впереди есть целые годы, это всё равно не поможет тебе стать таким же, как он, — сказал он, и глаза Акутагавы вспыхнули после этих слов огнём.              Ведь Дазай только что самым ясным образом дал понять, что весь план Акутагавы пошёл насмарку, и тем самым подписал Акутагаве смертный приговор. Ведь, как ни старайся, живым никогда не переплюнуть покойных, и соревноваться с ними нет никакого прока, — и именно об этом Дазай вёл свой разговор.              И Акутагава не мог не обратить внимания на то, что, когда Дазай назвал Оду по имени, в его холодном голосе на самом деле звучала почти неприкрытая горечь и боль.              — Почему вы так думаете, Дазай-сан? — выцедил он, при этом тщательно стараясь скрывать злость. Но его тонкие пальцы, которые он слишком сильно сжал на плече Дазая, с потрохами выдали её.              — Потому что ты не он. И никогда не будешь им, — жестоко ответил Дазай, и окинул его насмешливым взглядом, который открыто говорил о том, что он раскусил коварный замысел Акутагавы, и тот потерпел полный крах.              И пускай сердце Акутагавы на секунду остановилось и замерло от отчаяния, совсем как он сам, на самом деле, его ничуть не удивили эти слова.              Дазай пытался сказать, что пускай у него никого не осталось, — всё равно Акутагава был не тем, кто смог бы уберечь его от печали. Пускай и Ода погиб, Акутагава явно был не тем, кто смог бы его заменить.              Он был не тем, кто сумел бы заставить Дазая о нём позабыть.              Но ведь Акутагава и так ясно понимал, что он — не тот, кто нужен Дазаю, и с безысходной обреченностью принимал этот факт. Но в конце концов, Ода уже не мог ему помешать, а значит, у него всё же был, хоть ничтожный, но шанс...              Он продолжал надеяться на то, что ему улыбнётся судьба.              — Но ведь я и не хочу им стать, — покривил душой Акутагава. Он стал напряжённым взглядом сверлить асфальт под ногами, не поднимая огорчённых глаз. — Я хочу, чтобы вы признали именно меня. И увидели, что хоть я и отличаюсь от него, но я так же силён, как и он. И могу стать в ваших глазах таким же хорошим, как и Ода-сан, — усердно пряча ярость, пояснил он неестественно спокойным голосом. Акутагава всё же поднял взгляд, повернул в сторону Дазая голову и сразу же пожалел о том, что посмотрел в холодные, безразличные глаза напротив.              Акутагава и правда не хотел стать как Ода, но он хотел добиться той же любви Дазая, которую Ода получал от него. Самого же Оду он презирал, считал самым бесполезным сотрудником мафии, и не думал, что он вообще заслуживал даже толики внимания Дазая.              На его взгляд, он вообще не заслуживал ничьего внимания и даже лишнего упоминания.              Дазай в ответ на слова Акутагавы лишь недобро усмехнулся:              — Забавно слышать это от слабака, который из-за своего хиленького тела даже не способен донести меня до дома, — съязвил он. При этом он специально делал всё, чтобы Акутагаве было тяжело нести его. — Нет в тебе ни моральной, ни физической силы, которая была в Оде. Ты просто размазня. Даже не надейся ни на что, у тебя нет ни шанса превзойти его, — продолжил он подначивать и намеренно выводить из себя Акутагаву, зная, что это его раззадорит и заставить стараться усерднее.              — Я ещё сумею доказать, что это не так! — окончательно потеряв терпение, гневно прорычал Акутагава. Он повёлся на провокацию и сразу же зашагал быстрее, чтобы показать Дазаю, что он ничуть не слаб.              В ответ на это Дазай лишь презрительно усмехнулся, посмотрел на него скептическим взглядом, и ещё сильнее стал ему мешать. Акутагава безумно злился про себя, но не осмеливался спорить с Дазаем — ведь он знал, что это отдалит его от получения признания и лишь заставит Дазая снова начать его оскорблять.              Поэтому он просто сжал зубы до хруста и попытался подавить все неудобные для Дазая чувства. У себя в голове Акутагава ругал несчастного Оду на чём свет стоит, жалел о том, что однажды он существовал, и до сих пор в каком-то смысле существует, не понимая, что вовсе не бедный Ода во всём этом виноват, а именно на Дазая нужно гневаться за то, что он натравливает его на других людей, бесконечно сравнивает с ними и откровенно его мучает.              Но злиться на Оду было проще и безопаснее, — ведь если Акутагава начнёт срывать свою ярость именно на Дазае, — тот его точно за это не похвалит. И Акутагава об этом прекрасно знал, поэтому предпочитал держать язык за зубами, лишний раз не рисковать и стараться помалкивать.              Он ужасно завидовал покойнику, и даже не мог сам от себя скрывать этот факт. Акутагава понимал, что это неправильно и так нельзя, но то, что Дазай ставил Оду выше его, вгоняло его самого в ярость, а его беспокойное сердце заволакивал мрак. Всё должно было быть наоборот, не так, — ведь сам Ода, на взгляд Акутагавы, был тот ещё слабак и самый настоящий тюфяк.              Он не заслуживал быть тем, кого Дазай признавал.              Наконец, через несколько минут они доковыляли до зловонной свалки, и от ужасного запаха у Акутагавы заслезились глаза. Ему было тяжело смотреть на царство разложения, гнили и мусора, и в конце концов, он не выдержал и отвёл взгляд.              Ему было так неловко оставлять в этом кошмарном месте Дазая, ему это казалось чем-то до жути странным и ненормальным.              Но Дазаю, очевидно, всё происходящее казалось совершенно обыденным и нормальным. Он резко повёл плечом, и тем самым стряхнул руку Акутагавы с него, и пошатываясь, неровной походкой поплёлся к себе домой — на свалку.              Сделав пару неуверенных шагов, он всё же обернулся и через плечо бросил презрительный взгляд на смятённого и застывшего на месте Акутагаву:              — Всё, ты сделал своё дело, вешаю на тебя медаль. А теперь иди отсюда. Давай-давай, — сказал он недовольным тоном, не удостоив Акутагаву ни слова благодарности. Он даже не собирался скрывать тот факт, что просто использовал Акутагаву для того, чтобы досюда добраться.              Акутагава решил всё-таки послушаться Дазая, и уйти по-хорошему, а то он, как и любой ребёнок жестокого родителя, мгновенно почувствовал, что обстановка начала накаляться. И поэтому он решил не пытать удачу и убираться сразу же, лишь учуяв опасность.              Нерадушные слова Дазая окутали его душу разочарованием, и заставили пожалеть о том, что он вообще ради него так старался, ведь не получил от него никакой отдачи, — одни лишь насмешки и словесные удары.              Акутагава всё же сумел себя взять в руки, и, скрипя зубами, уважительно поклонился Дазаю. Он уже почти полностью развернулся и собирался пойти восвояси, как нечаянно краем глаза увидел то, что увидеть никак не ожидал.              Он узрел то, как маска на лице Дазая медленно спала и уступила место чему-то настоящему — непритворной боли и отчаянию. Уголки губ, которые минутой ранее были ехидно и глумливо приподняты, печально опустились вниз и обличили глубокое страдание.              Дазай стоял посреди огромных гор мусора совершенно потерянный, убитый горем и ничуть не понимающий, что ему дальше делать. От созерцания этой страшной картины у Акутагавы пробежал холод по всему телу, и ему стало так больно за Дазая, что ему захотелось как-то его утешить, подбодрить и высказать соболезнования, но Дазай уже ясно дал ему понять, что не нуждается в его поддержке, и поэтому он решил всё-таки послушать его и не лезть не в своё дело.              Но увидев в прежде безразличных глазах Дазая настоящую боль, Акутагава решил во что бы то ни стало стать тем, кто её развеет. Он поставил перед собой цель — стать для Дазая нужным и полезным, ненавязчиво его утешить и с помощью различных ухищрений рано или поздно вызволить Дазая из этого страшного места.              Он уверился в том, что если не сейчас, то позже он точно это сделает. Он думал, что у него ещё достаточно времени.              Вот только Акутагава не успеет его сам забрать отсюда, но пока что он об этом ещё не знал. Как и не знал о том, что его непрошеную помощь не оценят, и буквально через день его навсегда вычеркнут из своей жизни, как будто его никогда в ней и не было.              Акутагаве понадобятся долгие годы, чтобы прийти к пониманию, что ему никогда не удастся стать для Дазая даже заменой, и он навсегда для него останется ненужным и бесполезным, просто потому, что он был для него не тем, кто заставлял трепетать его сердце.