Алые тени на белом веере

***

Эта тропа, покрытая лишь тонким, обманчиво мягким слоем песка, была знакома Акире наизусть, до каждого камешка и изгиба. Проходя мимо низких деревянных заборов, свежеокрашенных яркой, кричащей краской (вероятно, чья-то очередная миссия ранга D для генинов), случайный прохожий никогда бы не подумал, что совсем рядом, за этими невинными штакетниками, когда-то произошло нечто, навсегда расколовшее историю деревни. Акира шла медленно. Песок неприятно, сухо шуршал под подошвами её открытых сандалий, поднимая мелкие облачка пыли, которые тут же оседали на лодыжках. Уроки в Академии наконец закончились, и теперь, под палящим зноем, дорога домой казалась бесконечной, тягучей, как расплавленный сахар. Где-то позади, с ритмичным, выверенным отставанием, шел Саске. Ровно в пяти шагах сзади и в двух слева. Акира уже много лет привыкла держаться правой стороны тропы, инстинктивно уступая центр дороге. Ей так было психологически комфортнее. Так же, как и Саске было удобно идти за её спиной, нарочито громко, почти агрессивно шаркая обувью по гравию. Этот звук был их негласным сигналом: я здесь. Я прикрываю. Он всегда был здесь. Поразительным, пугающим отличием этой улицы от других, пышных районов Конохи было полное, абсолютное отсутствие растительности. Ни низких кустов, ни высоких деревьев, дающих тень, ни даже пробивающейся сквозь камни упрямой травинки. Только песок. Блекло-желтый, словно выцветшая кость, под палящим солнцем, и темно-охристый, грязный после редких дождей. Он просто был — от начала тропы и до самых высоких защитных стен деревни. А ведь когда-то, всего пять лет назад, этот самый песок был пропитан алой, горячей кровью... Акира шла в звенящей тишине. Вдруг в соседнем, благополучном поместье резко, отрывисто залаяла собака. Саске тут же вздрогнул всем телом. Акира не оборачивалась, но всем своим существом знала: в этот момент его пальцы судорожно сжались в кармане штанов, обхватывая рукоять куная. Без этого холодного куска металла он не выходил из дома уже пять лет. Даже когда ходил в магазин за продуктами. Дойдя до знакомых до боли, высоких ворот, Акира толкнула тяжелую калитку. Тяжело вздохнув, она придержала лямку рюкзака и на долю секунды замедлилась у порога — интуитивное, выученное до автоматизма движение. Она давала брату время нагнать её, чтобы он не оказался лицом к лицу с захлопывающейся перед носом дверью, чтобы не чувствовать себя отвергнутым. Внутри было пусто. Конечно, пусто. Саске прошел следом, и за его спиной с тихим, но окончательным щелчком закрылся засов. Кроме них двоих здесь больше никого быть не могло. Территория поместья выглядела стерильно чистой, вылизанной, но от этого лишь более мертвой. Акира старательно, до изнеможения поддерживала порядок, но ощущение неполноценности никуда не исчезало. Будто из самой ткани реальности грубо вырезали огромный кусок. Одинокий декоративный пруд в углу тускло отражал небо, большая, утоптанная площадка для спаррингов зияла пустотой. Раньше здесь кипела жизнь: звон деревянных мечей, крики, смех, молодежь клана мерилась силами… Сейчас смотреть на это зияющее пространство дольше пяти минут становилось физически тошно. Жутко. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным невидимой печалью. Они вошли в главный дом. Заходить в остальные постройки, в крыло соклановцев, было свыше их сил. Эти комнаты стали запретной зоной, безмолвными могилами, к которым они боялись приближаться даже в мыслях. Акира сняла обувь, ступая босыми ногами на прохладный, отполированный временем пол из темного дуба. Саске молча последовал её примеру. Они разучились говорить. Даже в Академии, куда Акиру перевели на курс старше благодаря «выдающимся способностям» (на деле — изнурительным, до кровавых мозолей тренировкам вместе с братом), они общались абсолютным минимумом. Короткие, рубленые фразы. Молчание. Взгляды, говорящие больше слов. На кухне Акира открыла холодильник. Есть хотелось зверски, несмотря на сытный обед в столовой Академии. Солнце сегодня пекло нещадно, облаков не было ни единого, и жажда сушила горло, делая глотание болезненным. Она залпом выпила стакан ледяной воды и осмотрела содержимое холодильника. Скудновато. Но что есть, то есть. Со вчерашнего ужина осталось немного карри. Рис. Овощи. И данго — странная, нелепая покупка, которую Саске молча принес из магазина пару дней назад. Яркие шарики на палочке смотрелись здесь, в этом мрачном царстве, как чужеродный объект. Акира так и не спросила, зачем они ему, а он не объяснил. Она достала контейнер с карри, разделила порцию пополам и поставила греться. За это время Саске уже успел сесть за стол. Он раскрыл рюкзак, достал потертые свитки с новыми техниками и углубился в чтение. Он мог бы использовать Шаринган для мгновенного запоминания, но… Акира быстро, резко отогнала эту мысль. Слишком странно, слишком жутко было осознавать, что у её младшего брата уже пять лет есть эта проклятая сила, которой он пользовался только в крайних, критических случаях. Как будто он боялся, что если так сделает, то окончательно, бесповоротно превратится в того, кого видел в ту ночь. Когда карри было готово, Акира поставила тарелку на стол, аккуратно обходя разложенные свитки, стараясь не задеть их. Саске, не отрывая взгляда от текста, протянул руку, взял тарелку и придвинул к себе. Ни слова благодарности. Оно и не требовалось. Их благодарность выражалась в самом факте присутствия. В том, что они всё ещё здесь. Вместе. Дышат одним воздухом. Они ели молча. Тишина дома, когда рядом есть кто-то родной, не тяготила так сильно, как абсолютное одиночество. В своей комнате, одна, Акира часто включала старое радио на минимальную, еле слышную громкость — просто чтобы слышать чужие, далекие голоса и заглушить собственные мысли, эхом отдающиеся в гробовой, давящей тишине поместья Учиха.

***

Саске отодвинул пустую тарелку. Керамика с противным, режущим скрежетом проскользнула по деревянной поверхности стола. Акира невольно поморщилась, почувствовав, как по спине пробежали холодные мурашки от этого звука, похожего на визг. Он не стал убирать посуду. Вместо этого он медленно поднял глаза и посмотрел на неё. Не сквозь неё, как делал это последние пять лет, изучая пространство за её плечом, а прямо в глаза. Тяжелый, сверлящий, изучающий взгляд. — Завтра распределение, — сказал он. Голос был тихим, но в нём звенело напряжение натянутой до предела струны, готовой вот-вот лопнуть. — Я знаю, — вздохнула Акира, аккуратно откладывая палочки. Она выдержала его взгляд. Сверлить его ответно она могла сколько угодно, это была их молчаливая, выученная игра. — Мы можем оказаться в разных командах, — продолжил Саске, не отводя взгляда. Его зрачки сузились. — Да, — кивнула Акира, и внутри у неё всё болезненно сжалось. Эта мысль мучила её весь последний месяц, не давая спать. Если их разлучат, они будут видеться только дома. А можно ли назвать это пропитанное тишиной, пылью и памятью здание «домом»? Только вечерами, и то, если не будет миссий. Представив эту картину наяву, она тут же попыталась её отогнать, как надоедливую муху. Становилось тревожно, липко и страшно от одной мысли, что обстоятельства могут вырвать у неё единственное, что осталось. Единственный якорь в этом безумном мире. — Что ты хочешь сказать, Саске? — спросила она, хотя уже знала ответ. Сердце начало биться чуть быстрее. — То, что нас могут убить на миссиях. Или ранить. Или может произойти что угодно, — фыркнул он, и в этом фырканье не было насмешки, только горькая, холодная, леденящая констатация факта. Если он говорил таким тоном, значит, обдумывал это долго, тщательно, прокручивая в голове сотни сценариев. Он сделал паузу, и воздух на кухне словно стал гуще, тяжелее для дыхания. — А я хочу знать правду. Про ту ночь. Он произнес это тише, но с такой непоколебимой твердостью, будто заучивал эту фразу перед зеркалом сотни раз, репетируя этот момент. У Акиры участился пульс, начавший глухо, ритмично барабанить по ушам, как боевой барабан перед атакой. Желудок предательски сжался, подкатив резкая, жгучая тошнота, но она железной волей подавила позыв, заставив себя дышать ровно. Она перевела взгляд на руки брата. Он уже спрятал их в карманы, но она успела заметить, как мелко, почти незаметно, как листья на ветру, дрожат его пальцы. — Я… мало что помню, — выдохнула Акира, откидываясь на спинку стула. Она врала. — Ты помнишь хоть что-то, — парировал Саске. В его голосе не было злости, только усталая, бездонная, выжженная пустота. — В отличие от меня. Мой разум стер всё, что мог, чтобы защитить меня. Оставил только боль. Акира медленно, до побеления костяшек, сжала кулак под столом и выдохнула, выпуская из легких весь воздух. Сопротивляться больше было бессмысленно. — Я проснулась ночью, — начала она, тараторя, боясь, что если остановится хотя бы на секунду, то не сможет продолжить, и слова застрянут в горле навсегда. — От звука… как я позже поняла, это было падение тяжелого тела. Было темно. И светила луна. Я захотела выпить воды, встала и приоткрыла дверь. И… в нос ударил запах. Металлический, густой, приторный запах крови. Меня это напрягло, разум отказывался верить, искал оправдания. «Может, это просто игра света?» — подумала я в панике. «Может, мне снится?» Она сделала паузу, чувствуя, как пересыхает во рту, словно она действительно пробежала километр под солнцем. — А потом из комнаты родителей вышел Итачи. Имя брата прозвучало в тишине кухни как проклятие, как разбитое стекло. Акира сделала паузу, яростно моргая, борясь с подступающими, жгучими слезами. — У него была катана. И форма Анбу в темных, расплывчатых пятнах. Я до сих пор не знаю, что это было. Кровь или… или просто грязь. Хотела бы я верить, что это грязь, — она дрожащей, непослушной рукой взяла стакан с водой и сделала маленький, обжигающе холодный глоток. Жидкость обожгла разгоряченное горло, на секунду помогая зацепиться за реальность, за настоящее время. — Он увидел меня. Акира закрыла глаза, и кухня исчезла. Вновь возникла та картина. — Он приставил указательный палец к губам. Я прочитала по его лицу, по его глазам: «Спи». Я закрыла дверь. И была в ужасе. Мне так страшно не было никогда в жизни, ни до, ни после. — Она сделала ещё один глоток, но вода уже не помогала, она казалась безвкусной. — Через пару часов, когда наступила гробовая, звенящая тишина, я зашла в комнату к родителям. Они… они уже были мертвы. Горло Акиры спазмировало. Она судорожно сглотнула, цепляясь за холодный стакан как за спасательный круг, чтобы не провалиться обратно в тот липкий, темный кошмар. — Я попыталась закричать, но голос просто пропал. Абсолютно. Я потеряла сознание, а очнулась только на рассвете, когда стало холодно. Подумала о… об остальных, и о тебе. — её голос сорвался на хриплый шепот. — Я пошла дальше. Одни трупы. Я бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пока не выбежала к воротам. Там лежал ты. Без сознания. Я проверила пульс… и тоже отключилась. Она замолчала, не в силах вымолвить ни слова больше, и подняла на брата глаза, полные немой мольбы: Пожалуйста, не спрашивай больше об этом. Хватит. Саске не шелохнулся. Он сидел абсолютно неподвижно, словно высеченный из холодного камня. Единственным признаком жизни была тонкая жилка, бешено пульсирующая на его виске. Он не прерывал её ни разу. Он впитывал каждое слово, каждую деталь, как сухая губка впитывает яд. Когда Акира упомянула жест Итачи («Спи»), что-то дрогнуло в глубине его темных глаз. На долю секунды Акире показалось, что в его зрачках вспыхнул алый, кровавый отблеск Шарингана, но Саске тут же моргнул, насильно, с видимым усилием подавляя пробуждающуюся силу. Он ненавидел этот додзюцу. Ненавидел то, что он делал с его разумом, то, чем он был. — Он сказал тебе «спи», — повторил Саске. Его голос стал пугающе ровным, лишенным любых эмоций, гладким, как лезвие. Слишком ровным. — Но мне он устроил ад на семьдесят два часа. Он медленно вытащил руки из карманов. Они больше не дрожали. Теперь они были сжаты в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы глубоких, кровоточащих царапин, но он, казалось, даже не замечал этой физической боли. Она была ничтожна по сравнению с той, что внутри. — Почему он пощадил тебя? — спросил Саске, и в этом вопросе наконец прорвалась та самая, долго сдерживаемая трещина. Не гнев. Не жажда мести. А детское, растерянное, беспомощное отчаяние. — Почему он оставил тебя в сознании, чтобы ты всё это видела, а мой разум сломал вдребезги? Я был слабее? Или он считал, что ты справишься лучше? Акира открыла рот, чтобы ответить, чтобы утешить его, но слов не было. Она не знала. Никто не знал. И, возможно, знание не принесло бы облегчения. Саске резко встал. Стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену и оставив на обоях вмятину. — Я пойду тренироваться, — бросил он, не глядя на неё, направляясь к выходу. — Саске, сейчас ночь! — попыталась остановить его Акира, вскакивая со своего места. Её голос прозвучал жалко и тонко. — Мне всё равно, — оборвал он её, не сбавляя шага. На пороге он на мгновение замер, не оборачиваясь, его силуэт был напряжен, как струна. — Спасибо, что рассказала. Теперь я хотя бы знаю, с чем имею дело. Дверь хлопнула, оставив Акиру одну в звенящей, давящей, невыносимой тишине кухни. Перед ней стояла остывшая чашка воды и пустая тарелка брата. И тяжелое, липкое осознание того, что правда не принесла облегчения. Она лишь открыла ящик Пандоры, и теперь пути назад не было.