Фарфоровый король.

Испокон веков люди слагают легенды о судьбе северного государства. Говорят, расположилось оно посреди не тающих льдов, где правят бессмертные Боги. Навеки упрятаны среди заснеженных гор снега не знали пощады, неустанно воюя друг с другом. Тысячелетиями теряя свою силу, став подобием серых теней, увидели они воина в синей кольчуге. Человек, провозгласивший себя королем, руки умыл в Божьей крови. То королевство стоит на костях, а крики безумных играют мелодией в замке и люди о помощи там голосом жалобным молвят. Королевство то — страшная участь народа, а самопровозглашенный правитель — их личный палач в ледяном заточении. В небесной мгле не встать, чтоб те врата из тьмы закрыть. Но и сумрака жестокий свет не победить, когда топор людской в чертогах ледяных расколет мир на два куска, а после вдруг прольет на душу тихий свет ночного торжества. Склонились Боги, духи и обернувшись вечными хранителями сердца, стали слугами тирана. Непослушный ветер вихрем проносится по улицам, завывая, словно голоса страдающих ангелов — и, вторя их стонам, колокола отбивают о начале нового века. Каденция: семь нот — по числу дней первого года от сотворения мира, который будет разрушен, потому что коронованный после захода солнца король надевает чужую корону. Золотой металл короны встречает полночь, рассыпаясь искрами в приглушенном зале. Тень короля тянется по дорожке и ложится на лица придворных, погружая в безмолвную бледность. В эпоху мгновений, корона становится символом вечности, а король — властелином этого времени. Легкое прикосновение размывает тысячи судеб, переплетая в одну. Юнги тяжелыми шагами давит символы власти на расшитом ковре. Его походка носит оттенок грозы, и вековые стены замка шепчутся под весом его присутствия. Масляные лампы выхватывают из темноты золоченые шлемы, пышные платья и фраки. Юнги приближается к трону, останавливается в нескольких метрах и замирает. Робеющий жест: он кладет руку на сердце и клянется, что душа его и тело теперь принадлежат Зиме, а Весна в его королевстве никогда не наступит. Не растопит она громады снежных гор и не станет его королевство мишенью для солнца. Не пройдут корабли по замерзшим морям и не растопят холодные земли сердец. Мастера коронации с ловкостью артистов творят: аккуратно поднимают венец короля, держат его на уровне глаз. Последний поклон — и на серебряные волосы ложится сверкающая корона, и монотонный голос чтеца напевает о власти. Неприступная крепость, которая окружена со всех сторон тройным кольцом высочайших стен, чьи вершины не обхватит даже порывистый ветер. Твердыня, похожая на белую цитадель, обитель павших Богов, стала заточением для одного единственного коронованного. Юнги тащит за собой подол длинного шлейфа белого атласа, и оступаясь через ступень, опирается о холодные стены. Он слышит, как стучит его сердце, как оно, подобно бездонной чаше, наполняется отчаянием до краев и трещит, разливается за края, всхлипывая каждым куском и, наконец, выливаясь наружу прощальной каплей — могучим речным водопадом. Он блуждает в коридорах того, что ему не принадлежит, но и не может быть чужим. Безумие, про которое никто никогда не узнает, отпечатывается в грудной клетке, колотой, резаной, кровоточащей не для телесных страданий, но для душевных. Оно ведет его к тому, кто собственными руками выжег на теле печать Короля. Юнги срывается на бег, прячется в тенях предательских стен, и укрываясь в длинных коридорах, сбегает во тьму, размазывая собственную тень. Хрупкая надежда, что расстояние между преследуемым и преследователем сокращается, разбивается. Рассеивается в ту же секунду, когда он видит приставленного к двери гвардейца. Он нервным движением, подобно зверю, на которого накинули толстую цепь, озирается. Смотрит по сторонам, понимая, что отсюда он убегал. Оглядывается назад и слышит, как развалины смеются. Видит, как мгла, обещающая его укрыть, ползет выше, и покорно прижимаясь к стене, блекнет. Чувствует, как собственная тень падает перед ним и безмолвно принимает себя. Юнги отступает, делает два шага назад и молчит. Пеплом бы да по воздуху. Истереться бы да в снег над землею. — Ваше Величество, — стальной голос, что отдает металлическим звоном, и приглашающий жест в сторону массивной двери, за которой его уже ждут. — Открывай, — шепотом, почти безмолвно. Неразбериха и непонятно вокруг или собственных мыслях. Горькая обида, оседающая на дне души, неприятно размазывает едва собранное воедино сознание. Отчетливый звук каблуков, который долетает до собственных ушей, и пестрящий в глазах отлив белого одеяния напоминает Юнги, что тот еще жив. Он каждую ночь умирал, но с рассветом, воскресая, приближал неизбежное. Стеклянные заледеневшие глаза последний раз обращаются к потолку и Юнги заученным оттренированным движением встает на колено, склоняя макушку. И если тяжесть этого мира соизмерима, то вес ей — хрустальная корона на его голове. Чонгук смотрит исподлобья длинных ресниц и царапает рукоять холодного трона. Накрывает полностью, отбивает знакомый им двоим ритм и жадно воздух глотает. Чонгука топит жар собственных чувств и нестерпимое, почти молящее желание сорваться на крик. Душераздирающий вопль восторга и перед глазами его личное, им сотворенное. Кругом предательство, а Чонгук — главный предатель их с Юнги чувств. Чистое, неподдельное восхищение от мыслей, что могущество, покорно покоящееся в его ногах, по осколкам собрал. Из подтающего пластелина слепил. Из лучших тканей его сшил. Тишина, повисшая в воздухе, и осколки нахлынувших воспоминаний, пульсирующие где-то внутри, под ребрами. — Смотри в глаза, — тяжелая, ломающая не только кости, но и душу хватка. И Юнги смотрит. Подрагивающими движениями растирает горячие слезы, что смывают некогда сильных воинов, силы духа и воли, которых ему не удалось спасти. Чонгук впивается взглядом, и упиваясь его излюбленным — соленым, уже представляет, как разбивает светловолосого мальчишку. В десятый, сотый, тысячный раз вынуждает его пазлом рассыпаться и неумелыми движениями собирать. Каждый раз новое, каждый раз до ужаса притягательно манящее. Последнее желание, последний звук — и Чонгук, на спинку трона откидываясь, прикрывает тяжелые веки. Вспоминает, как впервые увидел его, как нарек его своим смыслом и возвел в его честь сотни храмов. Вспоминает, как решил связать свою судьбу с его: Бледная словно снег кожа, отливающая перламутром. Искусанные от вечных терзаний губы и разбитые коленки, на которых виднеются распухшие красные пятна от соли. Хрупкий настолько, что легким движением руки можно сломать. Раздавить надвое. Больше, хочется намного больше. Прикоснуться, попробовать, проверить. Спесь, что выдает каждое движение. Ровная, словно заточенная осанка и гордо вздернутый подбородок. Без сомнений, будущий король, нынешний наследник станет его пленником. Узником чужих грязных чувств. — Пифия, — слетает с губ, и Чонгук ловит пронзительный взгляд синих глаз. В них плещется море, сиреневое, закатное. Необъяснимое чувство: желание подчиниться, повиноваться властному знаку синей глазницы. Приветственный поклон, выбивший из равновесия, когда чужая рука, сдавливающая плечо, вынуждает кланяться ниже. Демонстрация власти, где сын канцлера, впервые склонивший голову, проигрывает. Отступает на шаг, чтобы сделать оставшиеся девяносто девять. Оставить следы размазанных кровоподтеков на худом теле, выбить годы трепетного отношения, склонить, сломить и вырвать с корнем привычку смотреть на него сверху вниз. Подчинить, привязать, запереть. Чонгук клянется, что возникшее из ниоткуда нечто обязательно воплотит и сотым, решающим отрежет руку старого отца, что, распинаясь в поклонах, касается. Юнги молчит, давится. Запинается об собственное колкое и до десяти отсчитывая, успокаивает дрожь в теле. Неизмеримое желание рыдать глушит затесавшийся внутри страх. Душит. Надтреснутые слезы остаются на ресницах, затуманивая взор. Изуродованная душа, от которой осталась лишь зола, даже не тлеет. Буйный огонь, превратившийся в угли, замер. Кусок черного остывшего пепла стал непригоден. Туманная пелена, застывшая перед глазами, не отступает, укрывает в закромах, сокрытых от людских глаз. Прячет в зарослях среди трав и цветов, за частоколом стволов, что сходятся с материком в теснине горной. и Король предает. Босыми израненными ногами пробирается через сугробы, спешит по обледеневшим мостовым в обитель садов и июньского солнца. Но Чонгук, с головой нырнувший в шторм, всплывает. Хватается взглядом за Юнги, как за последнюю спасательную шлюпку, и зовет. Напоминает. Развеивает и рисует, что если тот укроется в чаще, то он сожжет лес. Если он пойдет через воду, то он отравит ее, до истоков иссушит. Обрежет, растопчет посевы, вырвет с корнем деревья и пойдет войной на живое. Место Юнги среди льдов, где правят бессмертные Боги. Участь его — быть навеки упрятанным в громадах заснеженных гор и оставаться в телесном обличье рядом с палачом, занесшим меч над его головой. Чонгук слышит, отзывается на болезненный вздох. Приглашает ближе, разрешает ему встать. Король подходит вплотную и обессиленное тело, собравшееся принять выжженную в памяти позу, ловят чужие руки. Останавливают властным знаком вливая в душу море забвения. — Ваше Величество, — Чонгук усмехается и встает с железного трона. Безмолвная просьба. Нет, приказ, и Юнги меняется местами. Он садится на трон и изящным движением кисти показывает результат долгих лет страданий, повторяя некогда заученные пассы. Точность движений, последовательность и натянутая уверенность, что введет в заблуждение даже самого искусного зрителя, того, кто оценивающим взглядом смотрит, подмечает про себя правильность ритма. Сценические жесты сотрясают, вынуждают проникнуться. И Чонгука ведет. Он располагается между чужих ног, ладонями очерчивая знакомые изгибы, неспеша, с исключительным наслаждением растягивает момент и чувствует себя творцом, лелея в руках ограненный им самородок, что ценность имеет выше собственной жизни. Цепляя мысль, прислоняется щекой к внутренней стороне бедра, скользя ладонями до колен. Свою преданность и обожание выражает в каждом касании, как умеет, и медленно подтягивает под коленями к себе ближе, слушая чужое сорванное дыхание, которое не со звуком сравнимо, а с целым искусством. Носом проводит по длине голени, бережно за щиколотку берет, закидывая на плечо, и, найдя оголенный участок, оставляет поцелуй на лодыжки. — Ваше Величество, Вам понравился мой подарок? Руки, причинившие столько боли, касаются. Прикосновения, дарующие спасение и погибель одновременно, требуют неизменности: выражение сломленных от страха бровей, сбитого дыхания и дрожи. Любовь и ненависть зеркальны: Чонгук такого Юнги любит до ужаса, до надрывов, до беспамятных лихорадок, а Его Величество такого себя ненавидит, презирает и страшится. И там, где Чонгук своим всемогуществом упивается, Юнги растворяется между молитвами и покаянием, между вымыслом и реальностью. В глазах его Господа — величие, а в собственных — мука. — Я буду стараться, — бесформенное обещание, расплескавшееся в подобие звука роняет, и содрогается. Фальшивая решимость, сорвавшись с уст, разбивает кукольный театр. Актер ошибся, а постановщик оплошностей не прощает. Занавес падает и небольшой проблеск света очерчивает мрачные своды на чужом лице. Расплывчатый контур, гипсовый лик с грубым рельефом острых стянутых скул. — Стараться? Чонгук расслышал, не упустил ехидного движения бледных губ. Привратно счел с них, как пленник решил, что терновый венец — не погибель его, а спасение. Увидел, как обманчивая тень навеса облачила Юнги в золотые доспехи, как ореол власти и силы отрек его от бессилия. Свидетельство чужого наваждения разливается в отчаяние, предсмертный крик и оседает болью в горле, когда канцлер нервным движением останавливает попытку объясниться и срывается, желая показать, какой из образов Юнги подлинный. Мгновенно, без всякой своей воли король вглядывается в медленно поднимающую фигуру и молитву, словно мантру повторяя, успокаивает сердце. Тело помнит, знает, что за тишиной — наказание, за наказанием — повторение, за повторением — заточение. За пальцами тянется длинный след чужой вольности, но Чонгук не трогает. Не касается. Обходит по правое плечо, и возвышаясь над троном, сливается с тенью своего короля. Юнги не дышит, сидит, придавленный свои настоящим — пустым; Эта пустота становится его свободой, единственным основанием бытия, сводом, на котором стоит. — Стража, — ясный приказ, отчетливый голос Канцлера. Реальность, где его не перебивают, а безропотно подчиняются, доказывают вошедшие гвардейцы в тяжелых массивах серебра. Они склоняются в надлежащем, закрепленным им лично порядке и ждут. — Старайся, — Канцлер к Королю обращается, а тот взглядом на периферии зрения металлический отлив кинжала улавливая, чувствует, как лезвие, под челюстью пропадая, давит на Адамово яблоко. — Кого выберут те, ради кого ты собрался стараться, — острие обжигает, оставляет на коже линию жизни и смерти, а Чонгук цепляет первые алые капли и видит, как те размазываются на белых одеяниях. — Приказывай. Нестерпимое желание, чтобы миг, тянувшийся годами, вошел глубоко до трахеи, пустил кровь и выбил кислород. Неизбежность сражает лучше самого страшного оружия. Оборвать нить жизни, что привязала к нему — неизбежному. Девять кругов ада, а десятый — как состояние души и тела. Ему уготованный, единственный, его власти подчинявшийся. — Спасай — брошенное в никуда, как себе или как к Богу. Разбивающиеся эхом о величественные колонны тронного зала, ветром проходящее по изящным витражам, не то слово, не то тишина. Гвардейцы, по образу глухих, не дрогнув, не поднявши головы, сжимают рукоять меча. Немым движением равнодушия показывают, что ждут слово не Его Величества, а своего Господина. — Приказывай, — обращается еще раз. — Два шага назад, — вымученно тихо. И Чонгук, кончиками пальцев смазывая кровь, отступает. Прячет в длинном рукаве кинжал, покорно выдерживая дистанцию двух шагов. Засвидетельствовал, что Юнги — Его Величество, не Ваше. Доказал, что Юнги — Его Повелитель, не мира. Показал, что он единственный его приказам внемлет.