Миссис Малфой по-маггловски

— Мама, а кто такая избалованная девочка? Гермиона стояла позади дочери, сжимая в одной руке расчёску, а в другой — прядь густых, платиновых волос, которые никак не желали распутываться. Она вздохнула — тем самым особенным, материнским вздохом, в котором смешались любовь, усталость и бесконечное терпение, — и, не прекращая своего занятия, ответила: — Это ты, Ари. — Почему я? — возмутилась девочка, разворачиваясь на пуфике и глядя на мать огромными, серыми, точь-в-точь как у отца, глазами. — И, мама, я Ариадна Малфой, а не Ари. Сколько раз тебе говорить? Гермиона подавила улыбку. Семь лет. Всего семь лет — а характер уже был малфоевским до мозга костей. Упрямство, гордость, чувство собственного достоинства и эта непередаваемая, аристократическая манера насупаться, которая делала её удивительно похожей на Драко в те моменты, когда он бывал чем-то недоволен. — Прости, Ариадна, — произнесла Гермиона с показной серьёзностью. — Я исправлюсь. В комнату вбежала Миппи — запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с ворохом платьев в руках. За те годы, что прошли после снятия проклятия, старая эльфийка словно помолодела: её глаза сияли, движения стали быстрее, а на сморщенном лице почти всегда играла улыбка. Она боготворила маленькую хозяйку с той же беззаветной преданностью, с какой когда-то служила Нарциссе, а потом — Драко. — Может, розовое? — спросила она, поднимая одно из платьев — воздушное, с рюшами и бантами, которое, казалось, было соткано из сахарной ваты и утренних грёз. Ариадна смерила платье таким взглядом, что Миппи едва не выронила его из лапок. Этот взгляд был до боли знаком Гермионе — точно так же Драко смотрел на некачественные инвестиционные проекты. — Миппи, — произнесла девочка с ледяным достоинством, — розовое? Нет. Я хочу чёрное. — Кто носит чёрное на день рождения, Ари? — прошипела Гермиона, чувствуя, что ещё немного — и она начнёт смеяться. — Хорошо, давай чёрное. Я принесу, — раздался от двери мелодичный голос Нарциссы. Бабушка, величественная и безупречная, как всегда, стояла на пороге и улыбалась — той самой, редкой, тёплой улыбкой, которую она приберегала только для своей внучки. За эти годы Нарцисса расцвела. Она больше не была той бледной, измученной женщиной, что годами жила в страхе и холоде Малфой-мэнора. Она стала бабушкой — любящей, балующей, готовой достать с небес луну, если Ариадна этого захочет. — Вот поэтому ты и есть избалованная девочка, — резюмировала Гермиона. Ариадна улыбнулась — широко, открыто, той самой улыбкой, которая делала её похожей уже не на Драко, а на мать. — Мама, а семь лет — это рано для любви? Гермиона замерла с расчёской в руке. Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела. — Ну да, Ари, это рано, — произнесла она осторожно, чувствуя, что ступает на минное поле. — Но что делать, если я уже влюбилась? В комнате повисла тишина — та самая, звенящая, какая бывает за мгновение до катастрофы. И в этой тишине раздался шорох. С дальнего конца комнаты, с дивана, где он, оказывается, дремал всё это время, приподнялся Драко. Его волосы были растрёпаны, глаза — ещё затуманены сном, но взгляд был уже острым, цепким, смертельно опасным. — Что? — произнёс он низким, угрожающе-спокойным голосом. — И в кого, позволь узнать, ты влюбилась? — спросил он, и в его тоне прозвучал тот самый, хорошо знакомый Гермионе металл. Ариадна, ничуть не смутившись, посмотрела на отца и ответила — серьёзно, как о решённом деле: — В Джеймса Поттера. Но я ещё не решила, папа. Может быть, это будет и не он. Я подумаю. Драко сидел неподвижно. Абсолютно, совершенно, смертельно неподвижно. Его лицо не выражало ничего — и одновременно всё. Гермиона, прекрасно знавшая этот взгляд, подавила смех и подошла к мужу. Она мягко опустилась на его колени, обвила руками его шею и посмотрела в эти серые, застывшие от ужаса глаза. — Боже, Драко, — прошептала она ему на ухо, всё ещё улыбаясь, — ей семь лет. Всего семь. Она ещё влюбится не в одного мальчика. А потом ещё в нескольких. А потом... Слова не утешили его. Совершенно. — Ну всё, — объявила Нарцисса, беря внучку за руку. — Бабушка отведёт тебя на праздник. А мама с папой потом заберут тебя. Хорошо, моя дорогая? — Стой! — резко произнёс Драко, и все замерли. Он встал, подошёл к дочери и достал из кармана маленький, изящный кулон — серебряную цепочку с крошечным, переливающимся камнем. Ариадна надула губы, точь-в-точь как делала всегда, когда была чем-то недовольна. — Опять ты будешь следить за мной, папа, — пробормотала она. — Нет, — ответил он серьёзно, присаживаясь перед ней на корточки и застёгивая цепочку на её тонкой шейке. — Это просто кулон. На удачу. Он взял её маленькую ручку и поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Я не такая дурочка, папа, — заявила Ариадна, закатывая глаза с тем самым выражением, которое делало её копией матери. Драко улыбнулся — той самой, редкой, настоящей улыбкой, которую он приберегал только для них троих. — О, Ари, — произнёс он, — ты умнее нас всех. Вместе взятых. Нарцисса подмигнула сыну, взяла внучку за руку, и через мгновение они аппарировали — оставив за собой только лёгкий шлейф магии и аромат бабушкиных духов. Гермиона и Драко остались вдвоём. Впервые за этот суматошный день. --- Через час они сидели в знакомых креслах, в знакомом кабинете с видом на лондонский сквер, и Элизабет смотрела на них с выражением лица, в котором удивление мешалось с профессиональным интересом. Она слегка постарела за эти годы — в волосах прибавилось серебра, а на столе, рядом с блокнотом, стояла фотография внуков, — но её глаза были всё такими же внимательными, всё такими же тёплыми. — Итак, — произнесла она, беря в руки блокнот, — какую тему сегодня обсудим? Драко устало откинулся на спинку кресла, потёр переносицу и выдохнул — так, словно нёс на плечах груз всех семи лет отцовства: — О да, Элизабет. Расскажите мне, как пережить слова дочери о том, что она в кого-то влюбилась. Элизабет приподняла бровь и перевела взгляд на Гермиону. Та сидела, прикусив губу, и в её глазах плясали те самые искорки, которые психолог помнила ещё с их первых сеансов. — И в кого же? — спросила Элизабет, уже предчувствуя ответ. Драко поднял на неё глаза, полные трагической обречённости: — В Джеймса Поттера. Элизабет моргнула. Потом ещё раз. А потом — впервые за всю свою многолетнюю практику — отложила блокнот в сторону, сняла очки и рассмеялась. Искренне, легко, не сдерживаясь. — Что ж, мистер Малфой, — произнесла она, всё ещё улыбаясь, — боюсь, это неизлечимо. Но, кажется, вы справитесь. Вы уже справились с куда более сложными вещами. Драко перевёл взгляд на жену. Гермиона смотрела на него — всё с той же улыбкой, всё с тем же огнём в карих глазах, всё с той же любовью, что горела между ними все эти годы. — Знаешь, Грейнджер, — произнёс он тихо, — я ни о чём не жалею. — Малфой, — поправила она. — Малфой, — согласился он. И взял её за руку.