Миссис Малфой по-маггловски

Гермиона встала с постели — медленно, осторожно, словно пробуя собственное тело на прочность после долгих дней, проведённых в горизонтальном положении. Ей было значительно лучше. Успокаивающие зелья Джинни, крепкий сон и вынужденное безделье сделали своё дело: тёмные круги под глазами почти исчезли, щёки чуть порозовели, а в груди больше не было того удушающего, парализующего холода. Вместо него появилось что-то новое. Что-то горячее. Что-то, что начиналось где-то глубоко в солнечном сплетении и медленно, но верно поднималось вверх, разливаясь по венам жаром. Она подумала об отчётах. О горе пергаментов, которые наверняка скопились на её столе за эти две недели отсутствия. О сотрудниках, которые, вероятно, уже начали паниковать. О Кингсли, который, без сомнения, ждал объяснений. Ей нужно было в Министерство. Срочно. Немедленно. Страдание и вина — те самые чувства, что душили её все эти дни, не давая дышать, не давая есть, не давая спать, — сменились новой стадией. Стадией гнева. Чистого, незамутнённого, гриффиндорского гнева, который горел в её груди, точно факел. Как он посмел? Как он посмел просто уйти, не дав ей сказать ни слова? Как он посмел решать за неё, за них, за их будущее? Хочет расставания — он получит его. Она запомнит этот огонь до конца жизни. И он запомнит. Она решила, что первым делом, как только переступит порог Министерства, найдёт Драко Малфоя и выскажет ему всё, что о нём думает. Прямо в Атриуме. Прямо на главной площади. При всех. Пусть все эти сплетники, все эти высокомерные чистокровные, все эти ведьмы, что мечтали стать миссис Малфой, увидят и услышат. Пусть знают, что Гермиона Грейнджер не сломлена. Что она не жертва. Что это она бросает его, а не наоборот. С этой мыслью она оделась — быстро, решительно, без обычных утренних колебаний перед шкафом, — и тихо спустилась по лестнице дома Поттеров. Старые половицы поскрипывали под её шагами, и она старалась ступать как можно тише, чтобы не разбудить хозяев. Был ранний час — солнце только начинало пробиваться сквозь занавески, окрашивая стены в мягкий, золотистый свет. Она уже почти спустилась, когда услышала голоса. Гермиона замерла на середине лестницы, инстинктивно прижавшись к стене. Голоса доносились из кухни — тихие, напряжённые, явно не предназначенные для посторонних ушей. Гарри и Джинни. Они говорили о чём-то важном. О чём-то, что заставило сердце Гермионы замереть, а потом забиться с удвоенной силой. — Гарри, нужно всё взвесить, — говорила Джинни, и в её голосе звучала тревога. — Мы не знаем, Гермиона это или нет. Понимаешь? Не знаем наверняка. — Ну а что ещё, Джинни? — отвечал Гарри, и в его тоне слышалось упрямство, которое Гермиона знала слишком хорошо. — Кто ещё это может быть? Сильная ведьма, сильнее любого рода — это она. Больше некому. — Мы не можем быть уверены, Гарри. Здесь нельзя ошибаться. Если это проклятие на род Малфоев, и в пророчестве говорится об истинной волшебнице, нужно быть уверенным на миллион процентов. Или он умрёт, Гарри. И Гермиона тоже. У Гермионы похолодели пальцы. Она вцепилась в перила, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. Проклятие. Род Малфоев. Истинная волшебница. Он умрёт. Эти слова проносились в её голове, точно ледяные иглы, впиваясь в сознание. — Что говорится в проклятии? — продолжала Джинни. — Что если Драко не женится на чистокровной волшебнице до тридцати, он умрёт? Так, может, какая-то чистокровная волшебница и снимет это проклятие? Может, это не обязательно Гермиона? Я боюсь, Гарри. Нужно поговорить с Драко. Выяснить, что он знает. Гарри молчал. Гермиона не видела его лица, но она чувствовала это молчание — тяжёлое, наполненное сомнениями и страхом. А потом он произнёс — тихо, но отчётливо: — Ты слышишь меня, Поттер? — Да, Джинни, — ответил он. — И не только я. Джинни резко обернулась. На пороге кухни стояла Гермиона. Её лицо было бледным, но глаза — глаза горели. Не тем гневным, гриффиндорским огнём, что бушевал в ней всего несколько минут назад, а чем-то иным. Чем-то тёмным. Чем-то опасным. Чёрные, расширенные зрачки делали их похожими на два бездонных колодца, в которых кипела едва сдерживаемая ярость. Она стояла, выпрямившись во весь рост, вцепившись одной рукой в дверной косяк, и смотрела на них так, что даже Гарри, прошедший войну и видевший Волан-де-Морта лицом к лицу, почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Если вы сейчас же, — произнесла Гермиона, и её голос, тихий и ледяной, разрезал воздух, точно лезвие, — не расскажете мне обо всём... если вы не скажете мне правду, всю правду, сию же секунду... — она сделала паузу, и в этой паузе было больше угрозы, чем в любом заклинании, — я тогда сама выбью из вас эту информацию. Из обоих. Начинайте. Сейчас.