Клетка с видом на сад

Пожар родился из пьяного бессилия. Чарльз напился той ночью, как никогда. Он метался по опустевшему, гулкому дому, кричал на портреты предков, бил кулаком о стол. Он винил себя за слабость. За то, что позволил ей вырваться из-под контроля. За то, что не сжёг этого оборотня на костре при первой возможности. В какой-то момент он замер перед портретом матери. Аделаида смотрела на него с холста — спокойная, чуть печальная. «Ты хотела, чтобы я её защищал, — прошептал Чарльз, глядя в её глаза. — Я защищал. А она… она выбрала зверя. Ты видишь? Она выбрала его, а не меня». В его голосе не было злобы. Была только бесконечная, ледяная пустота. Он отвернулся от портрета и больше никогда к нему не возвращался. Эта ночь стала последней, когда он вообще смотрел на лицо матери. В пьяном угаре он опрокинул канделябр в библиотеке среди разбросанных книг и бумаг. Сухой пергамент, старые фолианты, вощёное дерево полок — всё это вспыхнуло с ужасающей, хищной скоростью.

***

Элайджа, спавший чутким, тревожным сном у её кровати, проснулся от запаха дыма. Подняв голову, посмотрел в её сторону. Она уже не спала — стояла у окна и глядела на первые языки пламени, лизавшие тьму у флигеля библиотеки. — Эвелин! — его голос был хриплым от дыма. Она обернулась. В её глазах не было паники. Была ясность. Ясность конца. — Он там? — тихо спросила она о брате. — Не важно. Надо бежать. Сейчас. Он не стал спрашивать разрешения. Он схватил её на руки — легко, как перо, всей своей звериной силой, которую больше не нужно было скрывать. Она обвила его шею, прижалась лицом к плечу, вдыхая знакомый запах кожи, дыма и силы. Он вынес её по чёрной, заполняющейся ядовитым дымом лестнице не вниз, к главному выходу, где уже слышался треск балок, а в сторону конюшни, через служебный ход. Астра, её кобыла, уже била копытом, чуя беду. Элайджа вскинул Эвелин в седло, сам вскочил сзади, одной мощной рукой прижимая её к себе, другой хватая поводья. — Держись, — только и сказал он. И они умчались. Астра, будто понимая всё, рванула с места карьером, несясь прочь от горящего кошмара их прошлой жизни. Эвелин оглянулась лишь раз. Темнолесье пылало. Огненный столб бил в чёрное небо, отражаясь в ледяной глади озера. Это был погребальный костёр её старой жизни — жизни леди Эвелин Темнолесье. Её история горела. И вместе с ней горело всё, что было до.

***

Где-то там, в обломках здания и пылающих комнатах, лежал Чарльз. Он умирал и даже не пытался спастись. — Спаси её, Элайджа… спаси, — словно в бреду шептал Чарльз, лёжа в горящих обломках. Он просил прощения у всех, кого знал. У матери с отцом. У слуг, что у него были. У Бога. Даже у своего раба Элайджи. Но самое главное… он просил прощения у неё. — Прости меня, Эвелин… За всё прости, — его шёпот поглощал треск костра. И в этом шёпоте, в этом последнем, запоздалом раскаянии не было ничего, кроме пустоты. Он умер так же, как жил — один. Окружённый огнём, который сам и создал. Огонь не спрашивал прощения. Он просто сжирал.

***

Эвелин повернулась лицом вперёд, к тёмному лесу, к неизвестности, и сильнее прижалась к груди человека-зверя, который был её тюремщиком, защитником, учителем, свидетелем её стыда и теперь — единственным якорем в этом новом, страшном и свободном мире. Его руки держали её крепко. Его дыхание было у неё над головой. А за спиной оставалось только пламя. И в этом пламени сгорели контракт, долг, брат — и всё, что мешало им быть просто Эвелин и Элайджей. Двое беглецов под звёздным небом, с которого теперь — как и с шерсти Астры — не сводила с них глаз холодная, бесстрастная Астра: звезда, давшая имя кобыле и ставшая теперь их единственным путеводным знаком.