7 минут рая

Вечеринка у Ильи Эксайла была в самом разгаре. К десяти вечера это был уже не просто сбор друзей, а стихийное бедствие — кто-то притащил караоке, и теперь из динамиков доносились пьяные крики «Цоя» в исполнении двух девушек, которые не попадали ни в одну ноту, но пели с таким надрывом, будто от этого зависела их жизнь. Кто-то налил текилу в кофе — запах горелого алкоголя смешивался с ароматом корицы и ванили, стоящего на полке. Кто-то уснул в ванной, забаррикадировавшись изнутри, и теперь в дверь колотили каждые пять минут, проверяя, жив ли ещё тот, кто внутри. Гостиная Ильи была огромной — по меркам московской квартиры, конечно, — с высокими потолками и панорамными окнами, за которыми раскинулась ночная Москва, подсвеченная миллионами окон. Внутри царил полумрак — кто-то выключил верхний свет, оставив только подсветку на стенах и несколько свечей на подоконниках. Подсветка мигала тёплым жёлтым светом, отбрасывая танцующие тени на лица, на стены, на потолок. Подушки, пледы, покрывала — всё это было навалено в центре комнаты, образуя огромное мягкое гнездо, в котором сидели и лежали человек двенадцать, а то и больше. С каждым часом гостей становилось всё больше — кто-то приводил друзей, кто-то случайных знакомых, и входная дверь хлопала с завидной регулярностью. Бутылки с алкоголем стояли на каждом свободном сантиметре — на столиках, на полу, на подоконниках, даже на радиаторе, где чья-то банка с пивом грелась в опасной близости к батарее. Кто-то принёс домашнее вино в трёхлитровой банке, и теперь оно переливалось тёмно-рубиновым цветом в свете, привлекая чужое внимание, завораживая взгляд. Закуски — чипсы, нарезанные овощи, несколько видов сыра и огромная тарелка с печеньем, которое кто-то принёс в подарок хозяину, — стояли вперемешку с телефонами, ключами и чужими кошельками, забытыми на столе. Музыка играла фоном — что-то лёгкое, электронное, с пульсирующим битом, от которого хотелось двигаться, даже если ты сидел на месте. Иногда кто-то переключал трек, и тогда в комнате раздавался либо радостный вопль, либо недовольное мычание, но спорили недолго — через пару минут все забывали, что играло до этого, и погружались обратно в разговоры, смех и бесконечное движение людей, которые переходили с места на место, как муравьи в муравейнике. Ань ворвался последним с видом человека, который только что сбежал от погони, причём погоня была серьёзной, а он едва-едва вырвался, оставив где-то за углом свою совесть и чувство собственного достоинства. На нём была облегающая серая кофта с высоким горлом — тонкий хлопок, подчёркивающий каждый изгиб его тела, обволакивая каждую мышцу, когда он двигался. Поверх кофты был намотан лёгкий шарфик — темного цвета, почти невесомый, такой, который носят не для тепла, а для стиля, чтобы добавить образу лёгкой небрежности. Шарф был намотан в несколько слоёв, концы свисали почти до пояса, и парень постоянно поправлял его — то одёргивал, то наматывал на палец, то расправлял, когда шарф начинал сползать с плеча. Чёрные скинни-джинсы облегали его ноги так плотно, что казалось, будто они нарисованы на коже. Ткань была тонкой, но при этом держала форму, хотя на бёдрах джинсы всё равно сползали — Ань постоянно их одёргивал, засовывая большие пальцы за пояс и потягивая ткань вверх. Это была нервная привычка, которую он приобрёл ещё года два назад, когда впервые надел скинни, и с тех пор она только усилилась — особенно в моменты, когда он чувствовал себя не в своей тарелке. Кеды на толстой подошве были зашнурованы кое-как — левый шнурок болтался, правый был завязан на два узла, но один конец всё равно выбивался и волочился по полу, когда стример куда-то шёл. Сами кеды были белыми, но уже не первой свежести — на носках виднелись серые пятна, по бокам — потёртости, которые появились после долгих прогулок по городу. Волосы Аня — чёрные, прямые, чуть короче, чем обычно, — были уложены в небрежный художественный беспорядок: несколько прядей выбились из общей массы и падали на глаза, другие он то и дело зачёсывал рукой, но через минуту все возвращалось на место. Под глазами залегли тени — он задержался на стриме, потому что доигрывал сложный уровень в новой игре, которую чат требовал пройти «без багов и читов, честно», и эта честность стоила ему трёх часов сна. Чат улюлюкал, донатил, требовал «сделать хайп», и Ань не мог уйти, пока не победил босса — который, как назло, умер только на пятой попытке, когда тот уже почти вырубался от усталости. По дороге к Илье он ещё успел заскочить в круглосуточный магазин за бутылкой чего-нибудь покрепче — потому что идти с пустыми руками было неудобно, а брать то, что лежало дома, не хотелось. В итоге он купил бутылку белого рома, которую сейчас сжимал в левой руке, чувствуя, как стекло холодит пальцы через тонкую ткань кофты — он забыл надеть перчатки, и холодный ветер на улице продувал насквозь, пока он бежал от метро до дома Ильи. — Опаздываешь, — лениво протянул Эксайл, развалившись на диване с бутылкой пива в руке. Он был в растянутой футболке с принтом какого-то старого фестиваля — чёрной, выцветшей, с дыркой на плече, — и в шортах, которые когда-то были бордовыми, а теперь приобрели неопределённый розовато-коричневый оттенок. Волосы, русые и вечно взлохмаченные, торчали в разные стороны, как будто он только что встал с дивана, где проспал весь день, и даже не попытался привести себя в порядок. В зубах у него была зубочистка — он жевал её, когда пил пиво, и Ань никогда не понимал, зачем, но привык не спрашивать. — Штрафная. Не наливай, пей с горла, иначе не считается. Мы уже тут все обсудили. — Привет и тебе, — парень сунул бутылку рома в руки блогеру — тот принял её с довольной ухмылкой, покрутил в пальцах, оценивая этикетку, и кивнул, одобряя выбор. — Я за пивом потом схожу, дай привыкнуть сначала. Ром с горла — это самоубийство, а я ещё даже не разулся. Ань наклонился, чтобы расшнуровать кеды — шнурки, как назло, затянулись узлами, которые не поддавались, — и в этот момент его взгляд скользнул по комнате, автоматически сканируя знакомые лица. Он видел Катю, которая сидела на подоконнике и раскладывала карты Таро — её рыжие волосы были собраны в два хвостика, а на шее висело несколько подвесок, которые звенели при каждом движении. Рядом с ней сидел Саша по прозвищу Фрама — высокий, худой, в очках с толстыми стёклами, — и что-то оживлённо обсуждал с ней, тыкая пальцем в перевёрнутого «Мага». В углу у стены стоял Парадеев — высокий, с идеальной осанкой и прической, которая выглядела так, будто он только что вышел из барбершопа, хотя на часах было уже одиннадцать вечера. Он разговаривал с какой-то девушкой, которую стример не знал — блондинкой в коротком платье, которая смеялась над каждой его шуткой, даже не самыми удачными, и Ань мысленно усмехнулся: Парадеевич всегда умел производить впечатление, когда хотел. Чуть дальше, у колонки, крутил треки Лёша — их общий друг, который отвечал за музыку на каждой вечеринке, потому что у него был самый лучший вкус (по его собственному мнению). Он стоял с телефоном в руке, листая плейлист, и иногда поднимал голову, чтобы крикнуть кому-нибудь: «Зацени этот трек, это новый ремикс!» — хотя его никто не слушал, потому что все были заняты своими разговорами. И только потом, когда Ань уже почти закончил с первым шнурком, его взгляд нашёл Данила. Тот сидел у стены — на старом пуфике, который Илья вытащил из кладовки специально для таких вечеринок, — прислонившись спиной к радиатору, и потягивал пиво из бутылки. Он был в простой белой футболке с коротким рукавом — та облегала его широкие плечи и грудь, но не кричала об этом, как дешёвая реклама, создавая красивый, почти идеальный силуэт в полумраке комнаты. На нём были свободные тёмно-синие джинсы, на поясе — обычный кожаный ремень с простой металлической пряжкой, на ногах — чёрные кеды, зашнурованные аккуратно и ровно, в отличие от Аневых. Волосы, русые с рыжеватым отливом, вились крупными кудрями, которые падали на лоб, когда он наклонял голову, и он то и дело отбрасывал их назад рукой — рефлекторное движение, которое Ань заметил ещё года два назад и с тех пор не мог перестать за ним следить. Рядом с его другом сидела какая-то девушка — Ань не знал её имени, — и что-то оживлённо рассказывала, касаясь его руки, когда хотела подчеркнуть особо важные моменты. Данил слушал вежливо — кивал, иногда вставлял короткие фразы, но его взгляд время от времени скользил по комнате. И каждый раз, проходя мимо Аня, он задерживался на секунду дольше, чем следовало. Стример поймал один такой взгляд и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — то же самое чувство, которое преследовало его уже три месяца. С того самого дня, когда всё пошло не так.

***

Они были лучшими друзьями уже три года. Три года — это много для людей их возраста, когда каждый год считай как десять, когда дружба проверяется не только смехом и совместными стримами, но и ссорами, обидами, и долгими разговорами в четыре утра, когда никто не может уснуть, а за окном гудит жизнь. Ань и Данил познакомились в интернете благодаря общим друзьям, случайное знакомство, которое могло бы ничем не закончиться, если бы они не начали говорить про игры. Ань тогда только начинал стримить, набирал первые сотни зрителей, а Данил работал в фитнес-клубе, но в свободное время играл в те же игры, что и Ань. Они начали общаться в лс, начали играть вместе, потом созваниваться, потом встречаться вне игр — просто так, погулять, выпить кофе, обсудить новости. И как-то незаметно, само собой, стали лучшими друзьями. Данил знал о Ане всё — чего он боится, хотя сам черноволосый никогда в этом не признавался; что он пьёт кофе с двумя ложками сахара и молоком, но если молоко закончилось, может пить и чёрный, только морщится при каждом глотке; что он трогает свой шарф, когда нервничает, и одёргивает джинсы, когда чувствует себя неуверенно.  Ань знал о Даниле много — что у него есть младший брат, которого он обожает; что он ненавидит, когда кто-то трогает его волосы без разрешения; что он может спать по десять часов, если его не разбудить, и всё равно просыпается сонным. Они были рядом всегда. На стримах — Стопбан часто звал Даню в коллаб, и чат их обожал, шипперил, придумывал истории, рисовал фанарты. На вечеринках — всегда держались вместе, хотя иногда расходились по разным углам комнаты, но всё равно, если один исчезал из поля зрения надолго, второй начинал искать глазами, не случилось ли чего. Но три месяца назад случилось то, что изменило всё. Был день рождения — чей именно, Ань уже не помнил, потому что алкоголя в тот вечер было много, а памяти — мало. И не важно даже чей это день рождения был. Важно то, что они пили. Много. Текила сменялась виски, виски — пивом, пиво — каким-то коктейлем, который кто-то принёс в термосе и который оказался обманчиво сладким, но ударил в голову так, что Ань почти ничего не помнил после двенадцатого тоста. В какой-то момент они оказались вдвоём на балконе. Черноволосый не помнил, как туда попал — то ли Данил его увёл, то ли он сам пошёл с ним. Помнил только холод — балкон был открыт, ветер дул в лицо, и азиат дрожал в своей тонкой кофте, прижимаясь к Данону, потому что тот был тёплым. Всегда тёплым, как печка. И тот его обнимал — просто чтобы согреть, наверное, просто по-дружески, — и они стояли так, прижавшись друг к другу, и Ань поднял голову, чтобы что-то сказать, кажется, хотел пошутить про погоду или про то, что неплохо бы вернуться внутрь, пока они не замёрзли насмерть. А Лазарев посмотрел на него — по-другому. Не так, как смотрел обычно — с лёгкой усмешкой, с дружеским теплом, а как-то иначе… Напряжённо, внимательно, как будто видел его в первый раз. И парень замер, потому что в этом взгляде было что-то, что заставило его сердце биться чаще. И потом его собеседник наклонился — медленно, как будто давая время отстраниться, — и поцеловал его. Губы Данила оказались мягче, чем тот ожидал. И тёплыми. И пахли чем-то сладким — может быть, тем коктейлем, который парень пил в тот вечер, или просто самим Данилом, его запахом, который Ань знал так хорошо, но никогда не чувствовал так близко. Поцелуй длился всего пару секунд — или целую вечность, никто, ну, или по крайней мере сам стример, так и не понял. Он почувствовал, как внутри вспыхивает что-то горячее, как кровь приливает к щекам, как губы горят от прикосновения, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. И он отстранился первым — оттолкнул друга, засмеялся, сказал «ничего особенного» и «ты пьян, Дань, проспись» — и ушёл с балкона, потому что если бы остался ещё на секунду, то сделал бы что-то, о чём потом жалел бы. Или не жалел бы. Но он не был уверен. Он ушёл на кухню, налил себе воды, выпил её залпом, не чувствуя вкуса. Потом ещё одну. Потом вернулся в гостиную, сел в угол, уставился в стену и не двигался минут двадцать, пытаясь переварить то, что случилось.  В голове было пусто и одновременно слишком много всего — мысли кружились, сталкивались, разбегались, и никак не могли остановиться на чём-то одном. Всю ночь потом он ворочался в кровати, смотрел в потолок и прокручивал эти две секунды снова и снова. Губы Данила. Его запах. Его рука на талии. Тепло, которое разлилось по телу. И холод, который пришёл следом, когда он отстранился… Наутро они не поговорили. Данил написал ему: «доброе утро, жив?» — и Ань ответил: «живее всех живых, а ты?» — и всё. Ни слова о поцелуе. Ни намёка. Как будто ничего и не было. Может быть, он и не помнил? Может быть, для него это ничего не значило? Но Нго Бао помнил. И с тех пор ничего не мог с собой поделать. Иногда на стримах, когда они играли вместе, Ань ловил себя на том, что его шутки в сторону Данона становились чуть острее, чуть игривее, чем обычно. Он говорил что-то про «красавчика» или про то, как Данил «сегодня особенно хорош» — и чат взрывался: «Ооо, Аньчик подкатывает?», «Шипперим», «Данальчики канон». Стример отшучивался, говорил, что это просто дружеская поддержка, но сам чувствовал, как за ушами становится жарко, и надеялся, что камера не передаёт этого. Данил в ответ иногда тоже подкалывал — спокойно, без напора, но так, что Ань начинал сомневаться. «Ты сегодня мило выглядишь, Ань» в начале стрима, когда тот только включал камеру и ещё не успел поправить волосы. «Мне нравится, как ты злишься, когда проигрываешь» — и этот его смех, от которого парню хотелось провалиться сквозь землю. «Твои джинсы снова сползают, поправь» — и парень краснел, одёргивал их, чувствуя себя пойманным. Но ни один из них не делал следующего шага. И все их общие друзья сходили с ума от этого неопределённого состояния. Горилла постоянно подкалывал, Парадеев отпускал двусмысленные комментарии, даже Лёша иногда не выдерживал и говорил что-то вроде «да поцелуйтесь вы уже, бога ради, мы устали на это смотреть». Ань просто молчал и надеялся, что однажды всё решится само собой. Но пока не решалось, и он продолжал жить в этом подвешенном состоянии — не друг, не любовник, не враг, а кто-то третий, для кого в языке не было названия.

***

— Аньчик, иди сюда! — рявкнул с дивана Горилла. Он сидел, развалившись на двух подушках сразу, в растянутой футболке с надписью, которая уже почти стёрлась, потому что футболке было не меньше трёх лет, а парень носил её чаще, чем любую другую. В одной руке он держал бутылку пива, в другой — телефон, который, судя по всему, использовал как пульт для колонки. — Ты уже штрафную выпил? Нет? Быстро навёрстывай, мы тут тебя заждались! Ань закончил наконец со шнурками — сдался и просто засунул болтающиеся концы внутрь кед, чтобы не наступать на них, — выпрямился и подошёл к дивану.  Данила тут же сунул ему в руку чью-то кружку с чем-то янтарным, пахнущим виски и, кажется, яблоком. — Держи, пей, не капризничай. Это я тебе оставил, самый лучший кусок. — Самый лучший кусок виски? — парень принюхался, поморщился и сделал глоток. Горло обожгло, но внутри разлилось тепло — приятное, расслабляющее. Он выпил половину залпом, чувствуя, как алкоголь ударяет в голову, как напряжение начинает отпускать. — Ладно, уговорил. Что тут у вас происходит? — Да всё как обычно, — Горилла откинулся на подушки, закинул ногу на ногу, и его здоровенные кроссовки почти коснулись лица сидящей рядом девушки. Та возмущённо пискнула, отодвинулась, но тот даже не заметил. — Трындим, разговариваем, сплетничаем. А ещё мы тут обсуждаем, когда вы с Даноном уже перестанете делать вид. Ань замер с кружкой у губ, не допив последний глоток. — Делать вид чего? — переспросил он, чувствуя, как к щекам приливает кровь, как за ушами становится жарко, как пальцы, сжимающие кружку, начинают дрожать. Он поставил кружку на стол — слишком резко, так что часть жидкости плеснулась на деревянную поверхность, — и одёрнул джинсы, нервно, быстро, два раза подряд. — Ну что вы друг другу нравитесь, — Горилла усмехнулся, и его широкая ладонь тяжело опустилась на плечо Аня, придавливая его к дивану. Хлопок был дружеским, но весомым — азиат едва удержал равновесие. — Да ладно, Аньчик, не включай дурачка. Ты думаешь, мы не видим? Все уже заметили, что между вами что-то не так. Ты на него смотришь так, будто он — последняя пицца на планете, а он от тебя взгляд отвести не может, типо стоит кому-то подойти — и сразу такой: «мой, не трогать». А в итоге? «Ой, мы друзья», «Ой, ничего нет». Смех один. — Потому что ничего нет, — ответил он и пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. Он поправил шарф — намотал конец на палец, потом распутал, потом снова намотал, не глядя. — Мы просто общаемся. — Ага, — здоровяк прищурился, и его глаза стали похожи на две щёлочки в огромном лице. — А по пьяни целоваться — это тоже «просто общаемся»? В этот момент к ним подошёл Лёша — он оторвался от колонки, потому что трек, который играл, ему надоел, и он решил сменить обстановку. Он встал рядом с диваном, опёрся локтем о спинку и посмотрел на Нго Бао с лёгкой ухмылкой. — О, это было красиво, — сказал он, вспоминая. — Я тогда ещё подумал: «Ну всё, сейчас они наконец-то поговорят». А они — молчок. Уже наверное как два, а то и три месяца. Ань вспыхнул. Он чувствовал, как щёки горят, как уши становятся горячими, как шея покрывается красными пятнами — он всегда краснел, когда смущался, и ненавидел себя за это. Он провёл рукой по лицу, потирая переносицу, и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Слушайте, — раздался спокойный голос сзади. Он подошёл незаметно — стример не слышал его шагов, только почувствовал, как воздух изменился, стал плотнее, теплее. Данон встал рядом, почти касаясь плечом плеча Аня, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Не лезьте в личное. Имейте совесть. Он говорил тихо, но так, что каждый звук был слышен — и в этом голосе было что-то, от чего Горилла на секунду притих, а потом ухмыльнулся ещё шире, потому что именно этой реакции он и добивался. — О, защитник! — Данила радостно оскалился, обнажая белые зубы. — Данончик, ты бы лучше признался уже, а не шипел на меня. А то взгляды такие на него кидаешь — тот ещё даже зайти не успел, а ты уже смотришь так, будто он твой, и никто больше не имеет права. — Ничего я не смотрю, — Отпил рыжеволосый из своего бокала виски с колой со льдом, который уже почти растаял. Его кадык дёрнулся, когда он сглатывал, и Ань это заметил. Заметил, как сжались пальцы на бокале, как напряглись мышцы челюсти, как на скулах заходили желваки — едва заметно, но он знал его достаточно хорошо, чтобы увидеть. — Ага. Конечно. — Горилла подмигнул Аню, и в его глазах плясали чертики. — Смотри, он краснеет. Даже сквозь щетину видно. — Отвали, — беззлобно бросил Данон и дёрнул друга за рукав кофты — потянул осторожно, но настойчиво, как будто хотел увести его подальше от этого разговора, который становился слишком откровенным. — Пойдём, оставим его. Тут не протолкнуться. Они отошли к окну — подальше от дивана, подальше от Данилы, который проводил их взглядом и довольно хрюкнул, возвращаясь к своему пиву.  У окна было тише — музыка слышалась приглушённо, голоса гостей сливались в общий гул, и только шум машин за окном напоминал, что снаружи существует другая жизнь. Ань прислонился к стене — холодной, покрытой обоями в мелкий цветочек, которые Илья, кажется, забыл переклеить после того, как въехал в эту квартиру. Его плечо коснулось радиатора — тёплого, работающего на полную, — и он почувствовал, как тепло разливается по спине. Данон встал напротив — слишком близко для просто друзей, на расстоянии вытянутой руки, но смотрел почему-то в сторону, на толпу, на танцующих людей, на всё, что угодно, только не на Аня. А тот заметил, как он переминается с ноги на ногу, как теребит край своей футболки — нервная привычка, которую кудрявый обычно скрывал, но сейчас она вырвалась наружу. И Ань почувствовал, как внутри закипает что-то — не злость, не раздражение, а что-то другое, от чего хотелось шагнуть вперёд и потрясти его за плечи, заставить посмотреть в глаза и сказать наконец то, о чем так долго молчал. — Ты чего? — спросил черноволосый, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки, потом разжимаются. — Он же просто шутит. Ты же знаешь Гориллу. — Знаю, — Данон пожал плечами, и его кудри качнулись, упали на лоб, закрывая глаза. Он не убрал их — оставил так, как будто хотел спрятаться за ними. — Но иногда в его шутках есть правда. Ты не замечал? Он говорит то, о чем другие думают, но молчат. — Какую правду? — нахмурившись, спросил парень. Данил посмотрел на него — наконец-то посмотрел, прямо в глаза, и его взгляд был таким, что Ань забыл, как дышать. В этом взгляде было что-то новое — не привычное «мы друзья и всё такое», а что-то другое, более глубокое, более тёмное, от чего внутри всё сжималось и одновременно хотелось провалиться сквозь землю. — Не важно, — сказал он после паузы, отводя взгляд и смотря куда-то в сторону, на гирлянды, которые мигали в такт музыке. — Как твои стримы? Я вчера заходил, у тебя битрейт скакал. Чат жаловался, что картинка рассыпается. Ты починил? Стопбан выдохнул — и этот выдох был тяжелее, чем должен был быть, потому что он снова перевёл тему. Как делал это всегда, когда разговор подходил к опасной черте. Как делал это три месяца — с тех пор, как они поцеловались на балконе и сделали вид, что ничего не произошло. И это бесило. Бесило до дрожи в пальцах, до желания схватить того за ворот футболки и трясти, пока тот не скажет правду. Ань чувствовал, как внутри закипает злость — глухая, тяжёлая злость на себя, на Данила, на эту дурацкую ситуацию, в которой они оба оказались по собственной глупости. Он резко отвернулся, сделал вид, что рассматривает кого-то в толпе — Катю, которая всё ещё гадала на Таро, или Ростика, который пил пиво прямо из бутылки и смотрел в телефон с таким видом, будто там было что-то невероятно важное. Потом взял со стола чей-то почти полный бокал с колой — наверное, кто-то забыл, — сделал глоток. Кола оказалась тёплой и сладкой до тошноты, но он всё равно выпил половину, просто чтобы занять руки. — Нормально, — ответил он, не глядя. — Починил. Поменял настройки, теперь вроде летает. — Точно? — Сделав шаг ближе, он встал так, что Ань почувствовал его тепло даже через одежду. — А то я забеспокоился. Думал, у тебя железо накрылось. — Железо в порядке, — пожав плечами, ответил, всё ещё не глядя на него. Он чувствовал, как его пальцы сжимают бокал, как ногти впиваются в стекло. — Не беспокойся. Они поговорили о стримах — о новом контенте, который парни планировали записать, о том, что Горилла опять донатил с тупыми голосовыми и требовал, чтобы Ань спел песню под гитару, хотя он не умел играть. Обычная болтовня, за которой ничего не стояло. Но черноволосый чувствовал, как Данил иногда задерживает взгляд на его губах, на талии, на шарфе, который сполз на плечо. И каждый раз, когда парень ловил его, тот отворачивался — делал вид, что смотрит на часы, на гирлянды, на кого-то в толпе. Это продолжалось уже три месяца. Три месяца этих взглядов, этих неловких моментов, этих попыток поговорить и мгновенного бегства. Три месяца Ань жил в подвешенном состоянии — не зная, что Данил чувствует на самом деле, боясь спросить, боясь услышать ответ, боясь разрушить то, что у них есть. — Слушай, — вдруг перебил сам себя на полуслове парень. Его голос стал ниже, тише, почти неуверенным. — Мы можем выйти на балкон? Здесь душно. И шумно. Я не слышу сам себя. — На балконе холодно, — наконец повернувшись к нему, Стопбан посмотрел в его глаза. Лазарев стоял в двух шагах, и его лицо было напряжённым — брови сведены, губы сжаты, на лбу пролегла морщина, которая появлялась только тогда, когда он о чём-то сильно переживал. Ань заметил, как его пальцы сжимают бокал — костяшки побелели от напряжения. — На улице минус семь. Простудимся. — Я тебя согрею, — сказал Данил, и его голос дрогнул на последнем слове, как будто он сам не ожидал, что скажет это. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся, а потом он перевёл взгляд на стул в углу, где висела его куртка — коричневая, кожаная, которую он надевал редко, потому что считал её слишком пафосной. — В смысле… я дам свою куртку. Она там, на стуле. Можешь надеть, если замёрзнешь. Ань усмехнулся — уголками губ, безрадостно, — но внутри всё сжалось. Они уже были на грани. Данил явно хотел о чём-то поговорить — может быть, о том, что случилось три месяца назад, о том, почему он до сих пор не может смотреть на своего друга спокойно, о том, что происходит между ними и что с этим делать.  Но Ань не был готов. Он боялся. Боялся, что Даня скажет что-то по типу: «Это была ошибка, давай забудем». Или: «Ты мне нравишься, но мы друзья, и не надо ничего менять». Или самое страшное — «Я ничего не помню, это был просто алкоголь, не бери в голову». Поэтому он сделал то, что делал всегда, когда чувствовал, что разговор заходит слишком далеко…  Он убежал. — Давай лучше сходим на кухню, — предложил черноволосый, делая шаг назад и отворачиваясь. Он допил остатки тёплой колы — сладкая жидкость обожгла горло — и поставил пустой бокал на подоконник. — Говорят, там пицца есть. И ещё я хочу выпить чего-нибудь покрепче. Твою куртку я как-нибудь в следующий раз примерю. Он развернулся и пошёл, не дожидаясь ответа. Слышал доносящийся сзади вздох  — глубокий, тяжелый, как будто его друг поднимал штангу, которая была слишком тяжёлой даже для него, но он все равно пошёл следом, не отставая, при этом и не пытаясь догнать. Его шаги были уверенными, и парень чувствовал за своей спиной его взгляд — тёплый, тяжёлый, который давил на плечи, на шею, на затылок. На кухне было не менее людно, чем в гостиной.  Тут стоял длинный стол, заваленный закусками — пицца, которая уже остыла, несколько видов сыра, нарезанных толстыми ломтями, овощная тарелка, к которой никто не притрагивался, и огромная миска с чипсами, которую кто-то поставил прямо на плиту. У стены жужжал холодильник, его белая дверца была украшена магнитами — котами, городами, рекламой пиццерии, — и Ань заметил, что один из них, с изображением единорога, висит вверх ногами. Выетнамец налил себе колы из двухлитровой бутылки, стоящей на столе — просто чтобы занять руки, — и прислонился к столешнице, чувствуя, как её холодный край впивается в поясницу.  Данил подошёл сбоку, опёрся о столешницу рядом, почти вплотную — так, что Ань чувствовал его тепло через ткань кофты, через шарф, через всё, что их разделяло. — Ты убегаешь, — сказал Данон негромко, и его голос был тихим, почти обиженным. Он повернул голову, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга — заставляя ненароком разглядеть каждую веснушку на его щеке, каждую ресницу, каждую мелкую морщинку у глаз. — Я не убегаю, — Ань сделал глоток колы, пузырьки защекотали горло. — Я просто хочу пить. — Ты всегда хочешь пить, когда нужно о чём-то поговорить, — парень не отводил взгляда, и его карие глаза были серьёзными, почти тёмными в полумраке кухни. — Я заметил это ещё месяц назад. Каждый раз, когда я пытаюсь завести разговор, ты вдруг вспоминаешь, что хочешь есть, или пить, или тебе нужно в туалет, или кто-то зовёт. Ты убегаешь, Ань. От меня. От нас. Стример повернулся к нему. Теперь они стояли лицом к лицу, и расстояние между ними было таким маленьким, что черноволосый чувствовал чужой запах парфюма — дымный, терпкий, с нотками кедра и табака, — и видел маленькое родимое пятно на шее, которое хотел поцеловать ещё до той ночи на балконе. Он смотрел на это пятно — тёмное, размером с горошину, чуть дальше кадыка, — и чувствовал, как губы начинают гореть, как внутри разливается жар, как пальцы сжимают стакан так, что он вот-вот треснет. — О чём нам говорить? — парень постарался, чтобы голос звучал беззаботно, но получилось хрипло, сорванно, почти умоляюще. Он смотрел в глаза напротив и видел в них отражение своего страха. Данил открыл рот, чтобы ответить — его собеседник видел, как губы шевельнулись, как язык коснулся верхней губы, как он набрал воздух в лёгкие, готовясь сказать что-то важное, что-то, что изменит всё. Но в этот момент Ань почувствовал чужой взгляд на себе. Это было не то лёгкое касание глаз, которое происходит, когда кто-то случайно смотрит в твою сторону. Это был тяжёлый, прямой, настойчивый взгляд — как удар, как пощёчина, как что-то, от чего хочется отстраниться или, наоборот, придвинуться ближе, чтобы защититься. Нго Бао перевел глаза и увидел парня в дверях кухни. Парень стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел прямо на него. На нём была чёрная кожаная куртка — блестящая, с металлическими заклёпками на плечах, которая выглядела так, будто он только что сошёл с обложки какого-то рок-журнала. Волосы были тёмными, почти чёрными, зачёсанными назад. Лицо было острым — высокие скулы, тонкие губы с пирсингом, прямой нос, — и на правой брови виднелся маленький шрам, который придавал его облику что-то опасное. Когда только азиат зашёл в квартиру, он мельком увидел этого парня — они разговаривали с Ильёй у входа, обнимались, как старые друзья. Ань тогда подумал: «Красивый, но слишком пафосный». И отвёл взгляд. Теперь парень смотрел на него — и в этом взгляде было что-то, от чего захотелось отступить на шаг. Не от страха — от того, как уверенно и настойчиво он его рассматривал, как его глаза скользили по лицу, по шее, по груди, по рукам, по скинни-джинсам, которые снова сползли на бёдрах. — Это же ты, Аньчик? — парень улыбнулся, и его улыбка была дерзкой — уголки губ приподнялись, обнажая зубы, но глаза остались серьёзными, изучающими. Он отклеился от косяка и сделал шаг вперёд, не спрашивая разрешения, не дожидаясь приглашения. — Я тебя по стримам знаю. Часто смотрю. Ты смешной, когда злишься. — Привет, — Ань почувствовал себя пойманным, как будто его застукали за чем-то постыдным. Он одёрнул джинсы — нервная привычка, которая выдавала его с головой. — Эм… Ты друг Ильи? — Диджей, — парень кивнул, подходя ближе и игнорируя Данона, который так и не сказал, то что планировал, а теперь стоял с каменным лицом, скрестив руки на груди. — Руслан. Мы с Ильёй вместе учились, потом он ушёл в стриминг и блогерство, а я в музыку. Но часто пересекаемся. — Он сделал ещё шаг — теперь они стояли почти вплотную, на расстоянии вытянутой руки, — и его взгляд снова скользнул по фигуре Аня. — Модно выглядишь. Шарфик стильный. Ты всегда так одеваешься или только для вечеринок? — Спасибо, — парень почувствовал, как щёки начинают теплеть — от комплимента, от внимания, от того, что Руслан смотрел так, будто раздевал его взглядом. Он бросил быстрый взгляд на Лазарева — тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Руслана с выражением, которое Ань никогда раньше не видел. Какая-то холодная, едва сдерживаемая злость. Желваки на скулах ходили ходуном, и пальцы вцепились в собственную кожу так сильно, что костяшки побелели. Он не двигался, не говорил — просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было что-то опасное. Но вьетнамец не знал, что с этим делать. Данил никогда так себя не вёл. Он был спокойным, рассудительным, терпеливым. А сейчас — сейчас он выглядел так, будто готов был разорвать это нового знакомого на части, если тот сделает ещё один шаг. — Ну так что? — диджей не унимался. Его улыбка стала шире, и он протянул руку, как будто хотел дотронуться до шарфа, но в последний момент передумал и провёл пальцами по своим волосам, откидывая несуществующую прядь. — Может, обменяемся контактами? Я тут недавно сет отыграл на фестивале, могу показать. И вообще, ты классный. Я давно с тобой хотел познакомиться. Твоя энергия — что-то с чем-то. На пальцах Руслана были кольца — два серебряных, с чёрными камнями, на указательном и безымянном, — и они поблёскивали в свете ламп, привлекая внимание к его рукам — длинным, ухоженным, с аккуратными ногтями. — Я… — Тот замялся. Внутри всё боролось — желание ответить на комплимент, потому что это было вежливо, и страх перед тем, что подумает Данил. Он вдруг подумал о нем. О том, почему тот до сих пор ничего не сказал. О том, что между ними было и чего не было. О том поцелуе на балконе, который перевернул всё с ног на голову. О том, как он ворочался в кровати три месяца, прокручивая эти две секунды. О том, как Данон хотел сказать что-то сегодня, но боялся. И от этих мыслей стало как-то не до Руслана. Совсем. — Давай потом, — сказал стример, делая шаг назад и чувствуя, как его спина упирается в столешницу. — Я сейчас… в общем, извини, я кое-что вспомнил. Мне нужно отойти. Он развернулся и почти выбежал с кухни, оставив полный стакан колы на столе. Он не смотрел на Даню, не смотрел на Руслана — только вперёд, на дверь, на гостиную, где было шумно и людно и где можно было спрятаться в толпе. Рыжеволосый не двинулся с места. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Руслана — но не так, как смотрел на него Ань. Не с интересом, не с любопытством. А с холодной, тяжёлой злостью, которая делала его лицо жестче, старше, опаснее. — Он занят, — сказал тот тихо, но жёстко. Его голос был низким, почти рычащим, и в нём не было ни капли той мягкости, с которой он разговаривал с Анем. Он выпрямился, расправил плечи, и теперь его фигура, казалось, заполняла собой всю кухню. Он смотрел на него сверху вниз — хотя тот был почти такого же роста, — и в его взгляде читалось: «Ты здесь мешаешься. Уйди». В ответ музыкант усмехнулся — не зло, а скорее с вызовом, как будто ситуация его забавляла. Он не отвёл взгляд, не отступил — стоял на месте, чуть склонив голову набок, и рассматривал парня напротив с таким видом, будто видел его впервые. — Да ладно? — спросил он, и в его голосе звучала лёгкая насмешка, почти издевательство. — А ты кто, его агент? Или телохранитель? Ты на бицепсы давишь, чтобы я испугался? Расслабься, дружище, я просто общаюсь. — Я его друг, — Данил сделал шаг вперёд. Его руки были скрещены на груди, и эта поза была закрытой, защитной — как будто он отгораживал собой выход. — И я сказал — он занят. — А он выглядел так, будто не против, — диджей пожал плечами, и его улыбка стала ещё шире. Он поднял руки в примирительном жесте — ладони вверх, пальцы растопырены, кольца блестят — и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — Ладно, не кипятись. Я не лезу. Если он занят — значит, занят. Но ты бы с ним поговорил, а то он выглядит растерянным. Как будто сам не знает, чего хочет. — Тебе показалось, — Данон не опустил руки. Он смотрел на парня, и его взгляд был тяжёлым. — Убирайся. Руслан пожал плечами — спокойно, даже лениво, — и развернулся. Уходя, он бросил через плечо: «Пока, друг-телохранитель. Передай Аньчику, что я не кусаюсь. Если передумает — я в гостиной». Он вышел, и его кожаная куртка блеснула в свете лампы в последний раз. Данил остался в кухне один — развернувшись и вцепившись пальцами в край столешницы так сильно, что дерево заскрипело. Он стоял, опустив голову, тяжело дыша, и его плечи были напряжены.

***

Ань тем временем метался по гостиной, не зная, куда себя деть. Он прошёл от дивана до окна, от окна до колонки, от колонки до подоконника, где рыжеволосая девушка раскладывала карты Таро, — и всё это время его мысли бешено крутились в голове, сталкиваясь, разбегаясь, возвращаясь на круги своя. Что это было? Почему ему стало не по себе от Руслана? Парень просто познакомился, сказал пару комплиментов — ничего страшного, ничего навязчивого. Но стримеру было не по себе. Может быть, потому что этот музыкант смотрел так, будто уже знал его — не по стримам, а как-то иначе, будто видел насквозь. Или потому что в его голосе было что-то слишком уверенное, слишком настойчивое — как будто он не спрашивал, а брал. И почему он подумал о Даниле именно в тот момент, когда Руслан начал к нему подкатывать? Почему не мог просто расслабиться, ответить на комплимент, взять номер — хотя бы из вежливости? Почему внутри всё сжалось при мысли о том, как он на это смотрит? Ань остановился у подоконника, провёл рукой по лицу, потирая глаза. Он чувствовал, как усталость наваливается на плечи — не только от бессонной ночи, но и от этого напряжения, которое длилось уже три месяца. — Ань, ты чего такой дерганый? — спросила Катя, поднимая голову от карт. Её рыжие волосы торчали в разные стороны, а на лбу блестели маленькие стразы, приклеенные к коже. Она посмотрела на него с любопытством, склонив голову набок. — У тебя лицо какое-то… как будто ты призрака увидел. — Да так, — отмахнулся парень, натянуто улыбнувшись. Он поправил шарф — наигранно-спокойно, намотал на палец, потом распутал, — но пальцы дрожали, и шарф не слушался. — Жарко здесь. И душно. Я, наверное, выйду на балкон, проветрюсь. — Там холодно, — заметила Катя, возвращаясь к картам. — Простудишься. — Ничего, я быстро.

***

Он не пошёл на балкон. Он остался у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на огни Москвы, которые мерцали в темноте, как звёзды, упавшие на землю. Через несколько минут из кухни вышел Данил. Он выглядел спокойным — слишком спокойным, как будто ничего не случилось, как будто он просто выпил воды и решил вернуться в гостиную. Его руки были пусты, лицо — расслабленное, почти безразличное. Но можно было заметить, как он сжал челюсть, когда увидел Руслана, около какого-то стола с напитками. Вдох. Данон нашел взглядом нужного человека и направился прямо к Аню, с уверенностью попытаться все-таки сказать о том, о чем не успел, но не дошёл.  Остановился на половине пути, потому что в поле зрения снова появился он. На этот раз с двумя бокалами в руках — высокими, с толстым дном, в которых плескалась янтарная жидкость. Он подошёл к стримеру первым — Данил замер в трёх метрах, наблюдая, — и протянул один бокал. — Давай не будем ссориться, — сказал Руслан с улыбкой. Теперь его улыбка была мягче, почти дружелюбной — как будто он признавал, что переборщил, и хотел начать заново. Он протянул бокал, и когда вьетнамец взял его, их пальцы на секунду соприкоснулись. Ань почувствовал холод металла колец на своей коже. — Просто выпей со мной. Для начала. Без обязательств, без подкатов. Просто два человека, которые пьют виски. Хорошо? Парень взял бокал — просто чтобы не выглядеть грубым. Виски пах дымом и ванилью, и, сделав маленький глоток, он почувствовал, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, отпуская напряжение. И в этот момент Данон подошёл и встал между ними, почти прижавшись спиной к Аню. Он встал так, что его плечи закрыли собой Руслана, и Ань видел только его спину — широкую, напряжённую, под тканью белой футболки проступали мышцы. — Извини, — сказал он Руслану, даже не глядя на парня сзади. Его голос был холодным, как лёд, и в нём не было ни капли вежливости. — Мы разговариваем. Диджей поднял бровь — и на его лице появилось выражение искреннего удивления, смешанного с интересом. — Не похоже было, что вы разговариваете, — сказал он, отпивая из своего бокала. — Вы стояли по разные стороны комнаты и смотрели в разные стороны. Это называется «разговариваете»? — А теперь похоже, — Данил сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между собой и Русланом, и теперь они стояли почти вплотную — лицом к лицу, глаза в глаза. Лазарев был выше на пару сантиметров, и он использовал это преимущество, глядя на музыканта сверху вниз, как на что-то незначительное, недостойное внимания. Ань почувствовал его тепло — Данил стоял близко. Он чувствовал, как его мышцы напряжены — даже не касаясь, он знал это по тому, как воздух вибрировал между ними. Данон никогда так себя не вёл — нагло, собственнически, почти агрессивно. Что с ним? — Дань, ты чего? — Ань тронул его за локоть — мягко, по-дружески, как делал это сотни раз раньше, когда хотел успокоить. Он чувствовал под пальцами твёрдую мышцу, обтянутую тканью, и то, как она напряжена, как пульсирует под кожей. — Давай спокойно… Он просто предложил выпить. — Я спокоен, — отрезал, не оборачиваясь. Но его голос стал чуть мягче — может быть, потому что тот коснулся его, может быть, потому что он услышал в его голосе беспокойство. Он чуть расслабил плечи — самую малость, — но не сдвинулся с места. Руслан усмехнулся, сделал глоток из своего бокала — не торопясь, смакуя, — и развернулся. — Ладно, парни, — сказал он, уходя. — Разберитесь сами. Я позже подойду. Если Аньчик захочет поговорить без охраны — я буду в гостиной. Он ушёл, и его кожаная куртка скрылась в толпе. Данил наконец повернулся к Аню. Его лицо было напряжённым — брови сведены, губы сжаты, на лбу пролегла глубокая морщина. Глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от злости, то ли от чего-то ещё, чему парень не мог найти названия. — Что с тобой? — спросил Ань, отступая на шаг. Он упёрся спиной в подоконник и почувствовал холод стекла даже через кофту. — Ничего, — он сел на подоконник рядом с ним — резко, тяжело, так, что его плечо толкнуло черноволосого в бок, — и потянул его за руку, заставляя сесть рядом. Их колени соприкоснулись. Данил взял его за запястье — крепко, но не больно, — и провёл большим пальцем по внутренней стороне руки, по выступающей косточке, по тонкой коже, где бился пульс. — Просто… этот Руслан. Он мне не нравится. И этот его взгляд. Как он на тебя смотрит. Лазарев поджал губы — тонкая полоска, почти белая от напряжения — и его брови сошлись на переносице, создавая глубокую складку. — Он вроде нормальный, — пожав плечами, ответил он, хотя внутри всё сжалось от его слов. Чувствовал, как чужие пальцы лежат на его запястье — горячие, с твёрдыми мозолями, — и как его большой палец гладит кожу, успокаивая, забирая напряжение. — Нормальный, который с первого взгляда раздевает тебя глазами? — Данил сжал его руку чуть сильнее — не до боли, но так, что собеседник почувствовал себя пойманным, запертым. — С чего ты взял, что он меня раздевает? — Ань попытался высвободить руку — дёрнул, но тот не отпустил. Пальцы сжались крепче, и вьетнамец почувствовал, как его пульс бьётся под этими пальцами, как сердце колотится где-то в горле. — Он просто посмотрел. Люди смотрят. Это не преступление. — Я видел, как он на тебя смотрел, — голос Данона стал тише, но не спокойнее — в нём появилась хрипотца, почти рык. — Ты же тоже так подумал. Не делай вид. Ты отступил на шаг, когда он подошёл. Ты одёрнул джинсы — два раза, я считал. Ты поправил шарф. Ты делаешь это, только когда нервничаешь. Я знаю это. — А тебе-то что? — Ань посмотрел ему прямо в глаза. Внутри закипала злость — не на Данила, на себя, на эту ситуацию, в которой они оба застряли как мухи в янтаре. — Мы друзья. Ты вроде не мой парень, чтобы так говорить. Ты не имеешь права указывать мне, на кого смотреть, а на кого нет. Тот замер. Его лицо изменилось — морщина на лбу разгладилась, но глаза стали пустыми, какими-то потерянными, как будто он смотрел куда-то внутрь себя и не видел ничего хорошего.  Он опустил голову, провёл рукой по волосам — откинул кудри со лба, но они тут же упали обратно, — и вздохнул. Глубоко, тяжело. — Ты прав, — сказал он тихо, отпуская руку Аня. Его пальцы разжались медленно, нехотя, как будто прощались с чем-то дорогим. — Извини. Он встал и отошёл к стене, прислонившись спиной к обоям в мелкий цветочек. Он скрестил руки на груди и смотрел в пол, не поднимая глаз. Его плечи были опущены, и в этой позе было что-то сломленное, почти жалкое — несмотря на его широкую спину и сильные руки. Ань остался сидеть на подоконнике, чувствуя, как на душе скребут кошки. Он не хотел его обижать. Никогда не хотел. Но что Данон делает? Почему ведёт себя так, будто имеет на него право? Будто он — его собственность, его вещь, которую нужно охранять от чужих посягательств. И в то же время — почему он не говорит ничего? Почему не скажет прямо: «Ты мне нравишься, я хочу быть с тобой, я ревную, потому что не могу смотреть, как кто-то другой к тебе подкатывает»? Почему он молчит и только сжимает челюсть, и смотрит тяжёлым взглядом, и давит своей близостью? Кучерявый провёл рукой по лицу, следом потирая глаза. Он чувствовал, как внутри борется злость и нежность, как он хочет подойти к Данилу, обнять его и сказать, что всё в порядке, что он никуда не уходит, что Руслан ему не нужен, — и одновременно хочет ударить его, закричать: «Скажи что-нибудь! Скажи хоть слово!». — Внимание! — заорал Илья из центра комнаты. Он стоял на диване — в шортах и растянутой футболке, с пустой бутылкой в руке, которую он использовал как микрофон, — и его голос перекрыл музыку и гул голосов. — Так, тишина в зале! Я предлагаю сыграть в бутылочку! На поцелуи! Гостиная взорвалась шумом — кто-то зааплодировал, кто-то засмеялся, кто-то возмущённо закричал: «Мы не в школе!». Горилла поднял бутылку пива и заорал: «О, классика! Давайте-давайте, посмотрим, кто кого поцелует. Я ставлю на себя — я выиграю всех!» Парадеевич поднял бокал с вином и сказал с лёгкой улыбкой: «Хорошая идея. Давно не играл. Надеюсь, мне попадётся кто-то симпатичный». Катя оторвалась от карт Таро и посмотрела на Илью с удивлением: «Серьёзно? В бутылочку? Мы не дети». Лёша, стоя у колонки, добавил: «Мы пьяные дети, это другое. Детям можно, а нам тем более». Эксайл спрыгнул с дивана и начал собирать всех в круг — отодвигать стулья, скидывать подушки с ковра, освобождать место в центре. Его движения были энергичными — как у человека, который решил, что вечеринка слишком скучная, и пора её оживлять. — А если я не захочу целоваться? — спросила какая-то девушка с длинными волосами. Она сидела в углу, обнимая подушку, и выглядела испуганной. — Штрафная, — отрезал Илья, не оборачиваясь. — Два отказа — выход из игры. Правила как в старые добрые. Никаких обид, никаких слёз. Только честные поцелуи и честные отказы. Все зашумели, задвигались, освобождая место. Кто-то тащил подушки, кто-то пододвигал стулья, кто-то просто переползал с места на место, создавая пространство для бутылки. Ань посмотрел на Данила — тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел в пол, на свои кеды, на резиновое покрытие пола. Его лицо было непроницаемым — как стена. Но Ань знал, что под этой стеной что-то происходит — что-то бурлит, переливается через край, готово выплеснуться. Стримеру вдруг захотелось отстраниться от этого напряжения. Убежать. Но бежать было некуда — вечеринка, люди, музыка, и он, который стоял в трёх метрах и не смотрел на него. В игре хотя бы не нужно будет разговаривать. Не нужно будет думать о том, что Данил хочет сказать, но не говорит. Не нужно будет гадать, что происходит у него в голове. — Я играю, — сказал черноволосый, вставая с подоконника. Его голос прозвучал громче, чем он ожидал, и несколько человек обернулись. Данон поднял голову. Его взгляд был тяжёлым и тёмным. Он смотрел на парня, и в этом взгляде было что-то, от чего тот почувствовал, как мурашки бегут по спине. — Я тоже, — сказал тихо и пошёл следом, не отставая, но и не пытаясь догнать. Они сели в круг — на пол, на подушки, на покрывала, которые кто-то расстелил специально для игры. Бутылка уже стояла в центре — пустая зелёная бутылка из-под пива, которую Илья торжественно водрузил на ковёр, как священный артефакт. Яцкевич крутанул первый раз. Бутылка завертелась, и все следили за ней — горлышко замедлилось, покачнулось и остановилось напротив Ильи и какой-то девушки, которую он сам привёл. Тот жизнерадостно чмокнул её в щёку, та надула губы, но промолчала — штрафную пить не хотелось, видимо. Потом был Лёша — бутылка указала на незнакомую девушку, и он чмокнул её в лоб, быстро, без чувств. Девушка засмеялась и сказала: «Это самое целомудренное, что со мной случалось за вечер». Потом бутылка указала на Гориллу и на парня, которого Ань не знал — худого, в очках, с веснушками на лице. Горилла жизнерадостно поцеловал его в губы — громко, со смаком, обхватив его лицо огромными ладонями, — и тот покраснел так сильно, что даже в полумраке было заметно. — А вот это по-нашему! — заорал кто-то из гостей. Парадеев поднял бокал и провозгласил: «За смелость!», а Лёша добавил: «Горилла, ты монстр. В хорошем смысле». Потом настала очередь Аня. Бутылка крутанулась — зелёное стекло мелькнуло в свете гирлянд, — и замедлилась, указывая на Лёшу. Ань наклонился через круг и чмокнул его в уголок губ — быстро, вежливо, без страсти. Кореш хмыкнул и сказал: «Мог бы и получше, Аньчик. Я рассчитывал на романтику». Тот огрызнулся: «Радуйся, что вообще досталось. Мог бы Горилла выпасть». — А вот это был бы номер! — заржал Фурцев, хлопая себя по животу. Бутылка крутилась дальше — досталась Эксайлу и Фраму, они поцеловались в губы, легкий чмок, но Фрам поправил волосы с таким видом, будто это было самым волнительным событием в его жизни. Потом Парадееву и какой-то девушке — он поцеловал её в губы, элегантно, почти по-французски, и девушка вышла из игры красная, как помидор, потому что отказалась от второго поцелуя. А потом бутылка указала на Руслана и Данила. В комнате стало тише. Горилла приподнял бровь и прошептал громко, так что все услышали: «Опа, интересный поворот. Сейчас начнётся кино». Кто-то нервно хихикнул, кто-то потянулся за телефоном, чтобы снять. Руслан усмехнулся — не зло, а с вызовом, — и посмотрел на того. Данон сидел с каменным лицом, и только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая его внутреннее напряжение. — Ну что, Лазарев? — спросил диджей, чуть склонив голову набок. — Будешь целоваться или штрафную? Лично я не против и того, и другого. Данил посмотрел на него — холодно, как на пустое место, как на вещь, которая не заслуживает внимания. Потом перевёл взгляд на бутылку, на горлышко, которое указывало на него, на Руслана, на их поцелуй, который должен был состояться. — Целую, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни эмоций, ни интереса, ни отвращения. Просто констатация факта. Он наклонился к парню через круг — медленно, плавно, как хищник, который не торопится. Руслан тоже наклонился, и их губы встретились. Поцелуй был коротким — пара секунд, не больше. Губы коснулись губ, холодно, чуждо, без намёка на чувства. Руслан вдруг потянулся вперёд, пытаясь углубить поцелуй — его язык скользнул по губам Данила, — но тот резко отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся на подушку. — Хватит, — сказал он, и его голос был стальным. — Не впечатлён? — усмехнулся Руслан. Он не выглядел обиженным — скорее заинтригованным, как будто ему бросили вызов. — А я старался. Думал, тебе понравится. — Не надо стараться, — Данон отвернулся и посмотрел в сторону, на гирлянды, на стену, на что угодно, только не на Руслана. Его лицо было непроницаемым, но Ань заметил, как его пальцы сжались в кулаки на коленях. Черноволосый смотрел на это, чувствуя, как что-то царапает изнутри. Глупо. Поцелуй ничего не значит. Руслан просто играет, а Данил просто выполняет правила. И всё равно неприятно. Неприятно видеть, как его губы касаются чужого рта. Неприятно знать, что этот парень, который только что пытался засунуть язык в рот его лучшему другу, будет смотреть на него с ухмылкой до конца вечера. — Ну что, дальше? — спросил Лёша, прерывая тишину. Он поставил бутылку в центр и подвинул её к Аню. — Твоя очередь. Бутылка завертелась снова — парень крутанул её сильнее, чем нужно, и она закружилась, как юла, мелькая зелёным стеклом в свете гирлянд. Все следили за ней — кто-то затаил дыхание, кто-то, наоборот, выдохнул, расслабляясь. Бутылка замедлилась, прошла мимо какой-то девушки, мимо Кореша, мимо Парадеева, мимо Гориллы, мимо Фрама. И остановилась на Ане и Руслане. — О, — тот расплылся в улыбке — медленной, довольной, как у кота, который наконец-то поймал мышь. Он откинулся на подушку и посмотрел на Аня с таким видом, будто уже праздновал победу. — Судьба, Аньчик. Не мы такие, жизнь такая. Стример почувствовал, как внутри всё сжалось. Он посмотрел на Данила — тот сидел с каменным лицом, но его кулаки на коленях сжались так сильно, что костяшки побелели. Он резко выдохнул — шумно, прерывисто, — но промолчал. Не сказал ни слова. Только смотрел. Руслан уже наклонялся к Аню — медленно, нагло, с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Он взял того за подбородок — пальцы, холодные, с кольцами, которые царапнули кожу, — и притянул к себе. Поцелуй был жёстким — сразу, без нежности, с напором. Музыкант не спрашивал разрешения, не ждал ответа. Он просто брал. Ань почувствовал, как язык Руслана скользит по его губам, пытаясь проникнуть внутрь — влажный, настойчивый, чужой. Это было слишком — навязчиво, неуютно, совсем не так, как тогда, на балконе, когда Данил поцеловал его в первый раз. Там было тепло, мягко, почти нежно. А здесь — холодно, грубо, как будто кто-то хотел что-то доказать. Ань оттолкнул его — резко, даже грубо, — и отодвинулся назад, вытирая губы рукавом кофты. Ткань царапнула кожу, но Аню было всё равно — он хотел стереть этот поцелуй, забыть его, как страшный сон. — Не надо, — сказал он, отодвигаясь ещё дальше. Его голос дрожал — от отвращения, от того, что он не ожидал такого. — Что, не понравилось? — Парень не выглядел обиженным. Скорее заинтригованным — как будто отказ только разжигал его интерес. Он облизнул губы, и его кольца блеснули при свете. — Нет, — он покачал головой, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Извини. В комнате повисла тишина. Кто-то нервно хихикнул — кажется, Катя, — кто-то присвистнул. Саша поднял бровь, но ничего не сказал. Горилла смотрел то на Аня, то на Данила, то на Руслана, и на его лице играла довольная улыбка — он явно получал удовольствие от происходящего. — Ого, первый отказ за вечер, — заметил Илья, потирая руки. — Напряжение растёт. — Аньчик ждёт кого-то особенного, — протянул Данила Горилла и бросил многозначительный взгляд на сами знаете кого. Он подмигнул — широко, демонстративно, — и его голос стал громче, как будто он хотел, чтобы все услышали. — Данончик, ты надеюсь не ревнуешь? А то выглядишь так, будто сейчас кого-то убьёшь. — С чего бы мне ревновать? — Данил усмехнулся, но в его голосе прорезалась сталь — холодная, острая, как лезвие. — Ань сам разберётся, кто ему нужен. Он взрослый человек. — Ну-ну, — блогер поднял руки в примирительном жесте, но его улыбка стала ещё шире. — Я просто спросил. Ань посмотрел на Данила. Впервые за весь вечер он увидел в его глазах нечто, что раньше не замечал — или не хотел замечать. Тот смотрел на него так, будто хотел разорвать каждого, кто прикоснулся к Аню. И в то же время — будто боялся, что он исчезнет, растворится в воздухе, станет сном, который нельзя удержать. Его глаза блестели — то ли от выпитого, то ли от злости. Вьетнамец замер. Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая шум вечеринки, музыку, голоса. В груди стало тесно, как будто кто-то сжал рёбра стальными тисками. — Данон, — начал он, но не успел договорить. Тот уже взял бутылку. Молча. Без разрешения, без слов. Он взял её так, будто она была продолжением его руки — уверенно, сильно, пальцы сомкнулись на горлышке с такой силой, что стекло, казалось, вот-вот треснет. Он посмотрел на Аня — прямо, открыто, без страха. И в этом взгляде было всё — и ревность, и злость, и боль, и надежда, и любовь, которую он так долго прятал. Он крутанул бутылку — резко, сильно, почти агрессивно. Она завертелась, как волчок, как сумасшедшая, как будто хотела улететь в космос. Все следили за ней — затаив дыхание, замерев. Даже музыка, казалось, стихла, а гирлянды перестали мигать. Данон смотрел не на бутылку. Он смотрел на Аня. Прямо в глаза. Не отводя взгляда, не моргая. И тот чувствовал этот взгляд — как жар, как огонь, как что-то, что сжигает мосты, рушит стены, оставляет только правду. Горлышко замедлилось. Все следили за ним — кто-то прикусил губу, кто-то сжал кулаки, кто-то замер с открытым ртом. Бутылка покачнулась, прошла мимо Кати, мимо Лёши, мимо Гориллы, мимо Парадеева. И остановилась напротив Аня. Данил опустил взгляд на бутылку — на секунду, на долю секунды, — как будто проверял, не ошибся ли. Потом снова поднял глаза на стримера. В его взгляде не было удивления. Только уверенность. Как будто он знал. Знал с самого начала. Тишина стала абсолютной — такой плотной, что можно было резать ножом. — О-о-о, — выдохнул Горилла, нарушая тишину. Он откинулся на подушку, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — А вот это уже интересно. Сейчас начнётся настоящий цирк. — Так-так, — Илья потирал руки, как мультяшный злодей. Он смотрел то на одного, то на другого, то на бутылку, и его глаза горели азартом. — Теперь начинаются семь минут рая. Правила такие — бутылка выбрала, значит, семь минут в подсобке. — Мы не договаривались про шкаф! — возразила Катя, поднимая голову. Её лицо было удивлённым, почти возмущённым — она подняла бровь и посмотрела на Эксайла с немым вопросом. — А теперь договорились, — отрезал Илья, и его голос не терпел возражений. — Я здесь хозяин. Бутылка выбрала — значит, семь минут в кладовке. Или выходите из игры. — Семь минут чего? — спросил Парадеев, хотя, судя по его улыбке, он прекрасно знал ответ. — Рая, — сказал Данил. Негромко, спокойно, не сводя с кое-кого глаз. Он встал — плавно, как хищник перед прыжком, — подошёл к Аню и протянул руку. Ладонь была открытой, горячей — тот видел каждую линию, каждый изгиб, каждую мозоль. — Идём, — сказал спокойно, голос был тихим, но в нём слышалась сталь. Не просьба. Не приглашение. Требование. Ань смотрел на его ладонь. Широкую, с длинными пальцами, с мозолями от турника. Той самой рукой, которая держала его за запястье минуту назад. Той самой рукой, которая гладила его спину, когда он плакал после какой-то неудачи. Той самой рукой, которая обнимала его на балконе три месяца назад. А потом поднял глаза. — Ты чего? — спросил парень тихо. Он протянул руку — не к Данилу, а к подоконнику, чтобы опереться, чтобы встать. Пальцы дрожали, ноги не слушались, и он встал так резко, что чуть не упал — споткнулся о подушку, которая лежала рядом, и едва не растянулся на полу. Кто-то охнул, кто-то засмеялся, но парень поймал его — подхватил за локоть, удержал, не дал упасть. — Идём, — повторил он, и его пальцы сжались на локте Аня — крепко, почти больно, как будто он боялся, что тот сбежит. Стример взял его за руку. Ладонь была горячей — горячее, чем обычно, — и влажной от пота. Но черноволосый сжал её в ответ, чувствуя, как его пальцы тонут в этой большой ладони. Их провожали свистом и улюлюканьем. Горилла крикнул вслед: «Главное, без глупостей, мальчики! Хотя нет, с глупостями интереснее! Снимайте на телефон, я потом смонтирую!» Кто-то засёк время на телефоне — Ань видел краем глаза, как Лёша поднял экран и нажал на секундомер. Илья крикнул: «Семь минут, Лазарев! Не больше! А то мы ворвёмся!» Данил не обернулся. Он почти втащил Аня в подсобку — маленькую, тесную, с полками банок и старых курток, с запахом пыли и чего-то кислого, может быть, уксуса. Лампочка под потолком мигала — тускло, едва-едва, отбрасывая жёлтые тени на коробки, на банки с консервами, на старый пылесос в углу. Было темно — так темно, что лица казались чужими, а глаза — чёрными провалами. Рыжеволосый захлопнул дверь, повернул ключ. Замок щёлкнул — громко, отрывисто, как выстрел. И они остались вдвоём.

***

Они стояли друг напротив друга в полуметре. Ань прислонился спиной к стеллажу с банками — соль, перец, какие-то специи в прозрачных пакетах — и услышал, как стекло тихо звякнуло за его спиной. Его друг остался у двери — прижался к ней, как будто боялся, что кто-то ворвётся, как будто хотел защитить их от всего мира. Лампочка мигала, и в этом мигающем свете лица казались чужими — бледными, резкими, почти незнакомыми. — Дань, ты чего? — начал было парень, одёргивая джинсы — нервно, быстро, два раза подряд. Его голос дрожал — от страха, от напряжения, от того, что он не знал, чего ожидать. — Зачем ты… Мы могли просто… — Ну что? — перебил Данил. Его голос был тихим — почти шёпотом, — но в нём чувствовалась дрожь. Не от холода. От чего-то другого — от злости, от боли, от того, что он сдерживал себя из последних сил. Он стоял, прижавшись спиной к двери, и его руки были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Понравилось? — Что? — Ань нахмурился, не понимая. Он сделал шаг вперед — полшага, — и банки за его спиной снова звякнули. — Что именно? — Целоваться с Русланом, — тот выплюнул имя, как ругательство, как проклятие. — Понравилось? Стример опешил. Его брови поползли вверх и он смотрел на человека напротив широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и не нашёл слов. — Ты о чём? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает недоумение, смешанное с зарождающейся злостью. — Какое это имеет отношение… Он просто поцеловал меня, я же его оттолкнул, ты видел. — О том, как он к тебе полез, — Данил сделал шаг вперёд — резко, агрессивно, так, что Ань инстинктивно отступил назад и упёрся спиной в стеллаж. Банки снова звякнули, и тот почувствовал, как что-то холодное и коснулось его спины. — Как ты его не оттолкнул сразу. Как он руку на твоём подбородке держал. — Данил сделал ещё шаг, сокращая расстояние. Теперь между ними было не больше двадцати сантиметров. — Понравилось? — Нет, не понравилось! — Парень почувствовал, как в груди закипает злость — горячая, тяжёлая, которая вытеснила страх. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел прямо в глаза. — Я его оттолкнул, ты это видел. Я сказал «нет». Чего ты хочешь от меня? — Видел, — кивнул, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее. — Только после того, как он уже облизал тебя с ног до головы. — Что ты несешь? — Ань почувствовал, как его голос срывается — на крик, на отчаяние, на что-то, что он не мог контролировать. — Ты блять ревнуешь? Это же из-за ревности? Потому что какой-то парень меня поцеловал? — А если да? — Данил сделал последний шаг, и теперь они стояли вплотную — грудь к груди, живот к животу. Парень чувствовал, как сердце напротив колотится где-то у него в груди — или это его собственное сердце билось так сильно? Он не мог разобрать. Ань замер. Он не мог дышать. Воздух стал слишком плотным, слишком горячим, слишком чужим. Он чувствовал запах  — дымный, терпкий, с нотками пота и алкоголя, — и этот запах заполнял его лёгкие, его голову, его мысли. Данон смотрел прямо в глаза, и в его взгляде было что-то отчаянное, почти дикое. Его зрачки расширились, и в полумраке подсобки они казались чёрными. — Он лучше меня? — спросил парень. Его голос дрожал — мелкой, едва заметной дрожью, которая передавалась Аню через воздух, через кожу, через всё, что их разделяло. Он положил руки на чужие плечи — тяжело, почти придавив к стеллажу, — и Ань почувствовал, как его пальцы впиваются в ткань кофты, как они сжимаются. — Скажи. Он лучше? Красивее? Интереснее? У него кожаная куртка, он диджей, он умеет подкатывать, он носит кольца, он смотрит на тебя так, будто ты — его собственность? Что в нём такого, чего нет во мне? — Данил… — Ань попытался отвести взгляд, но не смог. Глаза Данила держали его. — Давай проверим, — произнес тот, наклоняясь ближе. — Давай проверим, кто из нас целует лучше. Кто из нас заставит тебя забыть о нём. Обо всех. Данил схватил его за плечи — сильнее, чем когда-либо, — и поцеловал. Не так, как в прошлый раз — пьяно и неуверенно, на балконе, когда они оба боялись сделать лишнее движение. Не так, как Руслан — навязчиво и чуждо, с напором, который отталкивал, а не притягивал. А жёстко. Требовательно. Почти больно — потому что в этом поцелуе было три месяца молчания, три месяца сомнений, три месяца страха. Была ревность, которая сжигала изнутри. Была боль, которую Данил прятал за улыбками и дежурными фразами. Было отчаяние человека, который боится, что может потерять единственное, что у него есть. Губы Данила были горячими — горячее, чем Ань помнил. И мягкими — мягче, чем он ожидал. Они пахли виски и мятой — жвачка, которую тот жевал на вечеринке, — и ещё чем-то особенным, Даниловым, от чего у парня подкашивались колени. Ань сначала оттолкнул его — упёрся ладонями в грудь, пытаясь отстраниться. Он чувствовал под пальцами твёрдые мышцы, которые не поддавались — как стена, как что-то, что не сдвинуть с места. — Данил, прекрати! — выдохнул он в его губы, отворачиваясь. — Ты чего делаешь? — Целую тебя, — прорычал парень, не отпуская. Он схватил его за подбородок — так же, как Руслан, но по-другому: не нагло, не собственнически, а отчаянно, как будто Ань был последней каплей воды в пустыне. Он повернул его лицо к себе и снова поцеловал — жёстче, глубже, с языком, который скользнул между губ. — Не видно? Этот поцелуй был другим. В нём не было нежности — только голод, только жажда, только желание доказать, что он лучше. Черноволосый почувствовал, как его губы немеют от напора, как чужой язык исследует его рот, как его зубы кусают нижнюю губу — не больно, а требовательно, почти собственнически. — Прекрати! — тот оттолкнул его снова — на этот раз сильнее, так, что Данон сделал полшага назад. Парень вытер губы тыльной стороной ладони — они горели, как после ожога, — и посмотрел на Данила с вызовом, с злостью, с чем-то ещё, чему он не мог дать названия. — Я не… — А что? — Данил прервал его, не давая договорить. Он стоял, тяжело дыша, и его грудь ходила ходуном под тканью футболки. Он смотрел на Аня — и в его взгляде было всё, что он так долго прятал. — Почему он может, а я нет? Чем я хуже? Мы с тобой три года знакомы. Три года, Ань. Я знаю, как ты встаешь по утрам, что делаешь первым делом, без чего жить не можешь. Я знаю, чего ты боишься, но держись все в себе — ты просто сидишь в углу и смотришь в стену, пока не пройдёт. Я знаю, когда ты чувствуешь себя не уверено. Я знаю, что ты спишь на левом боку, и что ты просыпаешься, если кто-то входит в комнату, даже если ты в наушниках. Его голос сорвался — на последних словах он стал хриплым, почти неслышным. Данил провёл рукой по лицу, потирая глаза, и Ань увидел, как его пальцы дрожат. — Я был рядом всё это время, — продолжил тот, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я был рядом, когда ты проигрывал боссов на стримах и злился так, что чат боялся писать. Я был рядом, когда ты плакал после ссоры с родителями и делал вид, что у тебя просто аллергия. Я был рядом каждый день, каждую минуту, каждую секунду. А он просто пришёл… и встал на моё место. Как будто я ничего не значил. Как будто меня не было. — Дань, — Бао Ань выдохнул, пытаясь успокоиться. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь стучит в висках. — Никто никуда не вставал. Ты — мой друг. Мы никогда не обсуждали… — А что обсуждать? — Данон зажмурился на секунду, потом открыл глаза. В них стояла такая тоска, такая боль, такая пустота, что у Стопбана перехватило дыхание. — Тот поцелуй… на дне рождения. Ты помнишь? Ты помнишь, как мы стояли на балконе, как ты дрожал от холода, как я обнял тебя, чтобы согреть? Ты помнишь, как я поцеловал тебя? — Помню, — кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки — не от холода, от воспоминаний. — Я и до этого думал о тебе, — сказал рыжеволосый, и его голос стал тихим-тихим. — Думал о том, какой ты смешной, когда злишься на чат. Думал о том, как ты поправляешь волосы перед камерой, думая, что никто не видит. Думал о каждом комплементе, который тебе писали в чат. Думал о том, как ты редко смеёшься — громко, заливисто. Но после того поцелуя… после него я не мог думать ни о чём другом. Каждый день, Ань. Каждый сука день. Я просыпался и думал о тебе. Я засыпал и думал о тебе. Я видел твоё лицо, когда закрывал глаза. Я слышал твой голос, когда вокруг была тишина. Я представлял, как целую тебя снова — медленно, не спеша, как ты стонешь мне в губы, как ты проводишь пальцами по моим волосам, как ты… Он замолчал, сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Три месяца, — сказал он, и его голос стал сухим, как песок. — Три месяца я молчал, потому что боялся. Боялся, что ты скажешь «нет». Боялся, что ты скажешь «это была ошибка». Боялся, что ты скажешь «давай забудем». И… отступил. Я дал тебе пространство. Я думал, что если подожду, то всё пройдёт. Что чувства утихнут. Что я смогу смотреть на тебя и не хотеть прикоснуться. Но они не утихли. Они стали только сильнее. А когда этот Руслан начал на тебя смотреть, когда он к тебе подошёл, когда он прикоснулся к твоему подбородку — я понял, что всё. Не могу больше. Не могу стоять в стороне и смотреть, как кто-то другой занимает моё место. Он отпустил плечи Аня и отступил на шаг, вжимаясь спиной в дверь. Его лицо изменилось — напряжение ушло, но на его месте появилось что-то другое. Опустошение. Он выглядел так, будто только что выложил всё, что у него было, и теперь у него ничего не осталось. Его плечи опустились, голова наклонилась вперёд, и он смотрел в пол, на свои кеды, на щели между досками. — Блять, — сказал он, проведя рукой по лицу — от лба до подбородка, как будто хотел стереть с себя всё, что только что сказал. — Я… извини. Я не должен был. Ты же не… У тебя есть право выбирать. Прости. Я дурак. Я просто… прости. Ань смотрел на него, раскрыв глаза. В груди всё смешалось — злость, нежность, отчаяние, счастье, облегчение. Слишком много чувств, слишком много мыслей, слишком много всего. Он чувствовал, как слезы подступают к глазам — не от грусти, от того, что напряжение, которое длилось три месяца, наконец-то начало отпускать. Как будто кто-то сжалился над ним и ослабил верёвки, которые связывали его по рукам и ногам. — Какой же ты дурак, — сказал Ань. Голос не слушался — сорвался, превратился в хрип. Данон поднял голову. В его глазах было удивление — чистое, детское, почти наивное. Он не понимал. Не верил. — Что? — переспросил он, и его голос был таким потерянным, что у Аня сердце разрывалось. — Какой же ты дурак, Данил Лазарев, — Стример шагнул к нему — один шаг, второй, — схватил за ворот футболки и притянул к себе. Он почувствовал, как ткань натянулась под пальцами, как Данил наклонился вперёд, поддаваясь, как их лбы почти соприкоснулись. — Ты всё это время молчал? Ты терпел? Ты видел, как я на тебя смотрел, и ничего не сказал? — Ань, я… — Данил попытался отвести взгляд, но тот не позволил. — Заткнись, — сказал Ань и поцеловал его. Сам. Не дожидаясь приглашения. Не спрашивая разрешения. Он подошёл к нему вплотную — так, что их тела соприкоснулись, — притянул за ворот футболки и впился в его губы. Вложил в этот поцелуй всё — три месяца сомнений, ночи, когда он ворочался в кровати, прокручивая в голове те две секунды, взгляды на стримах, которые говорили больше слов, злость на Данила за то, что он молчит, злость на себя за то, что убегает сам. Парень сначала замер — как статуя, как камень, как человек, который не верит своим чувствам. Его тело напряглось, руки повисли вдоль туловища, и он не двигался, не дышал, не моргал.  А потом он ответил — осторожно, неуверенно, как будто боялся, что парень напротив исчезнет, если он сделает лишнее движение. Его руки поднялись и легли на чужую талию — сначала робко, почти невесомо, потом сильнее, увереннее. Ань почувствовал, как чужие пальцы сжимают его бока, как они гладят ткань кофты, как они тянут его ближе, ещё ближе, пока между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства. — Ты идиот, — прошептал азиат между поцелуями, не отрываясь от его губ. Он гладил Данила по щеке, по скуле, по шее, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — быстрый, как у загнанного животного. — Ты мог сказать раньше. Мы могли не мучиться три месяца. — Боялся, — выдохнул ему губы, прижимая к себе. Его руки скользнули по спине Аня, обхватили его, прижали так сильно, что тот почувствовал, как затрещали рёбра. — Думал, ты не захочешь. Думал, для тебя это ничего не значило. — Не захочу? — Ань засмеялся — счастливо, облегчённо, чувствуя, как по щеке катится слеза. Он вытер её тыльной стороной ладони. — Я больше трех месяцев сох по тебе, придурок. Не мог смотреть на других. Ты знаешь, сколько раз я одёргивал эти джинсы, чтобы ты посмотрел? — Я думал, это привычка, — Данил уткнулся носом в его макушку, вдыхая запах шампуня — сладкий, с нотками ванили. — Нет, это был сигнал! — Ань отстранился на секунду, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты просто тупой. Я делал всё, чтобы ты заметил. Я надевал эти джинсы специально, потому что знал, что тебе они нравятся, так же как и мне. Я поправлял их, когда ты смотрел. Я наматывал шарф на палец, чтобы ты смотрел на мои руки. Я говорил пошлые шутки, чтобы ты смущался. А ты молчал. Ты просто молчал, и я думал, что тебе всё равно. — Сам тупой, — Данон не отрывался от него. — Прости. Я думал, что делаю правильно. Думал, что если промолчу, то ты сам решишь, чего хочешь. Не хотел давить. — Не извиняйся, — Ань погладил его по спине — по широкой, напряжённой спине, чувствуя, как мышцы расслабляются под его пальцами. — Просто… больше не молчи. Обещай. — Обещаю, — выдохнул Данил. Они стояли, обнявшись, в полумраке мигающей лампочки. Банки за спиной Аня снова звякнули — он пошевелился, и стеллаж качнулся, — но он не обратил внимания. Он чувствовал, как руки Данила скользят по его спине, изучая, запоминая — каждый позвонок, каждое ребро, каждую ямочку на пояснице. Он водил пальцами по его щеке, по скуле, по губам — не веря, что это происходит на самом деле. — Красивый, — сказал Данил, глядя на него. В его глазах горел огонь — тёплый, живой, настоящий. — Льстишь, — Ань улыбнулся. — Нет. Просто смотрю. И не могу насмотреться. Он провёл рукой по шарфу Аня — по мягкой ткани, по концам, которые свисали почти до пояса, — по кофте, по скинни, которые снова сползли на бёдрах. Его пальцы задержались на поясе, поглаживая ткань, и Ань почувствовал, как внутри разливается тепло — не только от признания, но и от желания, которое они оба так долго сдерживали. — Эти джинсы меня убьют когда-нибудь, — прошептал парень, проводя пальцами по поясу — медленно, дразняще, едва касаясь кожи через ткань. — Хочешь, сниму? — Ань приподнял бровь, возвращая себе игривость, которая была его второй натурой. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую чат обожал, — и провёл рукой по груди Данила, чувствуя, как мышцы напрягаются под тканью. — Очень хочу, — Данон перехватил его руку, сжал пальцы, переплёл их со своими. — Но у нас мало времени. Семь минут — это не так много, как хотелось бы. — У нас будет ещё, — стример посмотрел ему в глаза, и в его взгляде была уверенность, которой не было три месяца. — После. Всё, что захочешь. Столько, сколько захочешь. — Обещаешь? — Обещаю. Они поцеловались снова — медленно, глубоко, без спешки. Данил прижал Аня к стеллажу, банки снова зазвенели, что-то упало на пол — пакет с солью, который рассыпался белыми крупинками, — но им было всё равно. Ань зарылся пальцами в его волосы, вьющиеся кудри, которые так хотел потрогать ещё месяц назад. Они были мягкими, шелковистыми, и парень наматывал их на пальцы, чувствуя, как другой стонет от этого — тихо, низко, грудью. Данил скользнул губами по его шее — оттягивая ворот, — и оставил там след. Не укус, не засос — а что-то среднее, легкое, почти невесомое, но такое, что Ань почувствовал, как кожа горит под его губами. Он закусил губу, чтобы не застонать, и его пальцы вцепились в чужие плечи — в твёрдые, горячие плечи. — Эй, там заметно будет, — прошептал он, чувствуя, как губы поднимаются выше, к уху, к мочке, которую он покусывает. — Пусть, — прошептал тот в ответ, не отрываясь. Его дыхание было горячим, и Ань чувствовал, как мурашки бегут по шее, по спине, по рукам. — Хочу, чтобы все видели. Чтобы знали, что ты мой. — Ты собственник, — вьетнамец улыбнулся, чувствуя, как его руки дрожат — от желания, от счастья, от того, что всё это реально. — Твой собственник, — поправил его парень, поднимая голову и смотря ему в глаза. И в этот момент в дверь забарабанили. — Время вышло! — заорал Илья с той стороны. Голос был пьяным, весёлым, почти истеричным. — Выходите, голубки! Семь минут прошли! Мы засекли! — Ещё минуту! — крикнул Данил, не оборачиваясь. Его голос был спокойным, но в нём слышалась сталь — он не просил, он требовал. — Никаких минут! — заорали в ответ, и в дверь забарабанили снова — громче, настойчивее. — Вы и так пятнадцать там просидели! Я всё засёк! Выходите, или я выломаю дверь! Данон выдохнул — тяжело, нехотя, — отстранился, поправил кофту Аня, стряхнул соль с его плеч. Посмотрел на след на шее — тёмный, заметный, — и довольно улыбнулся. Тот выглядел растерянным — шарф сбился набок, джинсы снова сползли, волосы торчали в разные стороны, губы были припухшими и влажными. Он выглядел так, будто его только что… ну, в общем, выглядел он соответствующе. — Идём, — сказал парень, беря его за руку. — Что скажем? — Скажем, что обсуждали стримы, — Ань усмехнулся, чувствуя, как немного дрожат колени. — Опять стримы? — в ответ смешок — тихий, счастливый. — Ты невыносим. — Ты тоже, — парень сжал его руку в ответ. — Но это не страшно. Мы же теперь вместе. — Вместе, — повторил Данил, как будто пробовал слово на вкус. — Мне нравится. Дверь открылась. Свет ударил в глаза — яркий, резкий, почти ослепляющий после темноты подсобки. Азиат зажмурился на секунду, потом открыл глаза и увидел толпу. Все стояли в коридоре — Илья, Горилла, Парадеев, Лёша, Катя, Фрам, ещё человек пять, которых Ань не знал, — и все смотрели на них с горящими глазами, с улыбками, с любопытством. Их встретили свистом, улюлюканьем и громким «Оооо!», которое разнеслось по всей квартире. — О, смотрите, кто вышел! — заорал Горилла, хлопая в ладоши так, что его огромные руки издавали звук, похожий на выстрелы. — Живые, здоровые, и, кажется, даже счастливые! И почему у Аньчика на шее засос? — Аллергия, — ответили за него, проходя мимо и садясь на своё место в гостиной. Он сел спокойно, как будто ничего не произошло, как будто они действительно обсуждали стримы. — На что? — спросил Парадеев, приподнимая бровь. — На дураков, — Ань плюхнулся рядом с Данилом, одёргивая джинсы — на этот раз не нервно, а с лёгкой улыбкой. Он посмотрел на своего уже парня, и их взгляды встретились — и в этом взгляде было что-то, от чего у всех, кто смотрел на них, не осталось сомнений. — Вы целовались! — закричала Катя, тыча пальцем в Аня. — Я вижу по вашим губам! Они влажные! У Аня засос на шее! Данон, у тебя футболка вылезла из джинсов! Вы точно целовались! — Это блеск, — невозмутимо сказал Данил, поправляя футболку. — Модный такой. Гигиенический. — У тебя нет блеска! — Катя топнула ногой. — Ты даже не знаешь, что это такое! — А это моя тайна, — тот пожал плечами, и его лицо было абсолютно серьёзным, только уголки губ подрагивали, выдавая желание рассмеяться. Горилла заржал так, что чуть не упал с подушки — он схватился за живот, закашлялся, и из его глаз потекли слёзы. Парадеев тоже смеялся, прикрывая рот рукой. — Ладно, — сказал Илья, качая головой. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, в котором смешивались понимание и уважение. — Я даже не хочу у вас ничего спрашивать. Руслан сидел в углу — на том же месте, где и раньше, — и смотрел на них. В его взгляде не было злости — скорее усмешка, как будто он признавал своё поражение и не собирался с ним бороться. Он поднял бокал — тот самый, с виски, — и кивнул в сторону Данила, будто говоря: «Твоя взяла». Тот кивнул в ответ — коротко, без улыбки, — и отвернулся. Ань поймал взгляд Руслана и тоже коротко кивнул — не извиняясь, не оправдываясь, а просто признавая, что тот был, и всё. Потом повернулся к Данону. — Ты серьёзно про блеск? — спросил он, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Абсолютно, — Данил сжал его руку под подушкой — незаметно для остальных, только для них двоих. — А вообще, я серьёзно про всё, что сказал. — Я знаю, — Бао Ань сжал его руку в ответ. Они сидели рядом, касаясь плечами — и это было так естественно, так правильно, как будто они всегда так сидели, просто раньше не замечали.  Вечеринка шумела вокруг — кто-то снова крутил бутылку, кто-то спорил о будущих мероприятиях, кто-то уснул на унитазе, и теперь в дверь колотили уже другие гости, требуя открыть. Музыка играла всё та же — электронная, с пульсирующим битом, — и гирлянды мигали в такт. Черноволосый смотрел на профиль Данила — на его крупные кудри, на решительный подбородок, на шею, которую хотел поцеловать, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, которое приходит от алкоголя — быстрое и быстро уходящее. А другое — глубокое, спокойное, настоящее. — Слушай, — сказал он негромко, наклоняясь к чужому уху. — А после вечеринки… что будем делать? Данил посмотрел на него — и улыбнулся. Той самой тёплой улыбкой, от которой у него подкашивались колени, от которой таял лёд, от которой он забывал, как дышать. — Пойдём ко мне, — сказал Лазарев. — Будем делать вид, что смотрим кино. Или играем в игры. Или обсуждаем стримы. — А на самом деле? — Ань приподнял бровь, и в его глазах загорелись чертики — те самые, которые появлялись, когда он чувствовал, что игра переходит на новый уровень. — А на самом деле, — Данил наклонился ещё ближе, так, что его губы почти касались чужого уха, — снимем с тебя эти джинсы. — Ты обещал, что они тебя не убьют, — прошептал парень, чувствуя, как мурашки бегут по спине. — Я обещал, что попробую не умереть, — ответил Данил, и его дыхание обожгло кожу. Стример рассмеялся — громко, счастливо, так, что обернулись несколько человек, сидящих рядом. Ему было всё равно. Впервые за три месяца он перестал думать, перестал гадать, перестал бояться. Он просто взял Данила за руку — открыто, при всех, — и сжал её. — Договорились, — сказал он. Данон переплёл их пальцы — медленно, надёжно, навсегда, — и не отпускал до самого конца вечера.