Семь шагов за гранью

      — Что если Бетси «родила» Келли сюда? Это как рождение наизнанку… отсюда вывороченная матка.       — Чаз, Чаз, матка Бетси не была вывороченной. Её вообще не было.       — Вот и я о чём! Это рождение наизнанку, Пёс.       — Сумасшествие…       — Пусть так. Но зато хоть что-то объясняет.       — Ничего это не объясняет, Чаз. Это просто фантазия.       — Ага. И оборотни тоже просто фантазия, Пёс. И то, что ты — Пёс, это тоже просто фантазия!              Чаз и Фил сидят в креслах на веранде Декартовского дома. Яблони высоко поднимаются возле забора, превращая маленькое пространство заднего дворика в волшебный сад, открытый для обзора лишь звёздам в высоком небе, сверкающим, точно колкие алмазы на тёмном бархате. Неформальный мозговой штурм после нескольких бутылок пива переходит на философские темы. Бетси Ковальски. Келли Марино. Чаз, вроде бы, выздоровевший, кажется каким-то иным. Фил ощущает это. Как будто добавилась тень — но разве её не было раньше? Слова скользят по спирали, глаза отражают свет неяркой лампочки на веранде, холодные искры звёзд и невидимую луну (почему луны сегодня не видно?). Чаз поводит почти пустой бутылкой, рисуя окружность, а, может быть, спираль.              — Эти миры разлетаются в... пространстве. Если предположить, что произошло нечто вроде Большого Взрыва. И мы, мы всё глубже проваливаемся... Это как бесконечное падение Алисы в кроличью нору. Я до этого не понимал, насколько буквальной может быть трактовка Льюиса Кэрролла. Начинают действовать иные законы, но изменения может заметить только посторонний, да и он, скорее всего, будет лишь наполовину ощущать происходящее. Алиса ведь чему-то удивляется, но в основном воспринимает всё как само собой разумеющееся. Наш Келли — это Алиса. А мы с тобой, брат... Белый Кролик, Чеширский Кот, Безумный Шляпник, Синяя Гусеница... Не важно. Мы все — «оттудашние» для Алисы и «тутошние» для самих себя. Зато Алиса для нас «оттудашняя»... Это всё здорово смахивает на бред, но если подумать...       — Кажется, понимаю, к чему ты. — Фил смотрит в пространство и кусает губы. — Изнутри изменения не разглядеть, потому что как бы... всё меняется одновременно, синхронно. Не с чем соотнести...       — Верно, — хлопает его по плечу Чаз.              Тамариск появляется непонятно откуда, пробегает по веранде и снова исчезает. Острое чувство, будто чуть позади стоит третье кресло, и в нём ещё один слушатель. Но кресла нет, Фил уже успел оглянуться и проверить. Да и откуда ему взяться? Они здесь с Чазом вдвоём. Кажется, будто звёзды тихо позванивают с небес. Яблони представляются живой плотью. А Чаз просто говорит об этом вслух, задумчивый и неожиданно красивый.       — Когда ты умрёшь, у каждого камня будет душа. У камней, у травы, у любой вещи. Всё станет живым, когда ты будешь мёртвым. Дар богов — вовсе не бессмертие. Дар богов — это смерть.       — Чаз, Чаз, ну что ты такое говоришь! Ты ведь не умер ещё! Откуда тебе знать?       — Я просто знаю, Пёс.              В доме на диванчике спит Стивен. Даже не понадобилось искать — Чаз взял да и заявился с ним прямо к Филу.       — Он ещё не знает, но догадывается, — шепчет Чаз Филу на ухо. — Пусть поспит пока. Парень вымотался. Завтра придётся его отвезти в Св. Елизавету. Я так думаю.       Фил кивает, вспоминая совсем недавний разговор наедине с этим парнем. «Но, поверь, пока она жива, кое-что можно исправить», — так он тогда сказал.       И нить жизни тут же оборвалась.       Нераспознанное пока чувство ответственности и сочувствия зарождается внутри Фила. Начинается что-то новое…       В этот момент Чаз тихо зовёт его на веранду.              

*

             Келли видит Спенсера… вернее, Стивена, в рекреационном зале и подходит к нему.       — Привет.       Стивен, очень тихий, сидит на пуфике в углу, длинная чёлка закрывает глаза. Он слабо кивает Келли, который садится на ковёр перед ним.       — Что случилось? — спрашивает Келли.       — Ма…ма… — шепчет Стивен.       А потом они вместе сидят на полу, и Стивен рыдает — он не сумасшедший, думает Келли, ему просто очень плохо.       В таком виде их застаёт детектив Декарт.       Чуть погодя Стивен рассказывает им всё — путаясь, проглатывая слова — от агента Милошевича до Чёрной луны, и он знает, что этим двоим можно рассказать.       Чуть погодя в зале появляются другие, такие же как Стивен, их зовут Чаз и Мэнни. Чаза Келли, вроде бы, видел сто лет назад в полицейском участке, Мэнни видит впервые. Но как будто откуда-то знает. Дырявый карман и хлебные крошки, кошечки-собачки. И вдруг понимает.       Он ненадолго уводит Декарта в сторону.       — Они втроём, — тихо говорит художник, — охотятся на мюкасов.       Сумасшедший дом — лучшая арена для откровений, приходит в голову Филу, и он кивает: где, как не здесь, может звучать подобная правда?