Семь шагов за гранью

      Келли Марино даже в чужих тренировочных штанах и растянутой футболке смотрится как икона стиля. Может быть, дело в его общем образе — розовые волосы, татуировки, эти его колечки и заклёпочки.       — Привет, Келли. — Фил улыбается и протягивает руку.       — Привет. Фил. — Келли отделяет обращение небольшой паузой, как будто не уверен в том, имеет ли право называть Декарта просто по имени, но руку пожимает.       Они садятся в кресла друг напротив друга.       — Я съездил на кладбище. — Детектив снова серьёзен. — Проверил могилу Бетси…       Келли непроизвольно сжимает пальцы.       — Видел множество следов, но всё затоптано, ничего явного… твоего альбома не нашёл.       Его собеседник опускает голову, взгляд цепляется за рисунок паркета. Хотя здание новое, но здесь уже успели вытереться определённые узоры. Этот взгляд сейчас совершенно отделён от самого Келли, то, что видят его глаза, не вступает в контакт с разумом. Можно было бы представить, что вытертые участки паркета — это тропинки в лесу… Келли старательно отгоняет эту мысль. Если думать о тропинках слишком долго, можно заблудиться.       — Спасибо, — произносит он наконец.       Филу Декарту хочется как-то приободрить этого парня.       — Прости за утреннее. Чаз сегодня сам не свой…       — Ничего, — пожимает плечами Келли и наконец поднимает голову, встречаясь взглядом с Филом. — Я понимаю. Он поступил правильно.       — Доктор Ван Дамм очень хороший человек, — не ощущая пока что собственного отчаяния говорит Фил.       — Да, — односложно отвечает Келли.       Филу кажется, будто то, что произошло совсем недавно — всего лишь сегодняшней ночью — на самом деле отодвинулось прочь во времени, как берег от отчалившей лодки. Как будто он тянет руку, пытаясь схватиться за столбик на пирсе, но расстояние уже слишком велико.       Келли вдруг улыбается, и улыбка очень красит его лицо.       — Не переживай, — говорит он Филу то, что Фил должен был сказать самому Келли. — Всё будет хорошо. Я в безопасности.       — Да, — повторяет Фил с той же интонацией, с какой это несколько секунд назад прозвучало у Келли. Кто здесь пациент? Кто посетитель?       Когда он приходил к матери, его порой пронзало это же чувство.       Кто более свободен?       И не означает ли бушующее пламя какую-то конечную, самую полную свободу?