Семь шагов за гранью

      Келли идёт по улице, не разбирая пути. Телефон всё так же не подаёт признаков жизни, да и с чего бы ему их подавать, когда Келли его так и не зарядил? Вернее, когда зарядник таинственным образом пропал, а в здешних магазинах, похоже, вообще не в курсе технологических достижений последних двадцати лет… (Что очень странно, конечно же, но Келли упорно не желает думать на эту тему.) Лямки рюкзака и папки с альбомом уже начинают резать плечи. Келли упрямо идёт дальше, не отдавая себе отчёта, куда именно, просто чтобы идти, просто чтобы в какой-то момент остановиться и обнаружить себя на пороге мотеля или хостела — должны же быть мотели или хостелы в этом городе? А как насчёт гостиниц? Какой-нибудь среднего уровня провинциальной крутости отель у главного вокзала…       Келли скидывает рюкзак и папку и с размаху опускается на скамью. Некоторое время он смотрит в никуда, в пространство, затем его взгляд медленно фокусируется: перед Келли тот самый странный памятник, возле которого он сидел вчерашним днём, ноги привели его в городской сквер. На этот раз окна административных зданий освещены, редкие прохожие то и дело показываются на дорожках, в просветах между кустами, на ступенях, ведущих к дверям и от дверей. Звучат неразборчиво голоса, но Келли не может сфокусироваться на речи. За день он успел пройти огромное количество улиц, возможно, кружа по одним и тем же местам — он не вглядывался. Он позавтракал, а позже пообедал в псевдоитальянской кафешке. На этот раз здесь были и другие посетители, и все они так или иначе косились на Келли, кто-то скрытно, кто-то откровенно. Душ, конечно, не помешало бы принять, ну да ладно. Как однажды сказал Мистер Орех, «в какой-то момент наступает такая фаза, когда тебе уже всё равно, что подумают люди». Вчерашняя официантка Лиз, уже без форменного фартука, поспешно приняла его заказ. Келли улыбнулся ей. Девушка тут же потупилась и больше уже не поднимала взгляд. Келли успел зарисовать её, и, уходя, подарил рисунок.       Видимых розеток в кафе не было, телефон ему подзарядить не удалось.       Потом Келли заходил в несколько лавочек, где, по его мнению, могли бы продаваться зарядники. Там на него смотрели, как на ходячего морского котика. Или на страуса, который заговорил человеческим языком. И слова «зарядник» применительно к телефону там не знали.       Останавливаясь здесь и там, чтобы сделать набросок понравившегося живописного уголка, Келли привлекал подчас слишком много внимания. Один старичок поинтересовался, не циркач и он. Совсем как те люди на поминках. Во всём городе Келли не встретил никого, кто хотя бы отдалённо мог бы потянуть на определение «неформал».       Проигнорировав вопрос, он сказал, что рисует и портреты тоже.       Продал несколько работ.       Деньги.       Деньги были другими.              Сейчас монеты лежат в переднем кармане его узких джинсов вперемешку с прочими наличными остатками. Что это? Специальная валюта для уличных художников?       Неуютную пустоту в животе можно подавить. Камиль ему рассказывал, как это делается, — у него случались панические атаки.       Келли запрокидывает голову и вглядывается в небо, частично скрытое за ярким светом фонаря. Но некоторые звёзды всё равно видны. Рисунок созвездий ему незнаком.       Наконец он позволяет себе в полной мере додумать мысль, с некоторого времени засевшую в голове: может быть, стоит дойти до вокзала и купить билет на автобус? Просто поехать домой. Келли слишком устал, чтобы снова голосовать. И, кстати, наличных осталось мало. (Каких именно наличных, Келли? Ты уверен, что на вокзале примут твои деньги?)              — Что у вас идёт в направлении Нью-Амста? — спрашивает Келли, облокотившись о стойку с кассовым окошечком. В небольшом зале автовокзала почти пусто, только охранник на стуле в углу занят беззвучной трансляцией матча.       — Простите? Куда? — Женщина с землистым цветом лица поднимает на него усталые глаза.       — Нью-Амстердам.       — Это где?       — Эээ… — Келли нерешительно улыбается. Наверное уже просто конец смены, вот и всё. — Нью-Амстердам…       — Какой штат? — Женщина суровеет.       — Так… Нью-Амстердам и есть… — Внезапно у Келли холодеет в животе. — Ну, там рядом Пенсильвания, Коннектикут, Нью-Джерси…       — Молодой человек, вы что, издеваетесь? — Дама смотрит холодно.       Келли закрывает рот.       — Вы будете покупать билет? Эта касса закрывается через десять минут. Можете обратиться в круглосуточную, это в конце зала.       Келли затылком чувствует, как охранник, который до того момента индифферентно смотрел в экран прикрученного почти под самым потолком телевизора, поворачивается в его сторону и сверлит взглядом в спину.       — Но… Тогда, может быть, до Кливленда… — (А там Келли купит новый билет.)       — В этом направлении автобусы не ходят.       — А в каком ходят?       — А куда надо? — За плечом нависает тень охранника. Келли оборачивается. Да, охранник явно не из любителей пирсинга и крашеных волос, судя по тому, какое у него выражение лица.       — Мне надо домой, — напряжённо говорит Келли. — В Нью-Амстердам. Может быть, хотя бы куда-нибудь по пути…       — В психушку тебе по пути, — отвечает ему охранник. Окошечко кассы захлопывается раньше срока, о котором предупредила женщина.       — Но…       — Давай, иди отсюда! Пока я полицию не вызвал!       — Да какого чёрта! — взрывается Келли. — Я просто хотел купить билет!       — Парень, тебе ясно сказали, что автобусы не ходят. Иди, погуляй, вспомни, куда тебе надо, как вспомнишь — приходи и деньги не забудь! — гордый своей тирадой охранник продолжает нависать над Келли и тот, скрипнув зубами, уходит из зала. Он бы мог всякого наговорить, но связываться неохота…       На выходе Келли всё-таки пинает каменную урну.       Он стоит на небольшой площади, усталый, голодный и злой. На глазах накипают слёзы. Келли хочется проклинать свою злую судьбу. Возможно, стоит попытаться вернуться к Маргарите. Просто на одну ночь. И, может быть, она посоветует, как лучше отсюда уехать. Может быть, она даст ему переночевать…              Келли идёт в сторону дома ведьмы, дорога проходит мимо кладбища. Прошлой ночью они там были… Помедлив, Келли осторожно приоткрывает массивные ворота и протискивается внутрь. Он сам не знает, зачем идёт туда снова, его тянет, словно убийцу на место преступления. Или это зов Бетси Ковальски?       Здесь темно и пусто, никакого волшебства, никаких светлячков. Келли обнаруживает себя плутающим среди могил. Где же могила Бетси? Она должна выделяться свежей землёй и цветами… Келли кажется, что он видит нужное место, а в следующую секунду он замирает, поражённый ужасом: прямо на могильной насыпи сидит какое-то… существо. Это точно не человек. И это, кажется, не собака… В голове вспыхивает история про мюкасов, которую они придумывали с Энди и Максом. Может быть, это мюкас? Келли чувствует, как будто вот-вот потеряет сознание от страха. Это существо… оно меня заметило?.. Или нет? Мгновение растягивается. Келли стоит, окаменев, стараясь не дышать. Существо (мюкас? гуль?) топчется на могиле, что-то скребёт лапами, что-то вынюхивает своей безобразной мордой — голая пародия на человека, словно оборотень, застигнутый на половине своего преобразования. Келли слышит удары своего сердца, оно стучит в ушах и горле. Господи, пусть это кончится, пусть оно уйдёт, пусть оно уйдёт… пусть… Волосы на голове шевелятся и встают дыбом: гуль ворчит и рычит себе под нос, словно ругаясь, и эти звуки отдалённо напоминают речь. Внезапно существо взвизгивает и отдёргивает лапу, словно обжегшись, и уже почти явно звучат проклятия. Келли продолжает молиться мысленно, точно так же, как делал это накануне ночью (хотя тот кошмар совершенно успел вылететь у него из головы). Задрав морду и послав небесам какой-то особенно долгий и заковыристый поток ругательств, гуль грозит в пространство кулаком, затем, засуетившись, соскакивает с могилы и крупными косоватыми прыжками на своих слишком длинных для собаки ногах мчится прочь. Келли стоит ни жив ни мёртв, напряжённо вслушиваясь. Сперва стихают звуки ударов лап по утоптанной кладбищенской земле, затем откуда-то из дальнего тёмного конца доносится едва слышное повизгивание и наступает тишина. Келли ждёт, ждёт довольно долго, но всё тихо. Очень осторожно переступая деревянными ногами он разворачивается и медленно, то и дело замирая и прислушиваясь, идёт, как ему кажется, к выходу; идёт невыносимо долго, как во сне или бреду — до тех пор, пока далеко сзади не слышит слабое эхо нечеловеческого хохота. В этот момент Келли останавливается, ухватившись за могильный камень, стараясь сдержать дурноту и не потерять сознание, а затем снова идёт, всё быстрее и быстрее, по непроизвольно формирующемуся намерению покинуть наконец это проклятое место. И он кружит, о, он кружит снова среди могил, с каждым шагом ощущая накатывающую злость, смывающую страх; в конце концов, он идёт едва ли не напролом — и вдруг видит вдали отсвет одинокого фонаря возле ворот и направляется строго на этот свет, отметая страхи, зная, что они обязательно догонят его после, но это кажется настолько важным: выбраться отсюда, покинуть кладбище — что Келли бросает все свои силы на одно только машинальное движение. В каком-то оцепенении он доходит наконец до ворот, протискивается сквозь щель между створками и быстрым шагом идёт дальше. Отойдя на некоторое расстояние от кладбища, Келли вдруг понимает, что направился не в ту сторону — для того, чтобы добраться до дома Маргариты, надо было взять противоположное направление. Это означает, что ему нужно снова пройти мимо кладбища. А ещё Келли замечает, что у него пропала папка с рисунками. Остановившись на минутку, чтобы осознать оба этих факта, Келли затем продолжает свой путь в избранном так неудачно направлении. По дороге он начинает плакать.       Он плачет, потому что ему одиноко и страшно. Потому что Бетси мертва. Потому что по городскому кладбищу рыщут монстры. Потому что ему некуда идти. Потому что он потерял папку.       Келли утирает слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как горит лицо. Окружающий мир расплывается. В частных домах этого района почти везде окна темны, но те, которые освещены изнутри, кажутся недосягаемыми, как солнца далёких галактик.       Я пойду в полицию, решает Келли. Не самая лучшая мысль, но хоть что-то. Расскажу, что на кладбище что-то происходит… Может быть, они найдут мою папку… Келли не думает о том, поверят ли в полиции его заявлению о кладбищенском гуле; не думает и о том, что его собственное поведение может показаться подозрительным. Он принимает решение — и это решение придаёт ему сил. Где-то должен быть главный отдел… на той самой площади в центре… я уверен, что это он… он должен быть открыт, полиция работает круглосуточно…       Келли хочется побыть с людьми. За стенами. Под крышей. Подальше от монстров.              Когда он добирается, куда медленней, чем ему того хотелось бы, до площади со странным памятником, уже за полночь. Келли останавливается, оглядывается — действительно, некоторые окна одного из административных зданий освещены. Подойдя поближе, Келли видит табличку с номером отделения (№1) и часами работы. Проигнорировав последнее, он тянет ручку двери на себя.              И натыкается на усталого, молодого ещё полицейского, как раз выходящего из здания. Это Фил Декарт, но Келли пока что не знает его имени. Фил, увидев Келли, меняется в лице — теперь сосредоточенность преобладает над усталостью. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, замерев на границе уличной тьмы и света, льющегося из помещения. Напуганный, одинокий, вымотанный Келли непроизвольно любуется человеческим лицом детектива. У Фила Декарта чистая, чуть смугловатая кожа, прямой, средней длины нос, красивые чётко очерченные брови и глубокие тёмные глаза; рот тоже хорошей формы, не большой и не слишком маленький, нижняя губа чуть полнее верхней; кроме того, у детектива имеется небольшая бородка по всей нижней челюсти, перетекающая в усы, — тот самый результат, когда прекращаешь бриться, но не запускаешь себя. Всё это Келли подробнее разглядит позже, пока же отмечает, что парень, с которым он буквально столкнулся в дверях, очень хорош собой. И вообще, это — хороший парень. А ещё они одного роста и схожей комплекции, хотя детектив, пожалуй, всё же потяжелей.       Детектив Фил Декарт видит выходящего из темноты странного молодого человека, который если кого и напоминает, то артиста цирка — у него розовые волосы, дыры в ушах, пирсинг и татуировки, забирающиеся на самую шею и даже на виски. Тёмные брови на овальном лице с чуть длинноватым (но не слишком) носом вздёрнуты в расстройстве, уголки рта, напротив, опущены, карие глаза покраснели то ли от слёз то ли по каким-то иным причинам (полицейская выучка сразу же напоминает о спецэффектах от курения «травы»), подбородок покрыт короткой щетиной (в последний раз Келли брился позавчера). Фил Декарт совершенно определённо никогда прежде не видел этого парня — такую внешность он бы вряд ли забыл.       Столкновение заставляет обоих застыть на месте, и Филу кажется, как будто между ними проносится искра. Та странная часть сознания, которая всегда действует по своим собственным законам, тут же увязывает эту искру со следом метеорита, увиденным не так давно. Фил сглатывает, хмурится, отгоняя неожиданную приязнь, и говорит нарочито грубовато:       — В чём дело, приятель?       (По мнению Келли, эта фраза идеально вписывается в образ полицейского.)       — Я… Я… — Келли вдруг заминается, не знает, как лучше начать. Может быть, он вообще зря пришёл. — Возникло недоразумение…       (О господи, как бы засмеялся Макс, если бы услышал сейчас его лепет!)       Полицейская часть Фила Декарта вздыхает, показывая, что рабочий день закончен. Не-полицейская же готова обеими руками схватить парня за лацканы его мотоциклетной куртки и втащить внутрь. Наконец обе стороны приходят к компромиссу и детектив мотает головой, отступая вглубь и придерживая дверь:       — Заходи.