Семь шагов за гранью

      Келли, собравшись с духом, поднимается на старое, покрытое облезшей белой краской крыльцо и стучит в дверь. Так или иначе, идти ему больше некуда, а значит и выбора больше нет. Часть его сознания до сих пор пребывает в недоумении, застыв на узкой грани между невозможностью вернуться назад и бездной неизвестности, в которую с невероятной силой затягивает Келли. Он сам не знает, чтó продолжает в нём цепляться за этот исчезающий на глазах отрезок нейтральной земли. Привычка? Инерция? Чувство самосохранения?       Проходит всего несколько секунд, и эти последние сантиметры тают в воздухе.       Дверь раскрывается, чёрные глаза острого гоблинского лица смотрят на него снизу вверх.       — Значит, пришёл. Ну, я тебя ждала. Заходи.       Келли, не сказав ни слова, делает шаг в бездну. Дверь закрывается за его спиной.       — Прогнали тебя? Или сам ушёл?       Она как будто не ждёт ответа, или, может быть, ответ не имеет значения.       — Кидай свои вещи. Идём, тебе нужно поесть.       Келли машинально пристраивает папку с рисунками и бумагой у стены. В прихожей темно, немного света проникает только из кухни справа. Келли настолько усталый, что, кажется, готов согласиться с чем угодно. И на что угодно.       — Я Маргарита.       — Келли, — наконец произносит он и снова замолкает надолго.       Маргарита берёт его за руку и ведёт прочь из коридорчика, туда, где свет.       На самом деле единственная лампочка под матерчатым зелёным абажуром не слишком-то яркая, но по контрасту с темнотой прихожей кухня кажется светлой.       Келли оглядывается по сторонам. Кухня Маргариты производит на него странное впечатление — она настолько захламлённая, что кажется удивительным, как здесь вообще можно готовить. Стенные шкафчики с покосившимися дверцами, поверхности, заставленные посудой и множество тут и там громоздящихся жестяных ящиков, наводящих на мысли то ли о лабораториях, то ли о хирургическом кабинете, какое-то лабораторное же стекло — колбы, реторты, шарообразные ёмкости… Маргарита, однако, умудряется поставить на одну конфорку небольшой газовой плиты чайник, а на другую — сковороду, наливает на неё масло, а потом выбивает четыре яйца. На крошечном расчищенном участке стола располагает деревянную разделочную доску и отрезает несколько ломтей хлеба. Доска отправляется на гвоздик, вбитый в стену, хлеб — в миску, занимающую всё тот же расчищенный ранее пятачок.       Яичница шкворчит, брызгает жиром, капельки оседают на близлежащих поверхностях. За окном — темнота позднего вечера, уже почти совсем ночи. Келли устал настолько, что опускается на некрашеный табурет, ставит локти на самый краешек стола и упирает подбородок в ладони. Что-то мягко касается его ноги, потом пронзает иголочками штанину джинсов. Чёрный кот. На ошейнике — маленький бубенчик.       Маргарита убирает пыльную стеклянную колбу с присохшими ко дну слипшимися комочками, занимающую место на столе перед Келли, ставит вместо неё тарелку с яичницей, подаёт нож и вилку.       Тусклая лампочка отражается искрами в её чёрных глазах, наблюдающих за тем, как розововолосый юноша приступает к еде.              Келли ест, ощущая в себе какую-то иную жизнь — работу с утра до вечера, ожидание жены, поздний ужин, спящих в маленькой комнате детей… Он замирает, потом медленно проглатывает кусок яичницы и поднимает взгляд на женщину, сидящую напротив.       Маргарита улыбается. Падающий сверху свет делает её лицо ещё более острым. Чёрный кот запрыгивает к ней на колени, гнёт спинку, затем устраивается, невидимый из-за столешницы.       Келли берёт ломоть хлеба. В нём пробуждается голод. Он ест, помогая себе хлебом, подбирает вытекшие желтки. Чайник на плите начинает свистеть. Прогнав кота с коленей, Маргарита встаёт, чтобы заварить чай, и Келли впервые обращает внимание на её одежду — на женщине ситцевое платье с коротким рукавом какого-то неопределённо-тёмного цвета в мелкий цветочек, впереди — застёжка на пуговки сверху донизу.       Пустая тарелка исчезает. На столе появляется маленький заварочный чайник и чашка для Келли, на которую последний смотрит с лёгким удивлением, так как давно уже не пил чай именно из чашки. Дополняет картину картонка молока, на боку, слева от Келли, напечатано фото ребёнка. Келли разворачивает картонку, чтобы разглядеть фотографию. Улыбающийся мальчик лет девяти, чьи волосы ещё обычного тёмного цвета, а лицо не знает ни пирсинга, ни татуировки на правом виске. Подпись: «Келли Марино».       Келли моргает.       Подпись: «Кеннет Морено».       Ведьма наливает ему в чашку тёмную заварку.       Келли подносит чашку к губам и вдыхает запах вина. Маргарита снова садится напротив и смотрит на него, не отводя взгляда чёрных глаз. Под этим взглядом Келли выпивает напиток — терпкий, горький и сладкий одновременно. И это совершенно точно не чай.              Тусклая лампочка гаснет. В окно едва пробивается свет уличного фонаря, смешанный с сиянием луны, но Маргарита видит в темноте, как кошка. Ни задев ни единого предмета в загромождённом пространстве, она подходит к Келли, становится сзади и кладёт руки ему на плечи.       — Ну что же, Келли Марино, морской воин, пора платить за гостеприимство.       Келли запрокидывает голову, пытаясь разглядеть в слабом свете черты лица сверху, но видит только смутные линии, не желающие собираться в единый образ. Ведьма вжимает в него ногти.       — Идём, странник с волосами цвета зари…       Келли поднимается, Маргарита перехватывает его руку, палец другой касается его губ.       — Шшш! Идём! — шепчет она и ведёт Келли прочь из кухни и по ещё более тёмному коридорчику. Открывает дверь и выводит на крыльцо. Окружающий мир кажется Келли светящимся, но, может быть, это просто луна наконец вынырнула из-за облаков.       Они спускаются с крыльца и идут по дороге, так и не разняв рук.       Келли думает, что он мог бы идти по этой пустынной ночной дороге вечно. Летняя ночь тепла, деревья и кусты шелестят по обе стороны, в ореоле света возле каждого фонаря можно заметить мерцающих крылышками насекомых. Келли то смотрит по сторонам, то запрокидывает голову, то вглядывается в фонари — как они приближаются, а потом пропадают. О такой прогулке он мечтал, когда только собирался выехать из города и думал о том, как его встретит Бетси.       Келли сжимает маленькую женскую ладонь в своей. Его переполняет какое-то особое чувство влюблённости — в ночь, в жизнь, во всё окружающее… Дорога как будто сама собой развёртывается под ногами, ведёт именно туда, куда надо попасть.              Вид ночного кладбища его не пугает. Женщина рядом осторожно приоткрывает массивную створку решётчатых ворот, проскальзывает вперёд, Келли протискивается за ней следом. Здесь как-то особенно тихо и спокойно, даже луна светит более мягко и нежно. Они идут между могилами, а светлячки перелетают у них под ногами, словно искры, высекаемые шагами.       Эту могилу Келли знает лучше всех — сегодня утром туда опустили гроб с останками Бетси Ковальски.       Ведьма останавливается.       Выпитое четырехсотлетнее чёрное вино кружит Келли голову, хотя всё, что он о нём знает — это то, что в чашке был не чай.       Маргарита, высвободив свою руку из руки Келли, расстёгивает пуговки на платье, скидывает его и расстилает поверх свежего земляного холмика, затем сама ложится, ощущая лопатками, как подаётся под ней земля, и манит Келли. Морской воин. Странник с волосами цвета зари. Всё, как было предсказано.       Келли видит ночь вокруг, тёмные силуэты могильных камней, затухающие искорки светлячков. Видит он и то, что обнажённая ведьма раскинулась под его ногами — её кожа белеет в лунном свете. Всё это время она была такой под одеждой… Словно околдованные, пальцы сами собой оттягивают ворот майки (куртка осталась в доме). Келли раздевается — снимает майку, скидывает кроссовки, затем носки, стаскивает джинсы и трусы. Пальцы ног ощущают прохладу кладбищенской земли. Все татуировки, которыми покрыто его тело — торс, руки, бёдра, голени — кажутся одинаково чёрными, складываются в колдовские знаки, сбиваются, как чаинки на дне чашки. Ему не приходит в голову даже, что они занимаются чем-то предосудительным. Келли опускается на колени, затем ложится на Маргариту сверху, ощущая мягкость плоти и твёрдость выступающих косточек. Может быть, он и знает, на чьей могиле они сейчас находятся, но это словно бы проходит мимо его сознания. Когда он глядит вверх, он не видит на временном надгробии фотографии Элизабет Ковальски.              

*

      

      Келли совершенно не помнит того, как именно они возвращаются домой. Позже память подкинет ему мутные кадры фотографий, снятых в движении: косую полосу асфальтовой дороги, условно отороченной зеленью по обочинам, маленькую бледную руку в его руке, вихляющие звёзды.       Прижимаясь щекой к матрасу, накрытому простынёй, Келли явственно ощущает вращение земли, слишком быстрое, чтобы не испытывать головокружения. Здесь тихо, не слышно шума машин и плеска волн, звонков велосипедистов, пронзительных чаячьих вскриков. Может быть, это просто подвал Кейт Вамп, там всегда было спокойно… Чугунная голова тянет вниз, словно пушечное ядро, и Келли проваливается в черноту вечной ночи.              

*

             Он слышит воющие голоса, невнятные ругательства и крики. Кто-то истошно кричит за стеной, кто-то другой бормочет низким голосом, потом начинаются рыдания и всхлипы, вся эта масса звуков единым сплетённым клубком катится в уши к Келли, собирая по пути паутину и насекомую живность, обрастая членистыми лапками и жёстким хитиновым мехом, хохочет у него в голове, зудит и не даёт покоя. Невидимая рука тянется к его горлу, сдавливает шею; Келли начинает задыхаться. Голоса угрожающе вздымаются чёрной волной, шумят вместе с кровью в голове, едва переносимые.       — О Господи! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь! Во имя Отца… и Сына, и Святого Духа… аминь! Во имя… — Келли никак не может вспомнить ни одну молитву целиком, и раз за разом повторяет только эти слова. — Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь! О! Сгинь, ведьма! Сгинь! Гори в огне! Гори, ведьма! Гори-и-и-и! — Келли изгибается, пытаясь сбросить с себя кошмарного наездника, упирается пятками, приподнимается на локтях, откидывая назад голову, скалит зубы, втягивая носом воздух, и задыхается, задыхается. — ГОРИ! — кричит он во всю силу сжавшихся лёгких. Он не знает, сколько продолжается эта атака, эта агония, прошли ли часы или, быть может, минуты.       Келли приходит в себя. Маргарита тихо дышит рядом. В комнате темно, хоть глаз выколи. Никаких голосов, только тикают часы.       Была ли атака?       Была ли ночная прогулка?       Странный вкус во рту (а вино? приснилось оно ему или нет?).       Какая-то морда суётся ему в лицо, Келли отмахивается, ощущая под рукой кошачью шерсть. Просто кот.       Под утро он наконец засыпает снова.              Маргарита в эту ночь спит просто великолепно, так, как давно уже не спала. Дело сделано, пророчество исполнено (хотя до вчерашнего дня она думала, что волосы цвета зари будут рыжими) и теперь — это она, как всякая ведьма, знает точно — в её чреве начинает потихоньку прорастать семечко иного мира.              

*

             Келли просыпается на следующий день с тяжёлой головой, не отдохнувший. Всё тело ломит. Он лежит на матрасе прямо на полу, хотя ему казалось, что ложился он спать и всю ночь провёл на кровати. Ведьмы рядом нет. Келли садится, обхватывает голову, трёт глаза, рассматривает свои ладони. Откидывает одеяло, чтобы обнаружить, что одежды на нём нет. Татуировки кажутся странно поблёкшими. Он встаёт, чувствуя слабость в ногах, оглядывается, но одежды не видит. Завернувшись в одеяло, бредёт вон из комнаты. На кухне, освещённой утренним солнцем, Маргарита пьёт кофе с тостами. Келли прислоняется к косяку и неуверенно улыбается.       — Да-а, твоя одежда! — Ведьма намазывает поджаренный хлеб быстро таящим маслом. — Она где-то, поищи… Я не выкидывала.       И возвращается к своему завтраку, не предлагая Келли присоединиться. Он бредёт обратно в комнату. Чем-то это напоминает некоторые утра у Дианы, хотя с Дианой у них никогда не было ничего больше, чем просто дружба. Даже в тот раз, когда они здорово накурились, а Кейт не было рядом.       Джинсы, майка и трусы обнаруживаются скомканной кучей на подоконнике. Внизу — упавшие на пол грязные, вымазанные в земле носки. Куртки Келли пока не находит. Он одевается, отмечая, что было бы неплохо поменять все вещи. Поменять и постирать. Но рюкзак… где-то.       Так как Маргарита не пригласила его завтракать и не предложила воспользоваться ванной, Келли делает неутешительный вывод, что ночь гостеприимства закончилась. Он, в общем, и не рассчитывал оставаться здесь.       Он вообще не за тем приехал сюда.       Воспоминание о прошедшей ночи заставляет глаза широко распахнуться, а желудок дёрнуться. Они… они были на кладбище?.. Келли смотрит вниз. Носки в чёрно-коричневых пятнах. Свежая могила, тёмная земля.       Когда Келли был ещё совсем малышом, его преследовал один и тот же кошмар: как будто бы сверху наваливаются комья утрамбованной земли, смешанной с сеном, всё тяжелее и тяжелее. Он начинал задыхаться под этими комьями и приходил в себя. Позже Келли придумал, как можно бороться с кошмаром: надо было представить себя маленьким зёрнышком, которому земля не страшна, потому что оно способно прорасти сквозь неё. Маленькое зёрнышко давало изогнутый свежий побег и начинало змеиться сквозь земляную толщу, а потом распускало на поверхности листики. Став старше, Келли размышлял о том, не были ли его детские кошмары напрямую связаны с предыдущей жизнью, где его могли похоронить заживо, но однозначного ответа на этот вопрос не мог дать, да и вряд ли он был.              Кроссовки Келли подбирает на выходе из комнаты, куртка обнаруживается в прихожей; там же, прислонённая к стене, папка с рисунками. Келли обувается, надевает куртку, берёт папку и ещё раз заглядывает на кухню, где Маргарита чешет за ушком своего чёрного кота, взгромоздившегося к ней на колени.       — Спасибо за ужин и… гостеприимство, — говорит Келли, укоряя себя мысленно за паузу, затесавшуюся словно намёк.       Ведьма поднимает на него свои чёрные глаза. В утреннем свете она кажется моложе, но всё равно — явно старше Келли. Лет тридцать.       — Тебе спасибо, странник.       И всё.       Келли, неуверенно улыбнувшись, поднимает руку в прощании и уходит. Он не задерживается на крыльце, быстро сбегает вниз и отходит подальше от дома. Дневная зелень шумит совсем не так, как ночная, приходит ему в голову. Остановившись на пару секунд, чтобы глубоко вдохнуть, Келли поднимается на крыльцо соседнего дома, дома Бетси Ковальски, и стучит в дверь.              

*

             Через несколько минут Келли стоит посреди улицы. На нём всё та же одежда, в которой он приехал в город, только немного запачканная в земле, за спиной рюкзак, через плечо — папка с рисунками. Мать Бетси разрешила забрать ему свои вещи (они так и лежали в коридоре со вчерашнего дня), но речи о том, чтобы зайти в дом не было. Взгляд матери Бетси был пустым и холодным, отец не появился.       Ну что же. Стоянием ничего не изменить. Келли, поправив лямки рюкзака, берёт курс к центру города. Можно хотя бы позавтракать в той псевдоитальянской кафешке.       Вроде бы, ничто его здесь не держит, но Келли отчего-то не готов пока уезжать. Какое-то не сделанное дело, словно заноза, отдаётся колющей болью в сердце. Как будто он что-то упустил, где-то ошибся. Или кого-то не встретил.