Три, два, один

Рождение — это не настоящее начало.

Наша жизнь с первых её минут не является

чем-то принадлежащим исключительно нам;

в действительности это всего лишь

продолжение чьей-то истории.

Диана Сеттерфилд

Я уж не знаю, что хуже — невозможность съехать от ебанутого бати или ощутимая вероятность того, что ты вот-вот влюбишься. Когда мне стали интересны такие, как он? Ну, я в упор не вижу в нём ребёнка. Может, я изврат? Тьфу, идиотизм какой. Хотя с таким отцом и не такие наклонности могли бы проявиться. Ну что ж, этот придурок прошёл этап полового созревания, значит, я не должен себя ни за что винить. Я и не виню, равно как и стыд не чувствую, вот вообще. Я и задумался об этом только потому, что это социально окрашенная херня. А может, я вру самому себе. Впрочем, он мне не даст уйти, даже если я захочу. Так что можно забить болт и жить дальше. *** — И чего ты пристал ко мне? Я с раздражением скривился. Ну как же, ебучие практиканты, по мне так их можно пускать на предварительное обучение только после шестнадцати. И плевать, что я тоже когда-то был подростком. Они меня бесят. Хотя кто меня не бесит, спрашивается? — Эт как это? Я не пристал, я учиться пришёл, — пацан почесал голову и улыбнулся так беззаботно, что почти что засияли зубы. — Я похож на образцового учителя? Чеши к этим… вон, к ним, — я указал на двух своих “миленьких” однокурсниц. — Я на эту практику не напрашивался. — Ну, тебе ж всё равно придётся кого-то отстажировать, верно? Какой хитрый сучонок, по нему ж и не скажешь. — Тебе, что, принципиально? — Ага! Ты мне оч понравился просто! Он улыбнулся ещё шире и немножко зарделся. Боже… — Заткнись об этом. Ладно. Только учти, будешь самое грязное делать. Твои однокашки пусть катаются на лошадках, я тебя анатомии буду учить. Жаль, не дотягиваешь и нельзя тебя заставить коровам в жопы лазить. Пацан хрюкнул от смеха. Мне кажется, или он ничего не боится? Или не брезгует. Ну и ну. Когда мне в конце первого курса впервые довелось проводить процедуру искусственного осеменения, я едва не блеванул. Несмотря на то, что, ну, я так-то стойкий. Но честно? Я быстро смирился с такими перспективами, потому как путь ветеринара далёк и тернист… Опустим лирику. Я его поставил над столом с раскроенной тушкой кролика. Не думайте, что я совсем отбитый, собаку или кошку я бы ему совать не стал. Семиклассникам такое видеть рано. Кролик сдох от укуса клеща, а такие бедолаги появляются в академ морге, как на проходном дворе. Пацан вёл себя, как боженька ветеринарии, вот честно, ну, за исключением того факта, что ни знаний, ни практики у него нет. Но вы когда-нибудь видели, чтобы тринадцатилетний шкет смотрел на труп животного так же буднично, как бывалый вет? — И сколько ты их таких видел? — поинтересовался я. — Нисколько! А что? — Тебе не противно? Не страшно? — Не-а! Просто ты очень интересно рассказываешь. Подумать только. Я вообще разговаривать не люблю, а тут, нате, я хороший учитель. Ну-ну… — Не тычь в него пальцами, ради бога! — взмолился я, когда он указал на кроличью печень и спросил, что это такое. — Я же в перчатках! — Слушайся, я сказал. — А зовут тебя как? Ну какой же назойливый. — Фусигуро. — Класс! А что, у вас и на лошадях покататься можно? — Тебе — нет. — Почему? — Потому что ты приставучий. — А если я буду молчать?? — Так я и поверил. Он раздосадованно зарычал, но покорно достал из своей почтальонки блокнот, чтоб я ему помог зарисовать дохлого кролика с его внутренностями да подписать их все. Я выдохнул спокойно, когда кончился последний час практики. Домой идти не хотелось, поэтому я гулял по набережной до девяти вечера. А потом поехал к отцу, с надеждой, что дома нет посторонних. Но надежды мои, конечно, были тщетны (лучше об этом не вспоминать вовсе, ибо, походу, мысли материальны), на кухне сидела и распивала чай девица лет тридцати. В моём, блядь, халате. — Хуле ты мой халат надела?? — спросил я вместо приветствия. — Оу? Я думала, это этого… эм? — Того ебаната? Нет, ты ошиблась. — Точно, Тодзи. Ну, прости за халат. Могу снять. — Я его ни в жизнь теперь не надену, можешь оставить себе. Она громко сёрпнула чаем. Я полез в холодильник. — Ты чё, гей, что ли? — Нет, но я не мой отец. — Не волнуйся, вот пройдёт пяток лет… — Слушай, избавь меня от этого лепета. И вообще, пиздуй отсюда. Она и бровью не повела — только схапала шоколадную конфетку из коробки, глядя мне в лицо. Она же специально сунула палец в рот именно так? Я ушёл из кухни, громко хлопнув дверью. Ну, спасибо на том, что у него кончился запой. Терпеть не могу людей. Особенно тех, кто встаёт у меня на пути — в любом из смыслов. Ну напрягают они меня. Не люблю общаться. Моя бы воля, я б лучше был немой. Я опрыскал маршанцию и папоротники, протёр листья диффенбахии. Пожалуй, на данном жизненном этапе я только здесь, в своей просторной влажной комнате, чувствую себя в покое. Я увалился на постельный татами, и из-под стола ко мне прибежала моя белая крольчиха. Очень уж любит валяться со мной, когда я сплю. Я знаю, что не все домашние кролики вот такие ручные. Но я-то будущий ветеринар, немудрено. Я самодовольно почесал зверину за ушками. — Давай спать, Девочка. Завтра последний день практики, а потом целая неделя ебучих докладов. Надо бы не хлопнуться в этом сентябре… Так я и вырубился, с пушистой на груди, не накрывшись. — Окей, сир, и что ты будешь делать, если тебе предложат заняться сексом за деньги? Скажем, какая-нибудь симпатичная тебе девица. — Соглашусь, конечно. Но не из-за денег. Маки закатила глаза. А потом бросила: — Давай поборемся? — Опять?? Мы просиживали штаны на паре по иммунологии, вернее, никакой пары не было, потому что препод снова не явился. Маки кивнула и поводила бровями. Мы опять оказались в ничьей. Мне кажется, она прирождённый ветеринар. Хотя, вообще-то, не следует так думать. У нас на потоке есть крохотная Момо, так она седлает лошадей с такой мощью и харизмой, какой нет ни у одного из наших парней. Но, пожалуй, у каждого студента есть свои сильные стороны. И учимся мы здесь для того, чтобы стать максимально универсальными. И только после этого, по идее, можно задумываться о специализации. В медицине как везде — сначала надо стать всем, и только потом уходить в свободное плавание. Я решил не ждать окончания пары и слинял прочь. Надеюсь, староста меня прикроет. Я не сразу заметил мальчишку с выгоревшими волосами возле ворот, в котором узнал вчерашнего стажёра, вернее, я понял, что он там был, только когда меня окликнули. — Фусигуро! Наверно, у меня сделалась совсем кислая мина, потому что он спрятал в ладони усмешку. — Ты чего тут забыл? — Эт ты… кхм, ты забыл. Вот, возвращаю. Он достал из сумки — вау — мою ручку. А я вчера не мог её найти. — Ну… спасибо? — я принял ручку. — Погоди, ты ради ручки сюда припёрся? — Ага. Ну, я ж не знаю, может, она тебе очень дорога. Не знаю, подарок на юбилей или ещё чего. Я поджал губы и двинулся прочь. Он увязался со мной. — Я её купил в киоске за пятьдесят иен, — осадил я его. — Да? Ну, всё равно я уже пришёл. Я покосился на него с выражением. — Ты ждёшь спасибо или чего? — Не-а! — он радужно улыбался. — Но нам полюбас в одном направлении. Я решил потерпеть, в конце концов, идти и вправду недалеко. А потом мы разъедемся в разные стороны и я наконец смогу воткнуть в уши наушники и забыться от мира хотя бы ненадолго. Но было не суждено, потому что ехать нам довелось по одной ветке. Он всё грузил меня вопросами, типа, какой у меня любимый предмет в академии, или с какого возраста я знал, что стану ветом, или вовсе про какую-то херню. Кажется, он язык тела совсем читать не умеет, ибо к концу поездки челюсти у меня болели от того, как часто приходилось поводить желваками. Я решил выйти посреди ветки, чтобы прогуляться (и, правда, чтобы расстаться с пацаном в нейтральной зоне), но он увязался за мной. Я остановился на площади у метро и посмотрел ему в глаза так пристально, как только умею. — Я не люблю настырных людей. Чего тебе надо? Он пригорюнился. Кажется, мой вид наконец смог его пробрать. — Знаешь, вчера с тобой было очень интересно, а мне ни с кем так интересно не было. Ну я и подумал, может, тебе тоже со мной норм… — Ты ж вроде из-за ручки приехал? — Блин… Отчего-то мне стало так смешно, что я забыл о суровости и расхохотался на всю площадь. Выдавил сквозь смех: — Бля… Какой же ты балбес! Когда я смог открыть глаза, увидел, что он красный как помидор. — Ну всё, теперь мне стыдно! — буркнул он. — Мне уйти? — Ага. — Я сделался донельзя добродушным. Наверное, обрадовался, что он наконец слиняет. — Ну… пока? — Покеда. …А потом он развернулся, чтоб уйти, запнулся о собственную ногу и полетел лицом в асфальт. — Да твою ж ма-ать! — я возвёл глаза к небу (может, там мне явится какой-то знак о том, что же я делаю не так в этой жизни) и помог пацану подняться, взяв его подмышками. Бровь у него оказалась разбита, над нею пролёг порезище, из него лилась струйка крови. Я схватил его за локоть и потащил прочь с площади. Люди, проходящие мимо, косились на нас со странностью (пусть я и не на многих обращал внимание). Наверное, боятся за малого. А может, я и правда похож на маньяка? Одна тётка даже предложила нам помощь, мол, она медсестра, но я ей огрызнулся и прошёл с ним мимо. Пацан сипел и от боли у него сочились слёзы, но что-то мне подсказывало, что ему не так уж грустно. Я купил в аптеке хлоргексидин с бинтами и заживляющую мазь и отвёл его через дорогу на речную набережную, усадил на скаймеку. — Тебе повезло, что порез неглубокий. Иначе пришлось бы ехать в травму и зашивать. Закрой глаза. — Я промыл ему рану, прижимая к векам бинты — чтобы разбавленная кровь не попала в глаза. Он ойкал и шипел, хватая меня за запястье. — Терпи. — А чё это ты меня не бросил? — поинтересовался он со слезящимися глазами, когда я прижимал ему бинт к ране, чтоб прекратить течение крови. — Ты меня за изверга держишь? — Он поджал губы, и это меня смягчило. Я пробурчал: — Не бессердечный же я. Плюс врач какой-никакой. К тому же… я ж тебя отшил, что ты грохнулся. Но не думай, что я себя виноватым чувствую. Скорее должником. — Ого! — он улыбнулся и тут же пискнул. — Ты умеешь говорить сложными предложениями! — Завались. И этот чертёнок всё улыбался, можно подумать, его одарили поцелуем, а не лечили блядскую рану. Я даже через запах антисептика чувствовал, как он пахнет — чем-то, чего я не помню, но что навеяло мне воспоминания о детстве. Не какие-то конкретные, а так, скорее, атмосферу. От него пахло корицей и чистотой. Наверное, накупался с утра. А ещё я только сейчас заметил, что у него почти кристально янтарные глаза (или медовые?), большая редкость. Под цвет его выгоревшей лохматой башки. Такой цвет глаз я видел только у нашей студенческой кобылы Ириски. — Тебя как зовут-то? — я сунул медицинские принадлежности ему в сумку и отвернулся к речке. — Юдзи. Итадори… — Ну и заебал ты меня, Итадори, — я добродушно вздохнул. — Спасибо. — Не за что. Ты ж в курсе, что останется шрам? — Да пофигу, — он белозубо улыбнулся. Я потёр глаза, их щипало. Солнце всё не желало закатываться. — Пошли похаваем, — сказал я, надеясь, что он не кинется меня обнимать на радостях. Он ел острую лапшу с завидным аппетитом, то и дело морщась от боли во лбу. Смелый малый, раз жрёт острое с больным лицом — хотя он даже не покраснел. А у меня, как всегда, не было аппетита, и я запихивал в себя салат с пэпэшными бутербродами. От прилавка забегаловки послышался матерный, похоже, кассир переругивался с поваром. Такая атмосфера мне нравится. — Отвечаю на твой вопрос. Я пошёл на ветеринара, потому что больше себя нигде не вижу. И это хорошо. Потому что у многих, когда они кончают школу, одна из двух проблем. Они либо хотят слишком многого, либо не знают, чего хотят. По-моему, одинаковая херь. Так что расти большой не будь лапшой. — Он втянул лапшину, пытаясь не смеяться, чтоб не подавиться. — Другими словами, думай о себе почаще, и к выпуску уже поймёшь, на что ты годишься. — А я уже знаю, на что гожусь! Я посмотрел на него недоверчиво. — Я физруком хочу быть. Правда. С детства ещё. Я улыбнулся, подумав, что это забавно — слышать о прошедшем детстве от подростка. Впрочем, я с уважением отнёсся к его твёрдости. — Каким боком ты тогда попал в ветеринарку? — Да просто нам на выбор дали. Не идти же мне в пед? Я этих педов и так каждый день вижу. — И то верно. В пед ещё находишься. — Ты читал “Берсерка”? — интересно, сколько тем в минуту он может сменить? — Читал, — сухо ответил я. — Кто тебе больше нравится, Гатс или Гриффит? Я оценил его выражение лица, впрочем, из-за огромного пластыря это оказалось нелёгкой задачей. С одной стороны, это могло бы быть тупым вопросом, потому что в большинстве своём люди держатся одного мнения, в таком-то контрасте. Но мне казалось, что Юдзи задал мне его в совершенно другом ключе. В его возрасте я тоже был склонен к аналитике. Да и до сих пор так. — Гриффит, — я вздохнул. — Ого! Ну ты самородок! Но ты ж его не оправдываешь? — “Оправдывать” и “романтизировать” — это разные вещи. Люблю драму на драме, ничего не поделаешь. — Я закинул руку за спинку своего стула и посмотрел на него сверху вниз — он чуть не лежал на столешнице. — Но если чё, я уважаю Гатса. Он хорош. — Ну вот, я, в принципе, примерно так же думаю. Ну, за исключением того, что Гатса я обожаю. Знал бы ты, как я ревел, когда Гриффит обратился… Но это, наверное, потому, что я так люблю Гатса. — Сто процентов. Мы просидели вот так ещё битый час. Странное дело, но болтать с ним оказалось увлекательно. Порой я даже забывал, что ему тринадцать. Он заткнул мне рот, когда вызвался заплатить за нашу еду, мол, так он возвращает долг за свою мордаху, и в конце концов меня развратили настолько, что я поделился своим контактом. Надеюсь, позднее я об этом не пожалею. Распрощались в метро. Он прямо-таки сиял. Я махнул ему рукой и велел напоследок: — Ты это… меняй пластырь дважды в день.