наше невозможное счастье

Лёжа на холодном полу в прихожей, она прекрасно понимала: плакать уже нечем. Щёки горели от солёных дорожек, которые уже успели высохнуть. Грудную клетку жгло так, будто рёбра заменили раскалёнными прутьями, а на месте сердца зияла дыра – размером с бездонную пропасть, не меньше. В голове крутился недавний диалог. Слова, которые выжгли в ней всё живое. Его голос – спокойный, даже безразличный, будто он обсуждал погоду, а не убивал их отношения. И это было так странно, ведь целый год этот человек делал её счастливой, оберегал как зеницу ока. Или просто хотел власти над ней? Хотя, какое это имеет значение сейчас? Часы на стене показывали 3:07 ночи. Стрелки светились в темноте тусклым зелёным – единственный живой цвет в этой чёрно-серой квартире. В голове отдавалось раздражающее тиканье – хотелось кинуть что-нибудь в эти проклятые часы, лишь бы не слышать этот цикличный звук, который напоминал: всё это происходит наяву. Каждое «тик-так» вбивало в позвоночник: все это реально. Реально. Обстановка в квартире была максимально унылой. Внешне ничего не поменялось: те же фотографии в прихожей, где они счастливы. Смеющиеся, обнимающиеся, целующиеся в щёку на дурацком празднике в прошлом году. Его вещи лежали на тех же местах, что и обычно: старые ботинки у порога, худи на спинке стула, пустая кружка на журнальном столике – он так и не успел убрать за собой, но кое-что всё же изменилось. Его отсутствие. Это ощущение висело в воздухе, тяжёлое и осязаемое, как мокрая простыня. Запах его одеколона всё ещё стоял в квартире – древесный, с горьковатой ноткой апельсина, тот самый, который она когда-то выбирала ему на день рождения. А его самого нигде не было. И, как казалось в тот момент, уже не будет никогда. Но так плохо было не всегда. Далеко не всегда. Их знакомство произошло около года назад. Тогда Грейнджер казалось, что это судьба. Осознавать это сейчас было крайне ироничным занятием: странная судьба, которая сначала тебя исцеляет, а потом вставляет нож в сердце, глядя прямо в глаза. На её лице появилась еле заметная ухмылка – далеко не от счастья. Скорее от осознания всего происходящего и того, насколько жалко она сейчас выглядит. В отражении тёмного окна напротив, растрёпанная, опухшая, в растянутой футболке наизнанку. Смешно. Жалко. И почему-то всё равно. После долгого самобичевания девушка всё же нашла в себе силы встать с пола. Пол под ладонями был холодный и пыльный, она не мыла его уже пару дней, потому что он обычно мыл, а без него всё пошло по кругу. Ноги и руки предательски дрожали, лицо опухло от слёз. На полу валялись клочья волос, вырванные ею в порыве истерики. Каштановые пряди на сером кафеле были похожи на клочья шерсти после бойни. Она не чувствовала физической боли. Да и эмоциональной, честно говоря, тоже. Вместо них была липкая, вязкая пустота. Она разъедала изнутри, выжигая остатки любых эмоций, кроме обиды и глубокого непонимания: чем она заслужила весь этот пиздец, нагрянувший так же внезапно, как снег в апреле. Голова гудела. Глухо, низко, в самом затылке как будто там поселился рассерженный шмель. Она не спала уже сутки, потому что ждала своего суженого. А он так сладко говорил ей о любви за пару часов до этого акта мисима. И голос у него был тот самый – мягкий, чуть хрипловатый, которым он убаюкивал её по ночам. Браво, Малфой, отлично сыграл, ничего не скажешь. Желание вышвырнуть всё, связанное с ним, нарастало с каждой секундой, но куда выкинешь себя? Ты уже стала частичкой этого мерзавца. Его привычки. Его шутки. Его любимый фильм, который она ненавидела, но смотрела ради него шесть раз, а скулящая надежда в глубине того, что осталось от сердца, всё ещё надеялась, что он передумает, это всё глупая дурацкая шутка или самый страшный кошмар. Но всё это было лишь нереальным желанием из недр подсознания. Гермиона тяжело перебирала ногами – они были ватные, будто она выпила залпом бутылку водки, а то и две, и всё же добралась до кровати. Кровать, которая хранила в себе воспоминания, образы и, самое главное, его запах. Её простыни ещё помнили тепло его тела, его подушка всё ещё хранила форму его головы. Она ненавидела это и одновременно боялась постирать, потому что тогда исчезнет последнее, что от него осталось. Сейчас это было последнее, что ей хотелось ощущать, но у жизни свои решения, которые абсолютно не пересекаются с истинными желаниями. Или, может быть, она хотела это чувствовать, просто не готова была себе в этом признаться? Её взгляд намертво вцепился в фразу на стене. Её написали пару месяцев назад, когда они дурачились. Красный маркер, кривые буквы, его подпись идеально выведенная внизу. Сейчас она ощущалась максимально ироничной и фальшивой, но била сильнее, чем если бы её избивали железной арматурой. Он написал тогда: «Ты моё всё». Сейчас эти три слова жгли глаза, как кислота. По опухшей щеке потекла предательская слеза. Тёплая, солёная, единственное живое тепло в этой комнате, однако сил плакать не осталось. Как только она докатилась до подбородка и упала на дрожащее колено, девушка судорожно начала вспоминать, где оставила единственное успокоение – свои любимые сигареты. Драко не жаловал её зависимость, но и не запрещал. Поэтому она никогда не оставляла их на видном месте, чтобы лишний раз не мозолить ему глаза. Теперь можно было не прятать. Теперь вообще всё можно было. Она нашла пачку в самом нижнем ящике тумбочки. Смятую, почти пустую, с засохшим пятном кофе на уголке. Чиркнула зажигалкой – старой, пластмассовой, которую купила в газетном киоске. Тяжело затянулась и закашлялась. Курила прямо в кровати – больше никому это не доставит неудобств. Не для кого больше стараться. Чтобы надпись на стене не мозолила глаза, она повернулась лицом к окну. Стекло было холодным, почти ледяным. Она прижалась к нему лбом, пусть отрезвеет. Смотрела на уличный фонарь. Жёлтый, тусклый, с наколовшимся на него мусорным пакетом, который колыхался на ветру, как призрак. На улице был октябрь. Деревья стояли полуголые, шёл мелкий дождь, стучавший по подоконнику, а листья падали каждые две минуты. Она считала. Сама не зная зачем. Двенадцать. Тринадцать. Семнадцать. Потом потеряла счёт. Сколько выкурила сигарет за раз – не помнила. Но в какой-то момент пачка опустела. Дождь за окном к тому времени закончился, на улице наступила гробовая тишина. Только ветер иногда шуршал теми самыми мокрыми листьями по асфальту. Зато в голове был полный хаос. Несвязанные между собой мысли. Его слова, которые заедали, будто заевший проигрыватель. «Ты слишком много чувствуешь». «Я устал». «Отношения – это клетка». «Мне нужно одиночество». Идиотские, трусливые, пустые фразы, которые почему-то уничтожили всё. И недосказанные слова ему, потому что думала, что всё обойдётся. Грейнджер втыкала в окно ещё некоторое время, пока веки не начали слипаться от переутомления и пережитого кошмара. Сон пришёл короткий, беспокойный и максимально неприятный – ей снился он. Его фальшивая улыбка. Улыбка, которую она когда-то считала самой красивой в мире. Теперь она знала, что это было просто освещение. Проспала она не больше трёх часов. Открыв глаза, она всё ещё надеялась, что это был ужасный кошмар и сейчас он окажется рядом. Но боль в руках, о которые она тушила сигареты в своём беспамятном состоянии, давала понять – это жестокая реальность. Которую она пока не в силах принять. Самое ужасное, что к физической боли прибавилась и эмоциональная. Хуже любой физической. Ей просто хотелось исчезнуть. Слёзы сами покатились по щекам. Потом переросли в истерику. Она и раньше сталкивалась с травматичным опытом, но так больно ей не было ещё никогда. Всё, что было до этого, – лишь цветочки по сравнению с тем, что ей стоит пережить в ближайшие дни. А может, и месяцы. Кто знает. Акт мисима* – отсылка на строчку песни макулатуры ,,Нейт диаз’’