Тот, кто пахнет лесом…

*Спустя двадцать лет* Он приехал на рассвете. Автобус из Сеула шёл почти три часа — старый, дребезжащий, с обогревателем, который грел только левую ногу. Бан Чан сидел у окна, смотрел на белые поля, на голые деревья, на редкие дома с сизым дымом из труб. Всё было как тогда. И ничего не было так. Двадцать лет. Двадцать зим. Чан вышел на остановке, застегнул куртку до самого горла. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами. Посёлок спал — только где-то лаяла собака да светилось окно в доме тёти Кёнсу, которая, наверное, уже умерла, а может, и нет. Чан давно не следил за этим. Он пошёл по главной улице. Школа — закрыта, на воротах ржавый замок. Продуктовый магазин — вывеска сменилась, но дверь та же, облупленная. Пилорама — её снесли лет пять назад, и на том месте теперь пустырь. Лес стоял — чёрный, насторожённый, как в тот первый день.. Чан свернул на тропинку. Ноги помнили дорогу лучше, чем голова. Шаг, второй, третий — и вот уже знакомый поворот, вот старый дуб с дуплом, вот ручей, который зимой не замёрз до конца — тёмная вода петляет между льдинами. Поляна была почти такой же. Только сосны повыше, а куст шиповника, который рос в центре, разросся. Могилы — почти сравнялись с землёй. Их две. Чан опустился на колени, разгрёб снег руками. Доски с именами давно истлели. Остались только камни — те самые, которыми он выложил холмиками. — Здравствуй, — сказал Бан тихо. — Я вернулся. Он не ждал ответа. Не верил в чудеса. Но что-то в лесу изменилось — ветер затих, снег перестал падать, и стало очень тихо. Так тихо, что Чан услышал собственное сердце — ровное, спокойное, уставшее. — Мне сорок два, — продолжил он, не глядя на могилы, а куда-то в сторону, в чащу. — Мама умерла десять лет назад. Отец — ещё раньше. Я продал дом, переехал в квартиру. Книжный магазин закрылся — аренду подняли. Теперь работаю в библиотеке. Детей нет, жены нет. Один. Он замолчал. Подумал, что говорит с пустотой. Но всё равно продолжал: — Я не знаю, зачем приехал. Думал, что привыкну. Что забуду. Но каждую ночь — один и тот же сон. Поляна, луна и выстрел. Всю жизнь один выстрел. Снежинка упала на ресницу, растаяла. Чан вытер глаза перчаткой. — Я прочитал «Мастера и Маргариту» раз двадцать. Переплёт порвался. Знаешь ту фразу: «Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут»? Я думал, что это про нас. Ты никогда не просил. Ты просто предложил мне… и я дал... Он встал, отряхнул колени. Постоял ещё немного. Потом достал из кармана маленький бумажный свёрток — семена диких ирисов. Рассыпал их по снегу. Весной взойдут — если, конечно, их не сожрут мыши. — Я больше не приеду, — сказал Чан. — Стар становлюсь. И память уже не та. Но я запомнил главное: ты был. И я тебя любил. Даже в день твоей смерти... И до сих пор люблю! Не могу забыть сколько лет… Он развернулся и пошёл обратно. Не оглядываясь. Тропинка вела к посёлку, потом к остановке, потом к автобусу — в другую жизнь, где нет ни леса, ни выстрелов по ночам. Сзади, за спиной, кто-то бесшумно прошёл по снегу. Чан обернулся. Никого. Только ветки качнулись. Только одинокий ворон сел на сосну и каркнул — хрипло, насмешливо. — Прощай, — сказал Чан. И вышел из леса.