Ночь у рабочего места

Именно такое время отображали старые, уже немного пожелтевшие от времени часы с зелёным цифровым циферблатом, стоящие на подоконнике между небольшим деревцем с Авиании и коробкой K-9-5001 Home Edition. Впрочем, на подоконнике было немало и других вещей — банка с болтами, пустые упаковки от различных таблеток, дискеты, различные платы и тому подобное. Жёлтый свет настольной лампы освещал подоконник и компьютерный стол, едва развеивая тьму далее. Не ахти какое освещение, но Жану хватало и этого. Стоявшую ночную тишину грубо разрывали глубинные хрипы, исходящие из уже практически полностью поражённых грибом лёгких Жана. Не ахти какой аккомпанемент, но Жана устраивало и это. В свой неполный 21 год он уже был опытным изобретателем, имел высшее астроинженерное образование, был номинирован на несколько премий, а в глазах блистал нездоровый огонёк, что сапиенсам его стези было присуще практически поголовно. Однако всё это, сколь бы достойным ни было, упиралось в отведённое ему высшими силами время, что подходило к концу. Диагноз... Нет, приговор: альпаротомикоз, доедал последние силы Жана, выигрывал последнюю битву за его организм. Противная дрянь, медленно съедающая сапиенса изнутри, оставляющая под конец жизни лишь жалкое подобие больного и, несмотря на развитие современной медицины, совершенно неизлечимая, если укоренилась достаточно. Как она и укоренилась в Жане. Авиан с увлечением, немного высунув из клюва свой потешно выглядящий остроконечный язычок, подключал маленькие проводочки внутри очередного устройства. Оное должно послужить миру как... Он сам не до конца понимал, что делал. Вроде как, это нечто должно нащупывать нити энергетического мира и помогать прокладывать маршруты космических магистралей на 40-60% эффективнее, чем сейчас. Вроде как. Ориентировался он внутри не на глаза или кончики своих пальцев, а на свои небольшие ранки, а точнее на их тягучую, тупую боль, что возникала при каждом прикосновении холодного металла к ним. Многие из них не заживали уже годами и повидали ни одну сотню пластырей и повязок, но всё также отзывались, словно кровоточили ещё вчера. Не потому, что он их расковыривал. Грибок не давал зажить им, открывая нарывы вновь и вновь. В целом, для столь мелкой работы они прекрасно подходили. Всё подключено. Жан высунул руки и осмотрел их на наличие кровотечений. Небольшое алое пятно между указательным и средним пальцем казалось даже несколько незаметным среди собратьев-рубцов. Авиан вытер оное об штанину, оставив на ней очередную бордовую полосу, что с таким трудом отстирывались. Момент истины. Щелчок тумблера... И ничего. Ещё щелчок. Ничего. Проверка всех кабелей — питания, LPT, внутренних подключений, более надёжное их закрепление. Щелчок. Щелчок. Ничего. Хриплый вздох. Жан хлопнул по устройству и зашипел от внезапно накатившей боли в руке, столь знакомой, к которой, однако, невозможно привыкнуть. Он откинулся в своём кресле, которое скрипнуло под небольшим весом тела своего хозяина, и хрипло выдохнул, тихо закашлявшись на излёте. Жан закрыл глаза. Вновь открыл их. Он чувствовал, как усталость всей Вселенной накатывала на его плечи. Он чувствовал, как глаза слипались, чтобы захлопнуться на 8-9 часов, но он не мог себе позволить таких поблажек. У пернатого не так много времени и он это прекрасно понимал. Понимал и то, что, работая на износ, он только лишь поддаётся грибку. Становится более лёгкой добычей. Жан бросил свой взор на экран компьютера и, протянув к нему руку, дёрнул мышкой, дабы тот перестал показывать скринсейвер. Бирюзовые обои, огромное количество программ для его "увлечения" изобретательством и инженерией, пара игр... Нет. Не сегодня. Надо довести до ума. Голубые глаза авиана уже было скользнули на своеобразные "чертежи" устройства, которые понимал лишь он сам, однако же остановились на полпути. Ему попалась фотография в деревянной рамочке. Там стоял он, держащий за руку свою тогдашнюю девушку. Ему было 15, ей — 16. Он ещё был здоровым и полным сил, она — без ума от него и его талантов делать различные прикладные побрякушки. Однако же, узнав о болезни, она стала делать вид, что Жана не существует. Вообще, как существа. Не отвечала ни на сообщения, ни на звонки, ни на слова в реальной жизни, лишь иногда прося отстать максимально грубым и злобным тоном. Пернатый знал, что подростковая любовь обречена на провал, но он не думал, что провал будет таким. Он уже отпустил её, освободил свою душу, но эта фотография всё ещё грела его изнутри, попадаясь на глаза, напоминая о далёком, ушедшем прошлом, когда времена были другими. Когда он был другим. Надо отвлечься. Попить воды. Вздохнув вновь, Жан встал с кресла и отправился на кухню. Надо сказать, кухни как таковой в квартире не было — она была совмещена с гостиной и столовой, образуя пусть и довольно большую, но совершенно не просторную из-за количества мебели комнату. Горящий на вытяжке свет был точно таким же, как и его лампа и служил ориентиром, к которому надо двигаться, дабы испить животворящей жидкости. Жан вошёл на кухню и, стараясь продвинуться максимально тихо к столешницам, небольшими шажками продвигался к кувшину и стаканам. Он думал, что его мать, Лира, уже спит. Совместно с ударом воды о дно стакана за спиной раздались тихие шаги, завершением которых послужил тихий вздох. Взяв стакан в руки, Жан обернулся. В дверном проёме, едва освещённая светом всё той же лампочки на вытяжке, стояла Лира. Некогда она была пышущей здоровьем, всегда была весёлой и обожала различный, скажем грубо, движ. Ныне же казалось, что она, как и её сын, болела грибком и угасала вместе с ним. Только это было в корне неверно. В уставших глазах скрывались многие бессонные ночи выплаканных слёз. В худобе скрывались стресс и пришедшая без стука депрессия. Пусть Жан и делал вид, что всё хорошо и что он полон сил несмотря ни на что, Лира всё понимала. Всё чувствовала. И в этот раз он лишь устало улыбнулся, глядя ей в глаза. Кожа, оголившаяся в результате частичной потери оперения, придавала этой улыбке скорее уставшее, нежели действительно позитивное значение. Отвернувшись, Жан осушил стакан. Он продолжал улыбаться, но лишь своим клювом. Он прекрасно знал, что всё давно не в порядке и нет смысла улыбаться более. И она тоже это прекрасно знала. А Жан продолжал, ибо более не знал, как ещё помочь самому близкому себе сапиенсу.