Иной путь

Все следующие дни Ло Бингэ наблюдал для себя странную картину: самый ненавистный для него человек всё глубже и глубже опускался в пучину мучений. И видя это стоило бы радоваться, но мужчина лишь ощущал горечь где-то глубоко в горле. За долгие годы проведённые в мире и покое после смерти Шэнь Цзю, он уже успел отвыкнуть от таких сцен, полных крови и насилия. Последние годы мужчина был окружён лишь красивыми девушками из гарема, да бумажной волокитой. Он знал, о том, что его бывший учитель был рабом, но Цю Хайтан тогда рассказывала, что все заботились о нём как о члене семьи. Сначала её родители, что приняли его из жалости и долгое время заботились, а потом брат. После смерти супругов, обязанность следить за домом взял на себя Цю Цзяньло. Девушка рассказывала, что её брат даже освободил Шэнь Цзю и побратался с ним. А в будущем между ею и Цзю даже появились романтические чувства, была устроена помолвка и всё уже близилось к свадьбе. Вот тогда Ло Бингэ действительно во всё это верил, кто же знал, что это обернётся совершенно иной, настоящей и грустной историей. Никогда не было того славного и доброжелательного отношения. Были лишь издевательства да презрение, что периодически скрывались под лживой маской Цю Цзяньло. А родители молодого господина совершенно не вмешивались в его воспитание. Без еды и воды, постоянно избитый, вот что из себя представляла жизнь Шэнь Цзю. И этот ад длился для него не часами, и даже не месяцами. И система, с явной радостью, показывала самые жестокие моменты полу-демону. Цю Цзяньло развлекался как хотел, денно и, иногда, нощно играясь с рабом. Приказывал избить палками за косой взгляд, а потом ругал за кривую походку, что якобы была слишком преувеличенной и выставляла его, как плохого хозяина. В общем делал всё, что могло бы позабавить лишь больного душевно человека, коим он и являлся. Лишь от одного вида его лица, Ло Бингэ изредка охватывал озноб. Как Цю Цзяньло однажды выразился: Это всё равно что бить собаку — когда она скулит себе, забившись в угол, то это безопасное развлечение быстро наскучивает. Но если наступить на неё со всей силы, то она зарычит, воззрившись на тебя в ужасе, но всё равно не смея дать отпор — вот это куда интереснее. Иногда даже казалось, что к той же вшивой псине, которая забрела во двор будут относится куда лучше. От неё хотя бы не будут требовать после долгого голода и побоев, молчать и до последнего не подавать виду, что тебе плохо, можно лишь смотреть, но лишь до тех пор, пока это дозволено. — Ах, братец, он такой смешной! Неудивительно, что ты его купил, хоть ты и не любишь брать в дом людей со стороны. Мне он нравится. — девушка хлопнула в ладоши радостно обходя мальчика. Шестнадцатилетний Цю Цзяньло был старше Шэнь Цзю всего на четыре года, но хрупкое измученное тело Шэнь Цзю, сильно увеличивалo эту разницу в возрасте. — Да, мне тоже, — растянул губы в фальшивой улыбке молодой господин Цю. При этих словах Шэнь Цзю непроизвольно содрогнулся. Именно этот разговор стал неотвратимой точкой, а именно большой кляксой, на уже измазанном в чернилах жизненном листе Шэнь Цзю. Присутствие Цю Хайтан сделало всё только хуже, в уме Цзяньло появился какой-то план и теперь всё, что раньше не вызывало вопросов, было пересмотрено. Любая ошибка, малейшее замешательство, переспрошенная просьба, кивок слишком рано и ещё незажившие старые раны тонули под оставленными новыми. Но больше даже скулить нельзя, а ещё нужно улыбаться, держать осанку. Ведь Шэнь Цзю должен стать лучше, элегантнее. Он должен быть достоин Цю Хайтан, хотя желания тот не имел ни малейшего, да его и не спрашивали. С каждым днём этого нужно и надо становилось всё больше. Надо ровно держаться, надо сдержанно отвечать, надо контролировать выражение лица, надо внимательно следить за темой разговора, надо говорить чётко и обдуманно... Надо, надо, надо, надо, надо, надо, надо, надо...... День в день, месяц к месяцу, в бесконечном цикле боли, обречённости, страданий, голода, вины и обиды. С бесконечными правилами. Такой образ жизни пагубно начал сказываться на совсем не окрепшем организме Цзю, держась на волоске от смерти, его неожиданно спасло недовольство Цю Хайтан. Ей не нравилось, что раб слишком бледен, плохо поддерживает разговор, да постоянно ходит в синяках. Она стала жаловаться брату, и тому нехотя пришлось исправлять свои привычки. Теперь он бил не везде: лицо, руки и ноги ниже колена были на виду, а значит этих мест следует избегать. Изменения произошли не кардинальные, но последовательные. Сначала раны перестали появляться по всему телу, лишь в скрытых участках под одеждой. Затем стали лучше кормить и даже выделили маленькую комнату отдельно от слуг. Тот рос и всё больше преображался, стал лучше усваивать материал и всоре начал напоминать того учителя, что полу-демон помнил. Ло Бингэ не придавал этому серьезного внимания, считая за этап взросления, пока не начал понимать смысл фраз, что кидал Цю Цзяньло уже тогда пятнадцатилетнему Шэнь Цзю, пытаясь вдолбить тому мысль, что он никогда не будет достаточно хорош. «Если посмеешь обидеть Хайтан, этот день станет последним в твоей жизни», «Если бы не Хайтан, я бы давным-давно забил тебя до смерти». Тогда-то он и понял, к чему же тот готовит мальчишку. Хозяин дома серьезно взялся за обучение парня, готовя его стать будущим супругом Цю Хайтан. Хоть Ло Бингэ знал будущее, он всё же ждал ту самую романтику, о которой его "жена" рассказывала. Но Цю Цзяньло считался только с мнением сестры и своим собственным. С первого взгляда было видно, насколько тот был помешан на Хайтан. Ясное дело, что он не хотел отпускать её в другой дом и придумал, по его мнению, надёжный план. Но Ло Бингэ помнил, чем это закончилось по словам девушки, чьи жалобы он тогда воспринимал как чистую правду и использовал в дальнейшем в суде против Шэнь Цзю. Сейчас же он с болью в сердце наблюдал за тем, как бесследно пропадает тот мальчик, что с горящими глазами наблюдал за заклинателями и готов был спасать важных ему людей. Сейчас он всё больше превращался в его сурового и холодного учителя, что он раньше принимал за возвышенность. На самом деле это было не более чем самовнушением, отрешением от всего и просто попыткой сбежать от болезненной реальности. Это не было тактичным молчанием, которому учили всех аристократов, нет, это был просто способ сохранить рассудок в пучине боли, унижений и отсутствия свободы.