Попрактикуем заботу?

Сентябрь в Самаре выдался на редкость тягучим. Первые учебные недели принесли не долгожданную прохладу, а аномальное бабье лето — порой казалось, что на улице было даже жарче и душнее, чем в августе. Солнце уже садилось, и сквозь зашторенные окна в комнату пробивался мягкий рыжеватый свет. Он ложился на измятую постель длинными янтарными полосами, в которых лениво вращались пылинки. Воздух был густым и сладким: в углу едва заметно тлела палочка благовоний. Тонкая струйка дыма, поднимаясь вверх, пахла сандалом и чем-то пряным, магическим. Тем самым, что всегда ассоциировалось у Миши только с этим домом и с этим человеком — с Сашей. Двухэтажный дом пустовал. Тишина казалась оглушительной, но в то же время целительной, почти до безумия умиротворяющей. Родители уехали по делам, а маленького Олега ещё днём завезли к тёте, пообещав вернуться только к ночи. И это редкое, почти украденное у судьбы одиночество пьянило сильнее той отцовской настойки, которую они как-то тайком попробовали на прошлый Новый год. Саша полулежал, расслабленно откинувшись на подушки, а Миша практически полностью растворился в родных руках. Его голова покоилась на груди Шепса, и в этой интимной близости он слышал, как ровно и уверенно под ухом бьётся само сердце. «Тук-тук... Тук-тук...» — самый лучший ритм, под который хотелось засыпать ночами. Миша беспечно улыбался, прикрыв глаза. Он искренне наслаждался тем, как тонкие пальцы Саши лениво перебирают русые пряди на его затылке. Тем, как время от времени они задерживаются на кудряшках, легонько царапая кожу. И тем, как от каждого такого касания по телу пробегает приятная, томительная дрожь. — Знаешь... Я иногда боюсь, что нас спалят, — негромко пробурчал Миша, глубже уткнувшись носом в футболку возлюбленного. — Твои родители... они слишком хорошо ко мне относятся. Приглашают на все праздники, пускают пожить... — на этой ноте он опечаленно вздохнул, сильнее зажмуриваясь. — Даже позволяют путешествовать с вами, хотя ваша семья и так огромная. А я сейчас лежу здесь и за их спинами развращаю их прекрасного сына. Вместо благодарности. Для Смирнова дом Шепсов стал настоящей крепостью — единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности и по-настоящему нужным. Его собственные родители были вечно заняты: либо пропадали в бесконечных разъездах, либо давили непомерными требованиями. После уроков в родном доме его встречала не заботливая семья, а холодное, гулкое одиночество. В котором моргнёшь — и утонешь, если бы не Саша. Проницательный, чуткий и такой необходимый Сашка, который раз за разом вытаскивал его со дна. В этом доме всё было иначе. Здесь его всегда ждали горячий чай, тёплые улыбки и крепкие объятия — те самые простые вещи, которых ему так не хватало. Семейный уют приветливо распахнул перед ним двери своей обители, и Миша мучился вопросом: была ли это заслуженная гавань или очередная иллюзия, которую он мог разрушить сам, одним неосторожным движением? Доброта Шепсов выжигала изнутри всякий раз, когда он вспоминал, какой секрет «лучшие друзья» хранят прямо под носом у ничего не подозревающих взрослых. Саша же, казалось, этих колебаний не разделял вовсе — он жил моментом, будто для него не существовало никаких преград. Но сейчас — словно прочитав чужие мысли, — Саша перестал перебирать светлые волосы друга. Он мягко, но настойчиво притянул его к себе, заставляя Мишу приподняться и встретиться с ним взглядом. В серых глазах напротив плескался целый океан сомнений, который Шепсу хотелось осушить одним махом. — Послушай меня, — голос Саши стал чуть глубже. В нём проскользнули те самые стальные нотки, проявлявшиеся лишь в моменты абсолютной веры во что-либо. — Даже если когда-нибудь всё вскроется... Даже если я рискну открыться родителям, ничего не изменится. Для них ты всё равно останешься Мишаней. Тем самым парнем, который съедает маминой стряпни больше, чем я сам. Желанным гостем и частью моей семьи. Для нас всех. Саша замолчал, и его большие пальцы нежно огладили скулы Миши. Улыбка на лице Шепса засияла ярче, стоило золотистому солнцу осветить его любимого человека. В этот момент он на все сто процентов верил в то, что говорит. Его Мишаня был непозволительно красив. Парня хотелось касаться постоянно и гладить, словно кота, которого у него никогда не было. Хотелось целовать до одури, кусать и тут же зализывать собственные укусы, лишь бы у его второй половинки не оставалось времени на мрачные мысли. — Я не позволю ни им, ни себе отвернуться от тебя. Ты для этого дома уже давно не посторонний. И то, что происходит между нами за запертой дверью... это не делает тебя хуже. Это, наоборот, делает нас сильнее. Миша хотел возразить. Напомнить о своём суровом отце, о хрупкости их «дружбы», о том, как быстро рушатся семейные замки. Но, глядя в родные глаза, полные воодушевления и любви, он просто не нашёл в себе сил впустить страх в их реальность. Даже если бы и попытался, ему бы не позволили. Саша прижал палец к его губам, призывая к тишине. А затем снова притянул в безопасное кольцо своих рук, пропахшее сандалом. Именно в этой звенящей тишине, когда тревога Миши начала понемногу утихать, парень решился заговорить о будущем — о той самой заветной мечте, которая должна была стать символом их новой, счастливой жизни. — Я хочу завести кота... — начал он шёпотом, засматриваясь на потолок, где танцевали тени от заходящего солнца. — А лучше кошку. Белую, такую белоснежную и с ярко-голубыми глазами... Саша прикрыл глаза, и под веками тут же возникла картинка: их уютная квартира, запах свежесваренного кофе и это желанное, маленькое пушистое чудо на ковре. Образ был настолько живым, что он почти чувствовал мягкость шерсти под пальцами. Миша на его груди едва заметно вздрогнул, окончательно забывая про печали. Он чуть приподнял голову, и его серые глаза, сейчас кажущиеся самыми красивыми на свете в этом золотистом мареве, встретились со взглядом Саши. — У твоей мамы аллергия, Сань. Какая кошка? — в его голосе проскользнула привычная рациональность, попытка заземлить друга, который вечно стремился улететь куда-то в свои фантазии. — Тогда ты заведи. Беленького котёночка, ради меня. Заведёшь? — Саша посмотрел на него с той самой мягкой настойчивостью, против которой у Миши никогда не было иммунитета. Миша же невесело усмехнулся, представляя лицо отца, если бы тот увидел на пороге пушистый комочек. Реальность Смирновых была гораздо суровее, и в ней не было места для «белоснежных кошечек». — Тогда меня выкинут из дома вслед за этим котёнком. Отец не любит животных, и ты это знаешь. Отступать Саша не планировал. Для него не существовало слова «невозможно», когда дело касалось их двоих. — Ну тогда заведём её, когда решим наконец съехаться, — он перехватил прохладную руку Миши, переплетая их пальцы. Его собственная ладонь была горячей и уверенной. — В Москву, в нашу общую квартиру. Откроем свою собственную мастерскую магии... Шепс произнёс это «съехаться» так легко, будто речь шла о походе в кино, а не о прыжке в бездну. Для него это было единственно верным финалом. Он на мгновение прикрыл веки, и в его воображении, ещё не знавшем горечи реальных потерь, уже ярко светилась вывеска. Та самая мастерская, которая спустя годы обоснуется в центре столицы среди суровых кирпичных стен — с её блеском ритуальных ножей, холодом камней и шелестом старинных фолиантов. Но тогда, в пыльном золоте сентябрьского вечера, эта «мастерская» была лишь их тайным островом на двоих, где не нужно было прятаться от мириадов незнакомых и осуждающих глаз. — Я даже придумал, как можно будет назвать нашего котёнка, — добавил он тише, возвращаясь из своих видений к Мише и образу пушистого чуда. — И как же? — юноша окончательно сдался этой атмосфере. Он подался вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Мечта Сашки затягивала всё глубже и глубже. — Аиша. — Аиша?.. Но... почему именно так? — нахмурился Миша, пробуя таинственное имя на вкус. Оно звучало мягко, словно обещание. — Потому что Аиша — это жизнь. Это наше с тобой желание жить. — Наше? Смирнов непонимающе посмотрел на парня, так комфортно развалившегося рядом. И залип на эту блаженную, но такую хитрую улыбку. Саша сейчас казался ему каким-то неземным существом, знающим ответы на все вопросы. В комнате окончательно повеяло тем самым запредельным уютом, когда веришь — ничего плохого в жизни уже не случится. — Это смесь наших имён, — он прижал парня к себе крепче, заставляя того практически лечь сверху. — Первая буква моего имени — А, и остаток от твоего — Иша. Потому что я весь — твой. Эти слова — «я весь твой» — стали той самой искрой. Миша больше не сомневался. Он видел перед собой только очаровательного Сашулю, его сияющие глаза и эту невозможную надежду. Страх перед родителями, перед будущим, перед всем жестоким миром вдруг стал мелким и незначительным. Миша первый подался к его губам, инициируя поцелуй, который был уже не просто нежностью, а клятвой в любви. Его пальцы судорожно вплелись в волосы Саши, притягивая ещё ближе и стирая последние сантиметры между ними. А затем серые глаза потемнели от жгучего желания. Миша медленно, почти не дыша, начал расстёгивать пуговицы на домашней рубашке Шепса. Ткань поддавалась неохотно, и его руки то и дело касались разгорячённой кожи, выбивая у обоих рваные выдохи. Саша откинул голову на подушки, чувствуя, как в комнате становится невыносимо душно. Это не был просто интерес — это был переход на новый уровень, когда каждое движение кажется зарождением чего-то большего. Смирнов целовал его скулы, шею и шептал что-то до одури нежное, отчего у Саши щипало в глазах от избытка чувств. Они были уверены, что одни. Забытый замок на двери казался сущим пустяком, ведь весь остальной мир — от родителей до маленького брата — был где-то бесконечно далеко. Но реальность ворвалась в их рай с грохотом дверной ручки о стену. — Са-а-аса! Миса! — четырёхлетний Олег влетел в комнату как маленькая фурия. В руках он сжимал рисунок, а на лице сияла гордость за своё творение. — Смотлите, я плиехал! Парни отпрянули друг от друга так быстро, что кровать жалобно скрипнула под их весом. Миша каким-то чудом успел перехватить край пледа и набросить его на Саню, маскируя расстёгнутую рубашку и общий хаос. Но лицо Саши... Смирнов никогда не видел его таким. Саша вспыхнул мгновенно — от шеи до самых кончиков ушей — густой, почти болезненной краснотой. Он замер, глядя на брата ошарашенными глазами. Сердце в его груди, казалось, стремилось выпрыгнуть наружу. Олежа затормозил у кровати, смешно наклонив голову набок. — Саса, а ты чего такой класный? — мальчик протянул маленькую ладошку, пытаясь дотронуться до лба брата. — Ты голишь! У меня так было, когда я болел. Тебе плохо? Саша не мог вымолвить ни слова. Горло за секунды пересохло, а дар речи будто испарился вместе с недавними нежностями. Он только беспомощно перевёл взгляд на возлюбленного, пытаясь отыскать там спасение. Миша среагировал первым — мягко перехватил ручку Олега и подхватил его под мышки, поднимая в воздух. — Тшш, Олежек, — юноша натянул на лицо самую убедительную улыбку, хотя внутри всё дрожало. — Саше действительно нездоровится, он ещё в школе жаловался на плохое самочувствие. Давай мы позволим ему немного поспать? Пойдём на кухню, покажешь мне свой шедевр за чашкой чая. А потом мы вместе принесём Саше чаёк с мёдом, как настоящие лекари. Идёт? Олег сначала надул губы, явно намереваясь поухаживать за притихшим братом лично, но Миша заговорщически понизил голос: — А если ты пойдёшь со мной прямо сейчас, я расскажу тебе секретик, которого даже Сашка не знает! Настоящую магическую тайну! И это сработало. Глаза ребёнка округлились, и он послушно прижался к груди Миши, важно при этом кивая. Уходя, Смирнов на секунду обернулся, бросив на Сашу короткий, полный тревоги и поддержки взгляд, прежде чем плотно прикрыть за собой дверь. Уже в коридоре он начал шептать малышу обещанный секрет: — Я решил, что когда вырасту, у меня будет самая красивая белая кошка в мире, с ярко-голубыми глазами... И назову я её Аиша. На кухне было светло и пахло свежей выпечкой. Людмила Шепс в ярком, по-домашнему уютном платье, возилась у плиты. Завидев мальчиков, она тут же расплылась в широкой улыбке: — Мишенька! А я и не слышала, как вы с Сашенькой зашли. Родной мой, иди сюда! Она обняла его так крепко и тепло, что Мише на секунду стало нестерпимо стыдно за ту ложь, которую он сейчас произнесёт. Смирнов успел заметить, как женщина мимоходом глянула на Олежку — тот всё ещё светился от доверенной ему тайны. — Мама, Саса заболел! — вдруг громко оповестил Олег, забираясь на стул. — Он весь класный и не хочет лазговаливать. Но Миса сказал, что позже мы полечим его мёдом! Миша прикрыл глаза и тяжело вздохнул, тут же наткнувшись на взволнованный и подозрительно проницательный взгляд матери Шепсов. — Да, Людмила Шотовна... В школе ему резко поплохело. Думали — переутомился, или, может, в столовой что-то не то съел. Мы даже с четвёртого урока ушли, и я довёл его до дома, — он очень старался, чтобы собственный голос не дрожал. Легенда была реалистичной — к тому же они действительно прогуляли два последних урока. Вот только врать лучше всего в их тандеме получалось лишь у Саши. Людмила охнула и раскрыла аптечку, тревожно перебирая содержимое. — Да что ж это такое... Опять Сашка умудрился заболеть, — проворчала она, вытаскивая упаковку таблеток. Затем налила в высокий стакан воды. — Пойду осмотрю его. Миш, ты посиди с Олежкой, я скоро вернусь. Миша опустился на стул рядом с мальчиком и закрыл лицо руками, чувствуя, как шея начинает гореть и у него. Он слышал суету Олега с карандашами и фломастерами так же чётко, как и удаляющиеся шаги Людмилы по лестнице. А в голове всё ещё звучал его собственный шёпот про белоснежную кошку. Обещание, которое он дал не только ничего не подозревающему Олегу, но и самому себе. Аиша. Жизнь. Их общее желание жить, которое сейчас так отчаянно пыталось выжить в этом круговороте вранья. Когда женщина спустилась обратно, её шаги по кафелю кухни заставили Смирнова вздрогнуть. Она молча поставила пустой стакан на стол и поправила яркий подол платья. Лицо её было спокойным, но в глазах затаилась какая-то странная, мягкая озадаченность. — Да-а... Жар у него приличный, — негромко произнесла Людмила, застывая перед раковиной. — Уложила его. Только вот... — на секунду она замолчала, и Миша почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в желудок. — Странно вы как-то добирались, дорогой. Саша говорит, вы в школе все уроки отсидели, а плохо ему стало уже потом, когда вы в парке гуляли. Мол, пока до дома дошли, его совсем и развезло. А ты мне сказал про четвёртый урок... Миша замер. Холодная волна пробежала по позвоночнику. Он так старался сделать легенду «посерьёзнее», что совсем забыл озвучить её своему парню. — А... ну да, — юноша быстро опустил взгляд на увлечённо рисующего Олега, чувствуя, как во рту пересохло. Он судорожно сглотнул, пытаясь на ходу склеить эти две реальности. — Мы ушли пораньше, но он не хотел меня пугать, поэтому и попросил посидеть с ним на воздухе. Думал, отпустит. Я, наверное, просто всё произошедшее в кучу свалил от волнения за Сашу... Людмила лишь кивнула, но по тому, как она на мгновение задержала на нём взгляд, Миша понял: она заметила. Эта маленькая деталь, эта нескладная ложь про парк и время ухода стала первой трещиной в их идеальном секретном мире. По крайней мере, так казалось именно Смирнову. Парень грубо потёр ладонями лицо, надеясь, что Шепс не выдал ещё какую-нибудь подробность. До этого момента он даже не подозревал о том, что их версии могли не сойтись так глупо. И теперь, в этот неудобный для него вечер, мечта об Аише казалась не защитой, а непосильной ношей. Риском, что их раскроют раньше, чем они успеют до этой самой мечты добежать.

***

Февраль в тот год выдался беспощадным. Самару завалило снегом по самые подоконники первого этажа, а ледяной ветер с Волги выл в трубах дома так, будто там поселилось целое семейство заблудших призраков из старых ужастиков. Несмотря на лютый холод снаружи, в доме Шепсов было тепло: пахло сухими дровами и заваренным чаем с шиповником. И хотя у входной двери заметно продувало, это казалось сущим пустяком. Миша стоял в прихожей, натягивая тяжёлую зимнюю куртку. Он уже собирался уходить, но Саша, вышедший проводить, вдруг поймал его за край шарфа, резко притягивая к себе. — Остался бы, — негромко бросил Шепс. Его глаза в полумраке коридора казались почти чёрными. — Разве не видишь, что там творится? До твоего дома полчаса по сугробам топать, а то и больше. — Не могу, Сань. Отец и так ворчит, что я у вас живу чаще, чем у себя, — Миша слабо улыбнулся, но из кольца рук вырываться не спешил. Напротив, он сам подался вперёд, доверчиво упираясь лбом в плечо друга. — Да и к тому же... мы встретимся уже завтра в школе. В коридоре горела лишь одна тусклая лампа, и тени от зимних курток и пуховиков на вешалке казались огромными и бесформенными. Именно в тот вечер Саша не выдержал, чуть ли не впервые забывая об осторожности. Он неожиданно прижал Мишу спиной к входной двери — мороз от неё пробирал даже сквозь плотную куртку, но уже в следующую секунду парень перестал его чувствовать. Если честно, он вообще перестал что-либо осознавать, кроме самого факта чужих губ на своих. Шепс целовал жадно. С каким-то отчаянием, которое всегда обострялось у них зимой, когда мир вокруг замерзал и становился враждебным. Смирнов отвечал инстинктивно, лихорадочно вцепившись пальцами в рукава Сашиного свитера. Шерсть колола ладони, дыхание сбивалось, а запах холода, пробивающийся с улицы, смешивался с ароматом кожи и волос. Они были настолько поглощены друг другом, что не услышали, как со стороны кухни открылась дверь. Виктория замерла в трёх шагах от них. В руках она держала свою любимую большую кружку-хамелеон, от которой поднимался густой пар. Девушка не вскрикнула и не выронила её. Она просто стояла и молчаливо смотрела, как её младший брат, которого она привыкла опекать из-за частых болезней, прижимает к двери своего лучшего друга так, как не обнимают просто для прощания. Миша почувствовал чужое присутствие первым. Его глаза расширились от ужаса, когда за плечом своего возлюбленного он увидел силуэт его старшей сестры. Юноша среагировал на чистом адреналине: резко оттолкнул Сашу и, едва не сорвав замок на входной двери, принялся судорожно застёгивать свою куртку. Пальцы не слушались. Он путался в зубчиках молнии, мечтая только об одном: выскочить сейчас на мороз, в метель, и навсегда раствориться в темноте. — Я... мне пора. Я пойду, — затараторил парень, не поднимая глаз и продолжая воевать с замком. — Уже поздно, не хочу вас смущать. Я быстро дойду... И уже схватился за дверную ручку, готовый выбежать на улицу даже без шапки. Но Шепс накрыл его ладонь своей, с силой прижимая дверь обратно к косяку. — Куда ты собрался? — голос Саши был тихим, но в нём звенела такая эмоциональная мощь, что Миша невольно вздрогнул. — Там буран, Смирнов! Ты в пяти метрах от дома задохнёшься. Саша буквально развернул его к себе, полностью игнорируя присутствие Вики, которая всё так же молча наблюдала за их сценой. Он вцепился в плечи Миши, заставляя того наконец прекратить эту бесполезную возню с курткой. — Ты никуда не пойдёшь. Ни-ку-да, — отрезал парень, глядя ему прямо в глаза с привычной «шепсовской» властностью. — Сейчас ты снимешь это всё, и мы пойдём ужинать. Я тебя не отпускаю! Ещё и без шапки вздумал сунуться в такую холодрыгу! Виктория медленно поднесла кружку к губам, сделала большой глоток и так же спокойно опустила её. — Миш, — её голос прозвучал удивительно ровно, несмотря на шокирующее открытие. — Мама просила передать, что ужин будет через десять минут. Снимай куртку и заходи на кухню. Папа уже позвонил твоим родителям — в такую погоду никто никуда не пойдёт. В особенности пешком. Она развернулась и ушла, ни разу не оглянувшись. Только мерный звук её шагов, удаляющихся вглубь дома, напоминал о том, что это был не коллективный бред. Вика не выгнала его за порог, не побежала докладывать родителям — и эта её спокойная рассудительность пугала Мишу больше всего на свете. Смирнов обессиленно привалился к стене, чувствуя, как куртка, которую он так старательно застёгивал, теперь душит. — Она всё видела... Саш, это конец, — прошептал юноша, зажмуриваясь. Его голос дрожал, а пальцы нервно сжимали шерстяной шарф. — Как мне теперь в глаза-то ей смотреть?.. Саша сглотнул, явственно ощутив, как по спине пробежал запоздалый холодок. Он посмотрел в пустой коридор, где ещё мгновение назад стояла сестра. Вика была не просто свидетелем — она тот человек, чьё мнение Саша уважал почти так же сильно, как материнское. И теперь между ними легла эта тайна — тяжёлая, липкая и пугающая. — Успокойся, — Саша пытался придать голосу уверенности, хотя сам чувствовал, как внутри всё натянулось, словно струна. Он протянул руки и начал самостоятельно стягивать со своего парня верхнюю одежду, очень бережно при этом прикасаясь. — Вика не Олежек. Она не станет болтать просто так. — Она вообще ничего нам не сказала! — прошипел Миша, внезапно закрывая лицо руками. — Саш, я не смогу выйти к ужину! Я не смогу сесть с ней за один стол, когда она только что видела, как ты меня... Миша замолчал, не в силах произнести это вслух. В прихожей снова воцарилась тишина, нарушаемая только воем ветра снаружи и тихим тиканьем напольных часов в гостиной. Каждый удар маятника теперь казался смертельным отсчётом до момента, когда их мир окончательно рухнет. На эту тихую истерику Шепс ответил тем, что обхватил шею Смирнова ладонями, заставляя того убрать руки от лица и встретиться с ним глазами. Его пальцы в этот раз были почти ледяными, но взгляд — обжигающе твёрдым. — Послушай меня, Мишуль. Смотри только на меня. Сейчас мы зайдём на кухню и будем вести себя так, будто ничего не случилось. Мы продолжаем быть лучшими друзьями, которые засиделись из-за погоды. Если Вика захочет поговорить — она поговорит со мной. Слышишь? Со мной. Миша медленно кивнул, хотя его всё ещё потряхивало. Он понимал, что «как раньше» уже не будет. Вика только что захлопнула дверь в их беззаботную юность, оставив парней с пониманием: их тайный остров только что пополнился на одного человека. Лишь когда Сашка, вопреки всякому страху, коснулся его лица и подарил едва ощутимый, невесомый поцелуй в уголок губ, Мишаня наконец заставил себя выдохнуть. Он нашёл в этом честном жесте силу, чтобы наконец отлепиться от стены и отправиться вслед за возлюбленным в сторону светлой, пахнущей очень вкусным ужином кухни.

***

Майский вечер, обещавший быть тёплым, бесстыдно обманул. Стоило солнцу скрыться за крышами пятиэтажек, как налетел резкий, пронизывающий ветер. Миша стоял на пустом перекрёстке и чувствовал, как холод тонкими иглами пробирается под лёгкую джинсовку. Но гораздо сильнее его знобило внутри. Всё произошло нелепо и быстро. В душном автобусе по дороге из пригорода, куда он возил чертежи по просьбе отца, кто-то умело обчистил его сумку. Ни денег, ни телефона — в один момент показалось, что он остался совсем один на необитаемом острове. Посреди собственного города, что было смешнее и обиднее всего. Вскоре Смирнов подошёл к круглосуточному киоску, чей синий цвет неоновых ламп болезненно резал глаза. Внутри пахло спёртым табачным дымом и дешёвым кофе. Продавщица, взглянув на его бледное лицо и трясущиеся руки, всё же протянула трубку стационарного телефона. Номер матери он набирал с отчаянной надеждой, которая рассыпалась в пух и прах с первой же секунды. На том конце провода гремела музыка, слышался звон бокалов и чей-то громкий, пьяный смех. Видимо, у Смирновых был праздник. Какой-нибудь очередной «званый ужин», о котором Мише просто забыли сообщить, отправив его с поручением в такую даль. — Мам, это я... — голос парня звучал хрипло и чуждо на фоне чужого веселья. Он прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. — Меня обокрали... Я на автовокзале, денег нет, телефон вытащили, а... — Михаил, ну ты же мужчина! — голос матери, обычно холодный и ровный, сейчас был по-праздничному приподнятым и раздражённым одновременно. Мужской хохот, раздавшийся следом, заставил его вздрогнуть. — Ну поймай машину. Скажи, что деньги отдашь дома. Отец выпил, мы никуда не поедем. Не порть вечер и доберись хоть раз сам! Короткие гудки отозвались в ушах Миши грохотом рухнувшей стены. — Я и так все годы со всем разбираюсь сам... — прошептал он в никуда, поражённо уставившись на прилавок, полный разнообразия жвачек и конфет. Немного погодя Смирнов вернул трубку обратно, глухо пробормотав: — Спасибо, — и вышел на улицу. Ветер тут же ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Миша потерянно стоял у киоска, и в голове билась одна-единственная мысль: «Я для них никто. Просто помеха, которая мешает им веселиться...» Рука невольно потянулась к потайному карману джинсовки. Там — за подкладкой — жил клочок бумаги с номером, который Сашка заставил его записать ещё в сентябре. «На всякий случай, Мишаня. Мало ли», — мгновенно вспомнилось задорное хихиканье его второй половинки. И этот случай настал. Чувствуя себя последним попрошайкой, парень снова вернулся к киоску. Номер Олега Григорьевича он набирал, уже почти ни на что не надеясь. — Алло? — гулкий голос отца Саши прозвучал так уверенно, что у Миши перехватило дыхание. — Я вас слушаю. — Олег Григорьевич... это Миша. Миша Смирнов. Простите за столь поздний звонок, но я... — голос предательски сорвался. — Я тут в одну неприятную ситуацию попал... На этот раз его сбивчивое, сжатое и нервное объяснение действительно выслушали. И понимание, что это был не родной отец — жгло изнутри. — Не надо за такое извиняться, — отрезал Шепс-старший. — Жди в тепле и никуда не уходи, мы уже выезжаем, — он не спрашивал, кто это «мы», ведь всё и так было понятно. Но первую часть просьбы Миша не выполнил. Дыхание сбивалось, а пульс участился так сильно, что хотелось плакать. Он вновь прохрипел благодарности продавщице и выскочил на свежий воздух. Затем сел на низкий бордюр, обхватив колени руками и уставившись в одну точку. Холода он уже не чувствовал. Через двадцать минут тьму дороги разрезал мощный свет фар. Тёмно-синяя «Волга» мягко затормозила у тротуара, и передняя дверь распахнулась ещё до полной остановки автомобиля. Саша вылетел из салона, словно выпущенная пуля. Он не бежал — он летел, на ходу срывая с себя тёплую куртку. — Миша! — этот зов был полон незримой боли. И такого страха, словно случилось что-то по-настоящему ужасное и непоправимое. А ведь его всего-то кинули на пустом вокзале. Свои же родители, которым было глубоко наплевать. Но это же пустяк, верно? Шепс тем временем рухнул перед ним на колени прямо в дорожную пыль, обхватывая Мишу руками, пытаясь согреть и закрыть собой от всего мира. — Ты такой холодный, божечки... Как лёд! — его ладони, горячие и суетливые, метались по телу Смирнова, проверяя, цел ли он. — Почему ты не позвонил мне сразу? Я весь вечер места себе не находил! А час назад грудь зажгло так сильно, что я сразу понял: с тобой что-то случилось! Миша не мог ответить. Его била такая крупная дрожь, что зубы стучали, а слова застревали в горле ледяным комом. Он просто уткнулся лбом в плечо Саши, вдыхая запах его парфюма и дома. И впервые за вечер Миша позволил себе слабость: из груди вырвались рваные всхлипы, которые он так отчаянно и долго сдерживал внутри. Всё унижение этого дня, вся ненужность собственным родителям теперь выходила с этим тихим, захлёбывающимся плачем в плечо единственного человека, которому было по-настоящему не плевать. Однако Саша ответа не ждал. Он рывком поднял возлюбленного с холодного бордюра, накидывая на его плечи свою куртку. Казалось, шептал какие-то бессвязные нежности, пытаясь успокоить, но Миша не улавливал сути, теряясь глубоко в себе и своей боли. Стоило им оказаться в тепле салона, как Миша наконец почувствовал себя в безопасности. Шепс словно забыл об осторожности, прижимая его к себе так тесно, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду — Смирнов исчезнет. Не раздумывая ни секунды, он взял ледяные ладони парня в свои и начал усиленно их растирать, согревая не только кожу, но и саму душу. Склеивал его разбитое сердце по кусочкам, даже не подозревая об этом. Впереди, за рулём, неподвижной скалой сидел Олег Григорьевич. Мужчина не оборачивался, даруя ребятам эти несколько минут, чтобы справиться с эмоциями. В зеркале заднего вида отражались только его внимательные, строгие глаза. Миша поймал этот взгляд и на секунду замер, но нашёл там лишь странное понимание. Почти отцовское одобрение. Когда машина тронулась, мягко покачиваясь на кочках, в салоне воцарилась тишина, нарушаемая всё ещё сбивчивым дыханием Смирнова. — Олег Григорьевич... — виновато протянул Миша, для уверенности сжимая руку Саши в кармане его толстовки. — Простите, что вам пришлось всё бросить. Мне очень... стыдно было вас об этом просить. В очередной раз. — Стыдно должно быть тем, кто трубку сбрасывает, когда сын на остановке мёрзнет, — спокойно, без тени издёвки, произнёс Шепс-старший, не отрывая глаз от ночной трассы. Миша ощутимо вздрогнул, сильнее вжимаясь в плечо Саши. Эти слова били точнее и больнее любых обвинений. — А ты мне не чужой, — продолжал тем временем Олег Григорьевич. — Я Сашку знаю: он случайных людей в сердце не пускает, весь в отца... И если он так за тебя стоит горой... значит, ты теперь и моя забота. Только смотри мне, Михаил, не подведи его. — Пап! — обиженно воскликнул Саша, широко распахивая глаза от неожиданной откровенности отца. — Прекрати смущать нас! — Ладушки, ладушки. Понял я... разберётесь со всем сами, — хмыкнул отец, сворачивая на дорогу к дому. — Ну а если серьёзно... Я уже говорил тебе, Миша, но повторю ещё раз: не нужно извиняться за свои просьбы. Ты важен не только Сашке, но и всем нам: Люде, мне и остальным моим детям. Миша не ответил, но внутри что-то окончательно встало на место. И это «что-то» было так похоже на признание их связи взрослым мужчиной, главой семьи — признание странное и волнительное, но дарующее долгожданное спокойствие. Он чувствовал, что здесь и сейчас, с ними — стал своим. В прогретом салоне «Волги» он впервые за вечер понял, что он — не обуза. Неужели он действительно стал важным членом семьи Шепсов? И неужели отец Саши готов по-настоящему защищать его так же яростно, как и собственных детей? Это было до жути приятно. Вместо слов благодарности — лишь влажный блеск глаз и едва заметная дрожь. И крепкое, самое любимое и необходимое плечо рядом — Сашино. А больше ему ничего и не было нужно. По крайней мере, внушал он себе это довольно успешно.

***

После того февральского вечера, когда Вика уничтожила дверь в их тайную комнату, Миша превратился в натянутую струну. Паранойя накрывала с головой: теперь в каждом взгляде Людмилы Шотовны ему мерещилось подозрение, а в каждом случайном касании Саши в школе — смертельный риск. Смирнов стал осторожничать до абсурда, придумывая нелепые отмазки, чтобы не оставаться наедине. Даже сама Вика в один из дней осторожно спросила у брата: не поссорились ли они? И Шепс, поначалу пытавшийся отшучиваться, в конце концов начал по-настоящему беситься. — Миша! Ну мы же не в шпионском кино! — вспылил он как-то раз, когда его парень в очередной раз отпрянул от него в пустом школьном коридоре. — Ты так дёргаешься, что сам нас и выдашь! — Тише ты, — прошептал, почти прошипел Миша, молниеносно оглядываясь по сторонам. — Мы ведь договаривались, Саш! — Да все на этой скучной вечеринке для мелюзги в столовке, — уже спокойнее проворчал Саша, продолжая следовать за возлюбленным, но сохраняя то самое «приемлемое» расстояние, оговорённое не так давно. — Может, прогуляем? Мы всё равно уже опоздали... А стоило наступить долгожданным летним каникулам и Саше позвать Мишу на две недели в деревню к бабушке и дедушке, как все его «нет» разбились о тихий, почти умоляющий взгляд Шепса. Смирнов сдался. И Саша, словно в награду за эту капитуляцию, активировал режим «незримой нежности». Это были мелочи, которые замечал только Миша: то засунутая в карман джинсовки плитка «Alpen Gold» с фундуком, то мимолётное касание мизинцами при сдаче учебников в библиотеку, то Сашин взгляд — обжигающий и долгий, когда все остальные отворачивались. В июле стояла такая жара, что казалось, Самара плавилась. Пыльный старенький автобус на вокзале насквозь пропитался запахом раскалённого металла и бензина. — На задние! Только на задние! — пятилетний Олег, чья речь за год стала на удивление чистой, если не считать редких проглатываний звуков в моменты восторга, тянул парней в конец салона. — Вы сами сказали, что там сидят только крутые! Теперь я буду ездить только там! Саша страдальчески закатил глаза, но спорить с мелким не решился. — Иди, усаживай нашего «крутого», — хмыкнул он, отправляя Мишу вслед за братом, а сам направился к водителю оплатить проезд за троих. Миша попытался было отдать ему чуть помятую купюру, но Саша лишь мягко улыбнулся, накрыв его ладонь своей всего на секунду. — Я заплачу, всё нормально, — повторил он, и это касание было таким естественным и тёплым, что у Смирнова перехватило дыхание. Олег уже «прилип» к пыльному окну в самом хвосте автобуса. Миша забросил свой рюкзак на сиденье рядом с ним, но сам сесть не решался, ожидая друга в проходе. — Ну и чего застыл, как истукан? — вскоре Саша подошёл сзади, слегка подтолкнув его плечом. — Боишься, что места не хватит? — Я могу и спереди сесть... Там свободное место есть, — в последний раз попытался активировать режим осторожности Миша. — Охраняй давай, — в ответ ему лишь всучили тяжёлый рюкзак. — И садись. Олежа, наблюдавший за ними, вдруг звонко захихикал: — А чего вы как те девчонки стоите? — он показал пальцем на компанию их сверстниц в середине салона, энергично обсуждающих что-то своё. Старший тут же цокнул, аккуратно опуская маленькую ручку брата и что-то буркнув про отсутствие вежливости. — Мишу-уня, ну садись! — не унимался мелкий. — А то Сашка заставит тебя на коленках ехати, прямо как однажды меня! — Не «ехати», а «ехать», горе ты моё, — автоматически поправил Сашка, даже не оборачиваясь к братцу, и с силой надавил ладонью на плечо Мишуни, принуждая того наконец занять место. — Садись уже, а то и правда на коленки усажу. Они оба профессионально сделали вид, что не заметили, как у Смирнова вспыхнули уши. И причина глупого смешка Шепса была вовсе не в чужом смущении, а в том, как легко его парень поддавался этой мягкой, привычной властности. Женщина с сумками, изначально занявшая их ряд, посмотрела на эту шумную компанию и, видимо, решила, что двое парней с ребёнком — это слишком. Она молча перебралась на свободное место впереди. Миша облегчённо выдохнул, сдвигаясь к проходу, чтобы Саше было удобнее посередине, а Олегу — привычнее. Саша же хмыкнул, по-хозяйски устраиваясь между ними. — И мы вроде не девчонки, Олеж, — парировал он, поправляя козырёк кепки на голове мелкого. Автобус наконец тронулся, наполняя салон монотонным гулом мотора. Внезапно в кармане Сашиной ветровки пискнул телефон. Он вытащил свою «Нокию», открыл сообщение и вдруг снова глупо, по-детски захихикал. Миша посмотрел на друга с опаской и интересом одновременно. — Чё там такого смешного? — и придвинулся ближе, бесстыдно пытаясь что-то разглядеть на маленьком экране в ослепляющих бликах солнца. Саша молча повернул дисплей, и Смирнов тут же заслонил его ладошкой, прячась от яркого света. Сообщение было от Жоры, который никогда не следил за своими словами:       «Слышь, Санёк, твой парень у нас в гараже кепку забыл. Мама спрашивала, чья. Я сказал — твоя)))))) С тебя должок!» Миша округлил глаза, в которых за секунду пронеслась вся его жизнь, а щёки покраснели так сильно, что он дёрнулся, едва не подскочив с места. — Всё... Я выхожу, — прошипел он, в панике хватаясь за рюкзак. — Жора знает. Мама твоя... и Вика! Сань, я передумал, давайте без меня! Остановите... Саша быстро перехватил его за локоть, с силой усаживая обратно, и конец отчаянного вскрика «...автобус!» так и остался неозвученным. — Успокойся, дурачок... — Шепс наклонился к алому уху так близко и зашептал так тихо, что по коже Смирнова пробежали мурашки. — У Жоры талант стебаться, но он могила. А мама... мама просто спросила. Прекращай уже бегать, ну пожалуйста! Навсегда, помнишь? На них никто даже не обернулся, хотя Мише каждой клеточкой тела казалось, что они ведут себя непозволительно громко... Вскоре он выдохнул, чувствуя, как паника медленно отступает под напором Сашиной уверенности. А потом прошло полчаса. Автобус мерно покачивался, увозя их прочь от городской суеты. Саша, который в последние дни почти не спал, засиживаясь до трёх ночи за своими эзотерическими практиками и какими-то старинными, безумно странными тетрадями, окончательно «поплыл». Его голова медленно клонилась вбок, пока не наткнулась на самое уютное и правильное место — плечо Миши. Смирнов замер. Юноша чувствовал тепло Сашиного дыхания. Слышал его спокойное, сонное сопение. И куда-то улетал — так приятно ему было. Это был высший акт доверия: Сашка, который ненавидел убивать время на сон, считая его пустой тратой жизни, сейчас делал именно это — сладко спал на руке Мишани, полностью отдавая себя под его защиту. Миша осторожно, почти не дыша, приобнял свою вторую половинку, позволяя себе на мгновение расслабиться. Страх наконец отступил. В этом и заключался весь их комфорт. В тишине, нарушаемой лишь храпом какого-то пассажира впереди, в сопении Саши и внимательном взгляде Олега, прилипшего к окну. В какой-то момент — когда автобус пересёк невидимую черту, за которой закончились последние городские постройки и начались бесконечные поля — Олежа вдруг обернулся. Его глаза сияли огромным, первооткрывательским восторгом. — Миш... — прошептал он, боясь разбудить брата. — А мы уже заграницей? Миша посмотрел на спящего Саню, на маленького Олега; вспомнил спрятанный в подкладке клочок бумаги с номером Шепса-старшего, который он до сих пор хранил как оберег. — Почти, Олежек... — так же тихо ответил он и впервые за долгое время искренне, открыто улыбнулся. — Почти. В голове тем временем застряла одна-единственная мысль, которой хотелось поклоняться: «А может, наше общее счастье всё же стоит любого страха и риска?» И задышалось сразу легче, вопреки аномальной июльской жаре и всем глупым сомнениям.

***

Настоящее, Самара.

Субботние вечера в доме Шепсов всегда имели особый привкус — привкус тихого семейного заговора. Сегодняшний вечер не стал исключением, разве что состав в гостиной был непривычно полным. В воздухе витал запах домашних пирогов, крепкого чая и чего-то неуловимо родного, что мгновенно возвращало каждого в детство. На экране — Марат Башаров, хитро прищурившись, произносил ту самую фразу, которая заставила всех присутствующих на миг затаить дыхание: — Признаться честно, вы так хорошо смотритесь друг с другом... Как жених с невестой. Камера крупным планом выхватила смущение Мэрилин в её леопардовом платье и едва заметную, вежливую улыбку Саши. Он стоял в своей неизменной чёрной рубашке — прямой и непроницаемый, как скала. Но те, кто сидел сейчас перед телевизором, знали: за этим спокойствием скрывается мастерство держать лицо и привычная тревога. Жора, развалившийся прямо на полу и облокотившийся спиной о диван, первым нарушил тишину: — Честно, где-то перевернулся сейчас Мишка... — он усмехнулся, качнув головой в сторону экрана. Арсений, сидевший на диване, не выдержал и громко рассмеялся, одобряюще хлопая брата по плечу: — Это было гениально, Жор! В самую точку! Правда... Саня тебя бы прихлопнул за такую реплику. Но весело было далеко не всем. Четырнадцатилетний Олег, устроившийся в глубоком коричневом кресле и поджавший под себя ноги, резко перестал жевать чипсы. Он нахмурился, глядя на экран так, будто разгадывал сложный шифр. Внезапно в его привычном, выстроенном за годы восприятии старшего брата что-то хрустнуло. Словно из яркого пазла жизни Саши вдруг выпал огромный кусок, и на его месте зияла пустота. Пустота, которую не могли заполнить ни очаровательная эстонка, ни эффектные ритуалы на камеру. Имя «Мишка» эхом отозвалось в памяти, вызывая странное чувство дежавю, которое он никак не мог схватить за хвост. Виктория, уютно пристроившая голову на плече отца, недовольно фыркнула, не сводя глаз с экрана: — Башаров их специально, что ли, сводит? Они же вместе как деревянные, ей-богу. Никакой искры! — А это проблема разве? — хихикнул Арсений, поправляя очки. — Пара таких выпусков, и научатся. В финале — поцелуй на публику, и вуаля! Самая обсуждаемая пара за всю эзотерическую историю. Пиар-машина запущена, господа и дамы! — Вот вы смеётесь сейчас... — Людмила Шотовна, прижавшаяся к левому боку мужа, тяжело вздохнула. В её голосе не было ни капли веселья сыновей. — А сердце моё болит каждый раз за Мишаню. Как бы нам свадьбу играть не пришлось, а ему — стоять там в роли лучшего друга жениха... Она замолчала, и в комнате на секунду стало слышно только гудение телевизора. — Не городи огород, Люда! — Олег Григорьевич коротко сжал её ладонь; голос был сух и твёрд. — Они взрослые мальчики, разберутся сами. И тут Олег окончательно выпал из жизни. Ладно Жора — тот всегда был, мягко говоря, «своеобразным», и его слова по адекватности стоило сразу делить на два, а то и на три. Но вот родители... При чём здесь вообще Миша? Ну, лучший друг... Ну, почти член семьи... И что? Почему его чувства должны учитываться при обсуждении романа Саши с Керро? Олег наконец проглотил чипсинку, которая уже почти превратилась в кашицу у него во рту, и подал голос: — Ну сыграют они свадьбу с Керро, и что... — он осторожно замолк, потому что пять пар глаз — шокированных, насмешливых и понимающих — уставились на него одновременно. — Мише-то на что обижаться? Они лучшие друзья. — Кто-кто? — Виктория приподняла бровь, и в её интонации проскользнуло нечто такое, от чего Олегу стало не по себе. — Ну... кореша. Друзья навек и всё такое... — вся его былая уверенность испарилась, оставив после себя лишь глухое раздражение. Жора, который до этого медленно потягивал колу, внезапно зашёлся в приступе кашля. Он судорожно вытирал выступившие слёзы, пытаясь обрести дар речи. — Олег... Ты вчера родился? — еле отдышался он, глядя на младшего с искренним потрясением. — Они же... лет с шестнадцати... Олег, я разочарован в твоей смекалке! И именно в этот момент младший из Шепсов почувствовал себя ещё большим дураком, чем прежде. Он лихорадочно перебирал в памяти картинки из детства: Миша на кухне; Миша в их «Волге»; Саша, спящий на плече Миши в том душном автобусе... Но пазл всё равно не желал складываться в ту картинку, на которую так жирно намекал Жора. — А ты давно язык проглотил? — огрызнулся Олег, защищаясь единственным доступным способом. На подмогу Жоре пришёл Арсений. Он обычно лучше всех контролировал свою речь, но сейчас его глаза подозрительно заблестели от предвкушения удачной шутки, а губы изогнулись в хитрой, почти коварной улыбке. — Олеж... — протянул он вкрадчиво. — Ты когда-нибудь слышал про мем «Мы с Саньком не геи»? Родители переглянулись, но промолчали. За долгие годы они привыкли к едкому юмору своих сыновей и знали, что за этим «фасадом» скрывается слишком много правды, привязанности и тревоги за Сашу. Вика привычно закатила глаза, а Жора снова зашёлся в хохоте, по-братски хлопнув Арсения по ноге. — Ну... переплюнул! Факт! — впечатлился Георгий. — Разве это... не слухи?.. — Олег медленно отложил пачку чипсов, чувствуя, как по телу пробегает нервная дрожь. Его нога начала мелко, ритмично трястись — верный признак того, что мозг лихорадочно пытается переварить информацию. Арсений, почуяв, что «крепость» пала, продолжил с удвоенным азартом: — Олег! Окстись! Уже даже наша бабуля в деревне знает, что они с Мишей встречаются. Помнишь, когда тебе было лет пять, вы вместе к ней и дедушке ездили? Так вот... — Да-да! — перебил Жора, заходясь в новом приступе смеха. — Если я не ошибаюсь, Миха тогда у нас в гараже кепку оставил. И не только кепку, кстати! — он замолчал, многозначительно поиграв бровями, так и не закончив фразу. Но его красноречивый хохот стоил больше любых слов. — Ага! — активно закивала Вика, отрываясь от плеча отца. Глаза её блестели от воспоминаний. — Мне пришлось тогда около часа прикрывать их задницы, потому что они были слишком влюблены и слишком беспечны, чтобы заметить хоть что-то вокруг. Но бабушка всё равно всё поняла... — Вы же шутите?.. — хрипло выговорил Олег, до боли сжимая кожаный подлокотник кресла. Он не узнал собственного голоса. — Никак нет, братец. Мне кажется, я спалила их вообще самая первая... — и Вика пустилась в подобный пересказ того морозного февральского вечера в прихожей, яростно жестикулируя и смакуя каждую деталь их старой паники. — А я догадалась ещё раньше... — тихо произнесла Людмила Шотовна, не сводя глаз с экрана телевизора, где Саша всё так же вежливо улыбался Мэрилин. — Материнское сердце не проведёшь. Помнишь, Олежек, как я тебя спать укладывала осенью, когда Саше «плохо» стало? Ты тогда так не хотел засыпать, что выболтал мне все чужие секреты... — она медленно подлила себе чай из фарфорового носика чайника. — Тайну Миши. Тогда-то я и узнала об Аише. О той самой белой кошке, о которой грезил Сашенька, будучи подростком. — А мне той же ночью рассказала об этом сама Людочка, — добавил Олег Григорьевич, и в его низком голосе послышалась та самая спокойная уверенность, с которой он когда-то вёл «Волгу» по ночной трассе. — Аиша... — прошептал вдруг Олег. В ту же секунду перед глазами, словно вспышка, возник образ белоснежного котёнка, которого Саша завёл в Москве почти сразу после переезда. Олег тогда и подумать не мог, что это — не просто внезапная прихоть старшего брата, в котором продолжает играть детство. Это была осуществлённая мечта, которую много лет тому назад Мише подарил Саша. Имя, которое должно было стать символом их общего существования, всё-таки стало реальностью. Жизнь. Просто Олег об этом забыл. Или никогда не хотел знать. — О-о-о, вы все ужасно заблуждаетесь! — Арсений резко вскочил, широко расплываясь в хитрой улыбке. — Говорите, они начали в шестнадцать? А вот и нет! В пятнадцать! Сашка тогда выкрал пару папиных сигарет, и я лично спалил их за гаражом. Они выкуривали одну на двоих и... ну, не только курили. Арсений замолчал, и его лукавый взгляд ясно дал понять: сцена за гаражами была далека от невинной дружеской посиделки. — Вы мне только что испортили психику... — прохрипел Олег. Мир, который он считал понятным и прозрачным, разлетался вдребезги. В памяти всплыл тот самый жаркий сентябрьский день. Краснющий, как рак, Саша, наспех наброшенный плед и какая-то... странная, «интересная» выпуклость, которую Шепс-старший так судорожно пытался спрятать. Тогда он был ребёнком и видел в этом лишь странную игру, непонятную игру для взрослых. А сейчас... сейчас пазл сошёлся с таким оглушительным щелчком, что заложило уши. Оказывается, он не лучше всех знал Сашу. Он вообще, блять, ничего не знал о своём брате. Он смотрел на экран, где Саша подавал руку Мэрилин Керро, и видел теперь совсем другое. Он видел верность мечте, запертую в имени белоснежной кошки. Видел годы вранья, которые были платой за право на существование этой крошечной «тайной комнаты» — их собственного мира волшебства, скрытого от посторонних глаз. И он понимал, что всё это шоу, все эти «невесты», интриги и леопардовые платья — лишь картонные декорации в мире, где по-настоящему важным оставался только один человек. Тот, кто когда-то в холодном коридоре закутывал Сашу в свою джинсовку, грел его ладони своим дыханием и шептал про «заграницу». Олег откинулся на спинку кресла, чувствуя странное облегчение. Истина, какой бы шокирующей она ни была, наконец-то сделала образ брата цельным. Саша не был святым, не был просто медиумом или героем с экрана. Он был прежде всего человеком, который очень долго и очень отчаянно любил. И, кажется, вопреки всем камерам, сценариям и ожиданиям миллионов зрителей, он продолжает это делать. И будет продолжать — любить до одури, до последнего вздоха. Жить в этом знании было трудно, но теперь — чертовски правильно.