Когда цветет сакура

Пять лет. Иногда Теодору казалось, что это не срок, а просто очередной способ мира издеваться над ним. Слово «пять» звучало слишком коротко для того, что произошло, и слишком долго для того, как он продолжал жить после этого. Он не жил — существовал. Дом Ноттов давно превратился в место, где воздух был пропитан пылью, старой магией и запахом закрытых комнат. В нём не было ни тепла, ни памяти, которую хотелось бы сохранить. Оставались только тени. Они ложились на стены по вечерам, вытягивались по полу и будто следили за ним, как верные свидетели его медленного распада. Он научился просыпаться без крика. Это считалось прогрессом. Научился не держать палочку во сне. Научился отвечать на письма так, будто в них не было ничего личного. Но он так и не научился не искать её взглядом в толпе. Иногда это случалось внезапно: в магазине магических принадлежностей, на платформе, в зеркале витрины, в отблеске окна на пустой улице. Незнакомая девушка с каштановыми волосами поворачивала голову — и его сердце на одну жуткую секунду делало то, что не имело права делать. Потом реальность возвращалась. И вместе с ней — боль. Он давно понял, что горе не уходит. Оно меняет форму. Сначала оно жжёт. Потом замораживает. Потом делает тебя настолько тихим, что окружающие начинают путать это с силой. Теодор стал именно таким: тихим, вежливым, почти безупречным. Удобным. Опасно собранным. Люди, которые не знали его хорошо, считали, что он просто замкнутый. Те, кто знали лучше, старались не задерживать на нём взгляд дольше необходимого. Потому что в его спокойствии было что-то неправильное. Что-то, похожее на тонкий лёд над слишком глубокой водой. Он больше не говорил о ней. Почти. Иногда — только ночью — её имя вырывалось из него во сне, как если бы память отказывалась подчиняться бодрствованию. Иногда он просыпался с ощущением, что комната полна чужого дыхания. Иногда ему казалось, что кто-то только что сидел у его кровати и исчез, стоило ему моргнуть. Он не рассказывал об этом никому. Не потому что боялся быть осмеянным. Потому что в глубине души не был уверен, что эти видения — не часть его собственной болезни. В ту осень он впервые получил письмо без подписи. Конверт был серым, бумага — дешёвая, почти грубая. На ней не было ни печати, ни обратного адреса. Только его имя, выведенное аккуратным, слишком знакомым почерком. Теодор стоял на кухне и смотрел на письмо так долго, что чай в чашке успел остыть. Почерк был невозможным. Он знал его. Знал до боли в зубах, до рези за глазами, до тупого удара в груди. Пальцы дрогнули, когда он разорвал конверт. Внутри лежало всего три слова: Ты обещал дождаться. Мир не рухнул. Он просто перестал быть настоящим. Теодор несколько секунд не двигался. В ушах зашумела кровь, а потом — тишина, тяжёлая, вязкая, как вода в глубокой чёрной реке. Это был бред. Чужая шутка. Проверка. Подделка. Он повторял это себе, пока не почувствовал, как ногти впиваются в ладонь. Но на обороте письма было ещё одно слово. Маленькое. Едва заметное. Почти как ошибка. Север. Он сел медленно, будто комнату внезапно накренило. Север. Это слово он уже встречал раньше — много лет назад, в старом коридоре Хогвартса, где Гермиона однажды сказала, что если когда-нибудь им придётся исчезнуть, он должен идти на север. «Там тише», — сказала она тогда. «Там можно думать». Он никому об этом не рассказывал. Никто не мог знать. Кроме неё. И если письмо было ложью, то почему на кончиках пальцев вдруг стало холодно, как тогда, в ночь её смерти? Теодор поднялся так резко, что стул опрокинулся назад. Он уже не думал — только действовал. Схватил плащ, палочку, письмо и выбежал из дома, не закрыв дверь. На улице было серо. Ветер тянул по мостовой сухие листья. Люди торопливо проходили мимо, не замечая его лица, которое, вероятно, стало ещё более бледным. Он шёл, не зная куда. Север. Это было не направление. Это было приглашение. И самое страшное заключалось в том, что часть его уже хотела идти.