Грех по расчету

Победа в потайной комнате Мраморного павильона оставила сладкое, но тревожное послевкусие. Время работало против заговорщиков с безжалостностью палаческого топора. Плод их безумного греха развивался, и с каждым днем скрывать его под золотой парчой становилось всё сложнее. Спустя неделю после грандиозного пира изощренная броня, придуманная Газанфером, обернулась против самой Нурбану. Китовый ус и стальные пластины, призванные сдерживать фигуру султанши на глазах у Хюррем, начали наносить непоправимый вред её здоровью. Растущий ребенок требовал пространства, которого жесткий корсет его лишал. Утром, едва Газанфер затянул шнуровку на спине госпожи, Нурбану внезапно побледнела. Воздух со свистом вырвался из её легких, на губах выступила кровавая пена, и она бессильно рухнула на ковер, судорожно хватаясь за живот. — Госпожа! — евнух в ужасе упал перед ней на колени, дрожащими руками разрывая шнуровку. Корсет с треском разошелся, обнажая посиневшую кожу её ребер. Нурбану тяжело дышала, её тело содрогалось от мелкой дрожи. В потайную дверь ворвался Рустем-паша, которого Газанфер вызвал через верного слугу. Увидев бледную, задыхающуюся Нурбану и следы удушья на её животе, Великий визирь впервые за всё время потерял контроль над своими эмоциями. Он упал рядом с ней, судорожно прижимая её голову к своей груди. — Это убьет её. И моего ребенка тоже, — хрипло произнес Рустем, и в его ледяных глазах проступил дикий, пугающий страх отцовства. — Мы больше не можем играть в утяжки, Газанфер. Хюррем сожрет нас, если заметит её слабость. Рустем принял крайнее, безумное решение. Его прагматичный ум выдал новую, спасительную комбинацию. На следующем совете Дивана паша официально объявил шехзаде Селиму и повелителю, что у Нурбану-султан открылась «гаремная чахотка» — опасная легочная хворь, требующая немедленной изоляции, дабы не заразить будущих шехзаде. Под этим предлогом Рустем подписал указ о немедленном вывозе Нурбану под конвоем его личной гвардии в уединенный охотничий дворец в Эдирне для «лечения климатом». Селим, напуганный болезнью фаворитки, безропотно согласился. Но Хасеки Хюррем-султан, запертая в своих покоях, разгадала этот маневр в ту же секунду, как Перчем-ага принес ей весть об указе визиря. Старый Сюмбюль был мертв, неподкупный Яков запуган письмами о сыне, а её зять и венецианка превратились в единого, монолитного монстра. Но Хюррем не была бы величайшей женщиной империи, если бы сдалась. — «Чахотка»… Эдирне… — ледяным тоном произнесла Хюррем, и на её лице проступила страшная, мертвенная улыбка. — Они увозят плод своего блуда подальше от моих глаз, чтобы она спокойно родила ублюдка Рустема там, где никто не сможет проверить сроки. Хасеки поняла: это её последний шанс уничтожить заговорщиков разом. Она не стала писать Сулейману — падишах верил отчетам визиря. Хюррем приготовила свой финальный, сокрушительный капкан. Она тайно вызвала Перчема-агу и передала ему небольшой, запечатанный личным перстнем свиток, адресованный командиру янычарского корпуса в Эдирне, который тайно подчинялся её приказам. — Перчем, — Хюррем подалась вперед, её глаза сузились. — Как только карета Нурбану пересечет границы Эдирне, янычары должны заблокировать дворец. Никого не выпускать и не впускать. Рустем-паша обязательно приедет к ней ночью, ведомый своим порочным адреналином и страхом за ребенка. И когда они окажутся в одной постели в Эдирне — командир янычар должен ворваться туда вместе с официальными судьями Кади. Их поймают с поличным на месте преступления, в чужом санджаке, где власть визиря бессильна. Их грех будет задокументирован судом империи. И тогда даже Сулейман не сможет спасти Рустема от плахи, а Нурбану — от шелкового шнура. Хюррем-султан откинулась на подушки, тяжело дыша. Её капкан был расставлен на самой дороге в Эдирне. Она заманивала любовников в их собственное любовное гнездышко, превращая охотничий дворец в их общую, неизбежную могилу. Война за престол и за жизнь их нерожденного дитя выходила на финишную прямую, где на кону стояло всё. Дорога на Эдирне, казавшаяся Нурбану и Рустему путем к спасению, стремительно превращалась в дорогу на плаху. Хюррем-султан затянула удавку, задействовав верных ей янычар, но в этой смертельной шахматной партии фигуры продолжали двигаться вопреки воле кукловода. Газанфер-ага, оставшийся в Топкапы для прикрытия, не терял бдительности. Его шпионы среди конюших доложили, что Перчем-ага тайно выслал гонца в сторону Эдирне, а следом за ним из загородного изгнания внезапно снялся вооруженный отряд Михримах-султан. Поняв, что Хасеки приготовила финальную засаду, Газанфер бросился наперерез. Он загнал двух коней, но успел перехватить карету Нурбану на самой границе провинции, когда сумерки уже опустились на дорогу. Евнух ворвался в карету госпожи, тяжело дыша и истекая потом. — Госпожа! Назад нельзя и вперед — смерть! — хрипло выдохнул он, падая на колени перед Нурбану. — Хюррем подняла янычарский корпус в Эдирне. Дворец оцеплен. Они ждут пашу. А Михримах-султан уже объединилась с командиром корпуса. Она хочет лично ворваться в ваши покои вместе с судьями, чтобы увидеть позор Рустема! Нурбану прижала ладонь к животу, в котором уже отчетливо трепетала новая жизнь. Страх перед неминуемой казнью взвинтил её адреналин до безумного, дикого предела. — Назад дороги нет, Газанфер. Селим думает, что я лечу чахотку. Если я вернусь, Хюррем добьет меня в Топкапы. Мы войдем во дворец. Но Рустем… Рустем не должен приехать. Передай ему, чтобы затаился в столице. Но Газанфер опоздал. Великий визирь, ведомый тёмной отцовской ревностью, страхом за своего ребенка и непреодолимой тягой к Нурбану, уже выехал из Стамбула под покровом ночи. Одержимый порочной страстью, которая давно заменила ему прагматичный разум, Рустем нарушил все запреты. Наплевав на караулы, он пробрался в охотничий дворец Эдирне через заброшенный подземный ход, предназначенный для стока воды. Когда паша, испачканный в грязи и промокший до нитки, бесшумно поднялся потайной лестницей в покои Нурбану, султанша едва не закричала от ужаса. — Ты зачем здесь, безумец?! — Нурбану бросилась к нему, хватая за мокрый кафтан. — Дворец в осаде! Во дворе стоят янычары Хюррем, а Михримах ждет судей за воротами! Они поймают нас! — Мне плевать, — Рустем тяжело дышал, его глаза лихорадочно блестели в полумраке свечей. Он грубо, до боли прижал её к себе, утыкаясь лицом в её шею. — Без тебя этот дворец — могила. Этот ребенок внутри тебя… я не оставлю его им. Если это наша последняя ночь, то пусть они умоются нашей кровью. Смертельный страх, близость палачей и затаившаяся за окнами Михримах превратили эту встречу в пиршество грязного, животного адреналина. Понимание того, что судьи и янычары могут выбить дубовые двери в любую секунду, сорвало с любовников последние тормоза рассудка. Это было соитие на самом краю эшафота. Рустем грубо швырнул Нурбану на роскошное ложе, сорвав с неё мокрые шелка. Его пальцы судорожно легли на её округлившийся живот, заставляя женщину стонать от смеси ужаса и дикого возбуждения. Высвободив свою горячую, пульсирующую плоть, визирь вошел в неё одним мощным, сокрушительным толчком. — О Аллах… Рустем… они за дверью… — задыхалась Нурбану, утыкаясь лицом в подушки, чтобы заглушить свои крики. Паша двигался в бешеном, яростном темпе. Каждым ударом своего тела он словно бросал вызов Хюррем, Михримах и всей Османской империи. В полумраке осажденных покоев слышались лишь хлесткие удары тел, хрипы визиря и прерывистые стоны султанши, а за окнами уже раздавался глухой стук янычарских сапог и властный голос Михримах-султан, отдающий приказ судьям Кади приготовиться к штурму. Этот гротескный, смертоносный контраст довел их возбуждение до абсолютного исступления. Под крики стражи на улице они содрогнулись в мощнейшем, ослепляющем оргазме — Рустем излился внутрь неё, намертво сжимая Нурбану в объятиях перед лицом неминуемой гибели. Когда спустя минуту тяжелые двери покоев с треском разлетелись от ударов янычарских топоров, в комнату с обнаженным кинжалом ворвалась Михримах-султан, а за её спиной — командир корпуса и Кади с судейскими книгами. — Взять их! Блудники! — торжествующе крикнула Михримах, готовая увидеть мужа в постели соперницы. Но картина, которую они застали, снова заставила судей замереть. Рустем-паша не лежал в постели. Он стоял у окна в полном боевом доспехе, с обнаженной саблей, а его гвардейцы, прорвавшиеся через подземный ход, уже держали на мушке арбалетов командира янычар. Нурбану лежала на постели, бледная, а Газанфер-ага судорожно прижимал к её губам платок, испачканный фальшивой кровью (красным вином, смешанным с лавандовым маслом). — Что это значит, Михримах?! — Рустем шагнул навстречу жене, и его голос прогремел подобно грому. — Ты привела мятежников в покои больной фаворитки наследника?! Я приехал сюда по личному приказу шехзаде Селима, чтобы привезти столичных лекарей и защитить мать его будущих детей от покушения! А твои янычары заблокировали дворец, пытаясь задушить Нурбану-султан по приказу Хюррем, чтобы обвинить в этом меня?! Судья Кади испуганно посмотрел на «умирающую от чахотки» Нурбану, на грязный от дорожной пыли доспех визиря и на растерянную Михримах. Гениальная комбинация Рустема, разыгранная в последнюю секунду, снова перевернула всё с ног на голову: штурм янычар превратился в попытку убийства беременной султанши со стороны Хюррем и Михримах. — Это… это ложь! Он был в её постели! — в отчаянии крикнула Михримах, но Кади уже пятился назад, понимая, что задокументировать блуд не удалось, а вот обвинение в покушении на наследника престола — это чистая плаха для них всех. Рустем и Нурбану снова переиграли смерть на её собственном поле, но шёлковая нить их судьбы натянулась до предела. Капкан, который Хюррем-султан так тщательно расставляла на дороге в Эдирне, захлопнулся на её собственной шее. Доклад судьи Кади, подкрепленный показаниями напуганных до смерти янычарских командиров, лег на стол Сулеймана Великолепного. В глазах падишаха всё выглядело чудовищно: его супруга и дочь организовали вооруженную осаду дворца в Эдирне, едва не убив беременную фаворитку наследника престола и обвинив во всём Великого визиря. В главных покоях Топкапы Сулейман Великолепный, чье лицо казалось высеченным из черного гранита, подписал указ, ставший концом для величайшей Хасеки империи. Окончательно разочарованный в интригах жены, Сулейман подписал приказ о пожизненном заточении Хюррем-султан в Старом дворце. Ей было запрещено видеться с детьми, отправлять письма и покидать свои покои. Лишенная власти, преданного Сюмбюля и влияния, великая интриганка угасла в изоляции всего за несколько недель — её сердце не выдержало краха её вселенной. Узнав, что сестра едва не погубила его нерожденного ребенка (как он свято верил), шехзаде Селим впал в безумную, пьяную ярость. Он ворвался на заседание Дивана, требуя немедленной казни Михримах. «Она подняла клинки на мою семью! Она хотела убить моего сына! — кричал Селим, брызжа слюной. — Я требую её головы, повелитель!» Сулейман не стал казнить дочь, но уступил давлению Селима и Рустема: Михримах-султан была навсегда лишена статуса члена династии, её имя вычеркнули из летописей, а саму её сослали в глухую крепость на окраине империи без права когда-либо вернуться в столицу. Но пока в столице рушились судьбы султанш, в охотничьем дворце Эдирне разыгрывалась куда более страшная драма. Пережитый во время штурма смертельный страх, адреналиновый взрыв и неистовое соитие на краю плахи спровоцировали у Нурбану преждевременные роды. Едва судьи Кади и янычары покинули покои, султанша с диким криком упала на кровать. Из-под её разорванных шелков хлынули кровь и околоплодные воды. — Рустем… — задыхаясь от невыносимой боли, прошептала она, её пальцы мертвой хваткой вцепились в его доспехи. — Он идет… ребенок идет слишком рано. Рустем-паша мгновенно заблокировал покои. Ни одна посторонняя гаремная повитуха не переступила порог. Газанфер-ага, бледный как полотно, привел ту самую запуганную лекарку, которая знала тайну сроков. Великий визирь империи, забыв о Диване, о Сулеймане и о своей безопасности, остался в комнате. Он лично караулил рождение своего тайного сына. Сбросив тяжелые боевые доспехи, в одной сорочке, испачканной порохом и кровью, Рустем держал Нурбану за руки, пока она выла от боли. Каждый её крик отзывался в его холодном сердце глухими ударами отцовской ревности и безумного триумфа. — Тужься, ведьма… тужься! — хрипел Рустем, вытирая пот с её лба. — Этот ребенок должен жить! Мы перешагнули через Хюррем и Михримах ради него! Газанфер метался по комнате, меняя тазы с горячей водой и простыни, вслушиваясь в каждый шорох за окнами — дворец всё еще был окружен преданными визирю гвардейцами. Риск был абсолютным: если бы младенец закричал слишком громко, или если бы Селим прибыл без предупреждения, их бы не спасла ни одна ложь. Спустя четыре часа мучительных судорог, на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили разгромленные покои, комнату огласил слабый, но пронзительный младенческий крик. Лекарка судорожно обмыла ребенка и, дрожащими руками завернув его в золотую парчу, поднесла к Рустему. Паша медленно взял младенца на руки. Он посмотрел на крошечное личико и замер — у ребенка были его черты лица, его строгие надбровные дуги и глубокие, ледяные темные глаза. Это была его абсолютная копия. Плод их порочного греха по расчету явился в этот мир. Нурбану, обессиленная, с припухшими губами, тяжело улыбнулась с подушек: — Посмотри на него, паша… Наш будущий султан. Селим признает его, потому что Газанфер заставит его поверить, что семимесячные дети часто рождаются крепкими. Мы переиграли всю империю. Рустем прижал сына к своей груди, чувствуя, как тёмное, всесокрушающее пламя порочной власти и отцовства окончательно затапливает его разум. Они уничтожили Хюррем, изгнали Михримах, подчинили Селима и теперь держали в руках будущее династии. Этот ребенок был рожден в крови, сексе и интригах, и именно ему суждено было унаследовать их тайную, безумную империю.