crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Cosmic dawn — период в истории вселенной, когда сформировались первые звезды, галактики и черные дыры.

────────────────────────────────────

Сатору

13 июня 2021 года

Это тупо. Это так, так тупо. Половина мозга Сатору твердит, что нужно забыть обо всем этом, выключить телефон, перестать думать и сесть за эссе, которое нужно сдать позже на этой неделе. Ему до чертиков хочется ее послушать, но большой палец никак не поднимается, чтобы выйти из Google. Ему нужно знать, и, если ему это нужно прямо сейчас, значит, придется это сделать. Сатору зарывается глубже под одеяло, будто это спрячет его от всевидящих божественных глаз, которые только и ждут, чтобы вытащить его грехи наружу. Он исправляет ошибку в первоначальном запросе и пробегается глазами по первым сайтам: «Как понять, что вам кто-то нравится», «Как узнать, что вам кто-то нравится: пять вопросов, которые нужно себе задать», «Тест: как понять, что вам кто-то нравится», «6 признаков того, что вам кто-то нравится в романтическом плане». Романтическом. Это слово задевает в нем что-то хрупкое и неустойчивое. Сатору тихо фыркает, ворочаясь под одеялом. Романтические чувства? К Сугуру? Да ну, это не… он не… нет. Нет. Грудная клетка Сатору разогревается изнутри при одной только мысли, подогревая ту бурю в животе, которая не утихает со вчерашнего фестиваля. Проблема в том, что Сатору никогда толком не был влюблен, если он может так это назвать. Он до сих пор списывает все, что происходит, на недосып и стресс из-за закидонов родителей. В школе он в основном сосредотачивался на том, чтобы получать лучшие оценки, и переживал о следующем официальном мероприятии, куда его потащат. Другие питали к нему чувства, да, но это никогда не было взаимно, даже когда друзья подшучивали, что он единственный без девушки в старших классах. В университете все вроде немного иначе, но по сути то же самое. Сатору не ставит знак равенства между сексуальным влечением и романтикой. Ему никогда не хотелось покупать кому-то цветы и вести на свидание, и не хотелось, чтобы его куда-то водили. Он никогда не испытывал этого всепоглощающего чувства падения, такого стремительного, что голова не успевает за сердцем, летящим вниз с предельной скоростью. До вчерашнего дня. Сатору уверен, что это ерунда, потому что чем еще это может быть? Что еще может быть между студентом и преподавателем? Не говоря уже о том, что все это просто глупая игра. Он начал это, потому что ему было скучно и нужно было отвлечься, а не потому, что он всерьез хотел чего-то от Сугуру. Тогда какого черта все это вдруг началось сейчас, если два с половиной месяца ничего не происходило? Сатору громко выдыхает носом и нажимает на одну из ссылок. Он прекрасно знает, что там увидит, но чтение подзаголовков, которые лишь подтверждают его подозрения, заставляет его чувствовать себя еще хуже. Это из той серии, когда ты до последнего надеешься, что ошибся и все неправильно понял, а потом выясняется, что ты абсолютно прав, и твое внутреннее чувство тревоги только подтверждается: оно было не зря. Думаю ли я о Сугуру часто? Наверное, да, но мне просто нравится его дразнить. Плюс он ведет один из моих университетских курсов. Конечно, я обязан о нем думать. Чувствую ли я себя хорошо рядом с ним? Ну, он проявляет интерес к моим бредням, но только потому, что ему надо по работе. И да, он смешной, спокойный и не такой, как остальные, но… нет, это ничто. Таких людей много. Он не особенный. Хочу ли я проводить с ним время? Нет. Нравится ли мне делать для него приятное? Я всего один раз принес ему мелонпан, это не считается. К тому же, я делаю приятные вещи для друзей, и это ни о чем романтическом не говорит. Сатору закрывает вкладку и переворачивается на другой бок, продолжая прокручивать результаты. Постель почему-то становится куда менее удобной, будто сговорилась с матрасом, пытаясь его задушить. Спустя минуту одно и то же название «Как понять, что вам кто-то нравится» мелькает уже десятый раз, и тут он натыкается на пост на Reddit: человек задает тот же вопрос. Сатору может прочитать верхний ответ, даже не открывая комментарии. — Если вы чувствуете себя в каком-то мечтательном тумане рядом с этим человеком, — читает вслух Сатору, — будто больше ничего не существует и сердце переполняется, значит, он вам нравится. Эти слова, пусть и мягкие по своей сути, танцуют в воздухе по всей комнате, звенят в ушах и давят на него сильнее, чем одеяло, и оседают в груди, как горький дым сигареты, которую он вдохнул в тот раз рядом с Сугуру. Он вспоминает прошлый вечер, когда гремел салют, но Сатору почти не слышал его из-за собственного сердца. В воображении он вырисовывает лицо Сугуру: темные волосы обрамляют его смелыми линиями. Он вспоминает его глаза, то, как они смотрели прямо на него, так уверенно, будто Сатору был единственным, на что стоило смотреть во всей вселенной. Никто никогда… Живот Сатору с силой скручивает, он тут же нажимает на кнопку блокировки и выключает телефон. Зашвыривает его под подушку, будто от этого исчезнут все тайны, которые он только что раскрыл. Ладони надавливают на глаза так сильно, что в темноте под веками вспыхивают искры. Он отчаянно пытался стереть из памяти образ Сугуру, который преследовал его, настойчивый и нежелательный, как пятно от вина на белой ткани. Теперь одеяло слишком горячее, удушающее, липнет к коже. Сатору с раздражением скидывает его и рывком садится. Стены словно придвигаются ближе, воздух тяжелый и затхлый. Он проводит рукой по волосам, слегка оттягивая пряди, будто боль сможет вернуть его обратно в самого себя. Не срабатывает. Решив трактовать неприятное ощущение в животе как голод, Сатору свешивает ноги с кровати и шаркает по деревянному полу комнаты. В квартире темно, если не считать тусклого стерильного света из холодильника, когда он открывает дверцу. Сатору стоит и щурится от резкого белого света, бездумно уставившись на ряды аккуратно расставленных контейнеров. Без сомнений, дело рук его матери. Все на своих местах, никакого хаоса. Йогурт кажется вполне безобидным, так что он берет вишневый и тихо прикрывает дверцу. Но, не успев вернуться в комнату, он слышит, как щелкает кухонный выключатель. Сатору вздрагивает от внезапного света и моргает, пытаясь привыкнуть к яркости, в то время как в проеме появляется мать. Ее шелковый халат струится вокруг, как самая чистая вода в реке. — Сатору, — начинает она. — Я думала, ты уже спишь. Ты сегодня почти с нами не разговаривал. И вчера ни слова не сказал. Ты так поздно вернулся с фестиваля. — Я устал, — бурчит он в ответ, приподнимая йогурт, словно это само по себе уже оправдание. То, что он был уставшим, чистая правда, просто при этом было еще огромное основное блюдо, о котором Сатору промолчал, потому что за него с него бы, наверное, уже живьем сожрали шкуру. — Слишком устал, чтобы бы поздороваться? Ты что, уже о нас забыл? — Мне просто не хотелось разговаривать, вот и все. Мать задумчиво гудит и на секунду окидывает его взглядом сверху донизу. Выражение на ее лице меняется с укоризненного на более мягкое, и она спрашивает: — Ну, и как прошел фестиваль? — Нормально, — слишком быстро отвечает он. — Нормально? Это все, что ты можешь сказать? — Не знаю, мам, было хорошо. Я ел, играл в игры и все такое. — А как Миядзава? — спрашивает она, причем тон вдруг становится игривым. Сатору даже слегка обескуражен, он не помнит, когда в последний раз мать так шутила с ним. — Вы хорошо провели время вдвоем? — Она тоже нормальная. — Голос у него становится резче, а йогурт в руке кажется до нелепости холодным, будто вытягивает из кожи все тепло. — Нам было неплохо. Она милая. — Она правда милая. Я хочу, чтобы вы снова увиделись. Может, даже съездите куда-нибудь вдвоем! Думаю, это могло бы… «Я буду болеть за вас с Земли вместе со всеми», — внезапно звучат в голове слова Сугуру, заглушая голос матери. Близость Сугуру, пока все внимание было поглощено золотой рыбкой. Сугуру, который улыбается и смеется, мягко, редко и по-настоящему, шутя с ним. Сугуру, чьи глаза словно отливают фиолетовым в отблесках салюта. Сугуру, Сугуру, Сугуру. Что, блять, со мной происходит? — …потому что она тебе подходит, Сатору, и… Вчера он чувствовал себя хорошо. Лучше, чем весь день, а может, и всю неделю. Сказать «весь месяц» будет перебор, но это чувство было таким ярким и сильным, что он не понимает, почему именно Сугуру, из всех людей, вдруг стал тем, кто дал ему это. Все казалось… таким легким, безопасным и… нет, нужно перестать об этом думать. Серьезно. Хватит. — …ты думаешь об этом? — заканчивает мать, когда он наконец снова вникает в ее слова. Он смотрит на нее, пытаясь собрать воедино фрагменты монолога, который успешно пропустил мимо ушей. — Я… — голос Сатору спотыкается, ему приходится откашляться. — Не знаю. Может быть. — Захват на йогурте усиливается, костяшки белеют. — У меня много всего в голове в последнее время, учебный год заканчивается. Я вымотался, мам. Спустя несколько секунд она мягко вздыхает и подходит ближе, чтобы обнять его. Это настолько непривычно, не похоже на ее обычное поведение, что Сатору едва себя сдерживает, чтобы не оттолкнуть ее. Вместо этого он осторожно обнимает ее в ответ и чувствует, как ее тепло проникает в него. Удивительно, но это не так уж плохо. Интересно, почему она не делает так чаще. — Мы всегда рядом, — говорит она, отстраняясь. — Ты без сомнений добьешься успеха в учебе. Просто… не трать время на то, что не сделает тебя счастливым в долгосрочной перспективе, хорошо? Тщательно думай о своих решениях и о будущем. Жизнь дана тебе один раз. Она целует его в щеку, желает спокойной ночи и уходит. Сатору еще минуту стоит и смотрит в пустой коридор. Ее слова звучат в голове снова и снова, отчетливо, как будто их только что повторили в микрофон: «Не трать время. Не трать время. Не трать время». Но… За чем я сейчас гоняюсь? Аппетит исчез, Сатору закидывает йогурт обратно в холодильник и через пару минут снова оказывается в кровати. Почти полночь, нужно спать. Если сон не идет, тогда стоит заняться эссе или прочесть материалы на неделю по астрофизике. Если даже это не идет, можно поиграть в Digimon или наконец-то посмотреть фильм по Demon Slayer, до которого у него не доходили руки. Ему правда стоит это сделать, второй сезон выходит уже в декабре. В итоге Сатору ложится на кровать и устраивает соревнование в гляделки с потолком. Если уйти в мысли достаточно глубоко, потолок превращается в полотно с сияющим салютом, а в центре цветных акваркльных мазков — Сугуру.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ — 

14 июня 2021 года

Сатору ненавидит колебаться. Ненавидит состояние неопределенности и растерянности, особенно в таком банальном вопросе, как учеба, где у него максимальный контроль над своей жизнью. Он стоит перед аудиторией по философии, только что выйдя из математического мира звездной астрофизики, и не может заставить себя зайти внутрь. Остальные студенты проходят мимо, исчезают за высокими деревянными дверями, на секунду выпуская наружу шум лекционного зала, который тут же гаснет, как только дверь закрывается. Может, просто прогулять одно занятие. Найти тихий уголок и до астробиологии посидеть там с конспектами, потом сходить на космологию, потом баскетбол, а там и день закончится. Это звучит намного лучше, чем торчать в этой аудитории ближайший час и сорок пять минут. Но если он так сделает, это будет означать, что сегодня и правда что-то радикально отличается, а это не так. Сатору ведет себя как идиот, принимая адреналин и возбуждение от фестиваля за что-то другое. И все. Банальное ошибочное приписывание эмоций. Если бы у него была возможность сейчас поговорить с той самой Суда Манами, которая постоянно вертится рядом с Сугуру, она бы сказала ему то же самое про этот простой психологический принцип. Поэтому Сатору заставляет ноги сдвинуться с места и без дальнейших промедлений заходит в аудиторию.

Сугуру

Вспышку белого цвета в уголке глаза ни с чем не перепутаешь, но он не поднимает головы. Честно говоря, он правда думал, что Годжо прогуляет пару занятий или вовсе бросит курс. Возможно, это было лишь его собственным тщетным желанием, слабой надеждой, которая хоть как-то сдерживала страх увидеть Годжо так скоро после фестиваля. Но нет, вот он. И, что удивительно, он даже не ищет место где-нибудь на задних рядах, чтобы спрятаться от лишнего внимания. Годжо занимает свое обычное место в первом ряду и садится так же буднично, как и в любой другой день. Длинные ноги вытянуты вперед, большие руки лежат на маленьком деревянном столе. С чего бы ему не быть здесь? Для него это обычный учебный день. Сугуру задвигает вглубь все, в чем он утопал весь воскресный день, и сосредотачивается на том, что нужно сегодня разобрать.

Сатору

Он максимально медленно выводит дату в уголке новой страницы на планшете. Даже когда Сугуру начинает говорить, и аудитория постепенно затихает, он все еще занят тем, что выравнивает каждый штрих в кандзи «июнь» и стирает линии числа «14», пока те не становятся идеальными. — Сегодня мы поговорим о некоторых сдвигах в моральной философии Японии после Второй мировой войны. Обычно это одна из тех тем, которую мне особенно интересно преподавать, так что надеюсь, вам тоже будет интересно. Сатору откладывает стилус, сцепляет пальцы между коленями и смотрит в пол. Будет ли он играть сегодня в свою игру? — Но сначала хочу упомянуть кое-что, о чем забыл написать объявление в UTOL сегодня утром. Стоит ему играть? Почему нет? — У меня есть исключительная возможность взять группу студентов на экскурсию в Национальный музей в Тайто. Сатору поднимает голову. Это первый раз за утро, когда он смотрит на Сугуру, и он все еще чувствует себя странно, и в этом все еще нет ни капли логики. — К сожалению, я могу взять только тридцать человек, а в этом курсе у нас сто пятьдесят два студента, и это проблема. Поэтому в следующие выходные в поездку поедут те, кто напрямую спрашивал меня о дополнительных баллах, или те, кому, как я вижу, тяжело дается материал. Дополнительные баллы. Сатору спросил про них еще недели две назад, когда они сидели с Сугуру у «Хинаты» и смотрели на звезды, когда он наклонился к Сугуру так близко, что между ними практически не осталось воздуха. Боже, как он на такое отважился? Сейчас, вспоминая тот момент, Сатору испытывает такой жар, будто ему под кожу запихали горелку, настолько сильно ему хочется повернуть время вспять и остановить самого себя от этого абсолютно позорного поступка. Лишь представив, что он попробует провернуть такое сейчас, его накрывает тошнота. Он был в своем уме? — Я пришлю письмо с деталями сегодня или завтра. Сразу скажу: вам не обязательно присутствовать. Однако те, кого я приглашу, и кто все-таки придет, получат прибавку к итоговой оценке. Решать вам. Пришлет ли он мне письмо или сознательно меня не включит? Ну, скорее всего, включит, да? То, что случилось на фестивале, не должно на это повлиять. Это было бы непрофессионально. А то, что произошло на фестивале, вообще можно считать профессиональным? Ничего не произошло. Хватит себя накручивать. — Для остальных, или для тех, кто не сможет присоединиться, ближе к концу курса я выложу задание-альтернативу. Его смогут выполнить те, кто хочет получить те же дополнительные баллы, но выбрать можно будет только что-то одно. Пара студентов задает вопросы по поводу вариантов дополнительной работы, а Сатору тем временем заставляет себя не отводить глаз от Сугуру. Если всмотреться, можно уловить редкие моменты, когда уголок его губ слегка приподнимается. Он крутит одно из колец на пальце. Кадык двигается, когда он сглатывает. Он отбрасывает со лба пару выбившихся прядей, слегка кивнув в знак одобрения. Тем временем тугой жгут в животе Сатору все сильнее сжимается с каждой секундой, пока он смотрит на преподавателя. Две нити переплетаются и завязываются в узел, между петлями становится все меньше пространства, а шанс развязать их стремится к нулю. Все туже и туже, как тогда на фестивале. Это уже слишком. Почему я так себя чувствую, почему… Сугуру смотрит в его сторону. Несмотря на то, что такое уже происходило раньше, несмотря на месяцы бессмысленных пересечений взглядов и украдкой сдерживаемых смешков над его реакциями, несмотря на все это время, прошедшее без последствий, в этот раз Сатору первым отводит глаза.

Сугуру

Все воскресенье он пытался морально подготовить себя к этому моменту: к неизбежному возвращению Годжо в его жизнь, будто фестиваля не было. В какой-то момент он действительно почти убедил себя, что ему все приснилось. Он повторял себе, что все будет в порядке, что он все накручивает, что это ничего не значит. Но сейчас, когда он видит Годжо так близко, таким же непринужденным, будто ничего не случилось, его тщательно выстроенная защита дает трещину, и сквозь нее обратно начинает тянуться вязкая вина. А когда он замечает, что Годжо смотрит на него, становится ясно, насколько много бурлит внутри него. Рациональная часть мозга знает, насколько это нелепо. Он профессионал, а Годжо всего лишь студент. Яркий, утомительный, постоянно тестирующий границы, но студент. Сугуру не из тех, кто поддается искушениям или позволяет своим эмоциям разрастаться до неконтролируемых масштабов, не из тех, у кого от одного взгляда рушится аккуратная коробка с четкими стенами. Тогда почему это ощущается иначе? Почему создается впечатление, будто его мысли уже перелились через край и разъедают все, к чему прикасаются? Он по-прежнему слышит смех Годжо на фестивале, громкий, безудержный, такой, какого раньше от него не слышал. До сих пор видит отблески салюта в его глазах, как краски делали их еще ярче, еще резче. В памяти четко всплывает, как Годжо смотрел на него: момент слишком теплый и тянется через-чур долго. Грудь в ответ болезненно сжимается. И теперь эта же грудь кажется невыносимо тяжелой: знание, что он перешел черту, к которой даже подходить не следовало, давит как бетонная плита. Чужак, ступивший на запретные земли. Возможно, со стороны все выглядело как короткий взгляд всего на пару секунд. Но Сугуру не дурак, он знает, что это для него значит. Это неправильно. Сугуру знает, что это неправильно. Он преподаватель Годжо, ради всего святого. У этого странного, предательского ростка в груди просто нет права на существование. Но осознание не облегчает задачу игнорировать то, как Годжо все еще смотрит на него, все еще требует внимания своими почти нечеловеческими глазами, все еще балансирует на опасных границах. Это может означать только одно, и одна только мысль о связи с чем-то настолько запретным отравляет его кровь чувством вины, стыда и ненависти к самому себе. Ему следовало сообщить о Годжо, когда у него была такая возможность, не так ли? Сугуру больше не смотрит в его сторону, и он почти уверен, что Годжо тоже больше не пытается поймать его взгляд.

Сатору

На площадке все гудит от быстрого движения и той мелодии, которую Сатору знает лучше всего на свете, за исключением разве что бесконечного космоса над головой. Шлепки кроссовок по паркету эхом разносятся по спортивному залу, будто далекий гром, а в воздухе стоит привычная смесь запахов: пота, свежевымытых полов и резины. От белизны люминесцентных ламп голова раскалывается еще сильнее, но мало что способно отвлечь его, когда он полностью отдается игре. Сатору неспешно ведет мяч вперед, поднимаясь по площадке, взгляд быстро скользит по армии игроков впереди, пытаясь найти лучший вариант. Его товарищам сложно открыться: тела переплетаются с защитниками, которые и не думают сбавлять напор. В итоге Сатору пересекает центральную линию вперед без особого плана. Первого соперника он легко обходит: обманное движение, резкий рывок вперед, и он уже впереди. Те, кто держали его сокомандников, немного выдвигаются вперед, но все возможные линии для паса по-прежнему перекрыты. В тот момент, когда игрок, которого он только что прошел, тянется, чтобы выбить мяч, пальцы Сатору инстинктивно сжимаются на шершавой, знакомой коже мяча. Он замирает прямо за трехочковой линией. Одно плавное движение: прыжок и бросок. Мяч описывает дугу в воздухе, идеально вращаясь. Он знает, что попал, еще до того, как мяч касается кольца. Тот чисто падает в сетку с таким приятным шелестом, что на секунду заглушает весь шум зала. Команда Сатору радостно шумит, когда мяч снова ударяется о паркет и отскакивает, задавая ритм. — В следующий раз пас отдай, Годжо! — орет Наоя с боковой. — Таки как раз открывался! Сатору бросает на него раздраженный взгляд, пока возвращается назад: — Я забил, Зенин, расслабься. — Ты с трехочковых то попадаешь, то нет. Не рискуй. — Хотел бы я посмотреть, как ты такой бросок сделаешь, — бормочет Сатору себе под нос и закатывает глаза. И тут же заставляет себя забыть этот обмен репликами, переключаясь на защиту. Остаток игры сплошной поток движения и адреналина. Сатору выкладывается сильнее, чем нужно, прорывается между игроками с безрассудной энергией, за что удостаивается не одного косого взгляда от Наоя. Он слишком быстрый, местами даже чересчур: ноги пару раз чуть не разъезжаются на зализанном паркете, словно он танцует на льду. Когда все заканчивается, Сатору насквозь пропитан потом, волосы прилипли ко лбу, мышцы гудят от той тупой боли, которая бывает только после явного перегруза. Он хлопает по спинам несколько игроков, перекидывается с Юу парой слов про учебу и планы, а затем отправляется в раздевалку. По пути сначала заходит в туалет и плещет на лицо холодной водой, от этого он слегка приходит в себя. Сатору вытирает лицо и, облокотившись на раковину, достает телефон. Теперь, когда тело наконец может расслабиться, мозг снова вылезает на сцену. Под тонкой коркой спокойствия гулко вибрирует тихое раздражение и тревога, к которым ему совершенно не хочется прислушиваться. Он пару минут отвечает на сообщения и прокручивает TikTok, пока вдруг не всплывает новое уведомление на почту и не приковывает к себе все его внимание. Желудок совершает кульбит, большой палец замирает на середине свайпа, когда он видит, от кого письмо. Жуткая зимняя тишина окутывает его, граничащая с весной, с предвкушением того, что принесет цветение. Сатору даже не замечает, как перестает дышать, читая текст письма. ──────────────────────────────────── От: Гето Сугуру Тема: Поездка в музей для дополнительного задания Добрый вечер. Если вы получили это письмо, у вас есть возможность присоединиться ко мне в следующую субботу, 26 июня, на профессиональную образовательную экскурсию в Токийский национальный музей. Как я упоминал на занятии, это идет в зачет дополнительных баллов. Вам не обязательно приходить, однако это в ваших интересах. ──────────────────────────────────── Дальше следует много информации о том, как будет проходить день, где встретиться, что взять с собой. Сатору читает по диагонали, потому что уже знает: он пойдет при любых обстоятельствах. Но он едва не роняет телефон от того, что написано в конце. Снег моментально тает, солнце оказывается слишком высоко, на мир обрушивается какофония весенних запахов и звуков. ──────────────────────────────────── Для удобства в день поездки мы будем использовать общий чат, чтобы держать связь и, при необходимости, собираться вместе. Электронная почта слишком медленная. Вот мой номер телефона: +81-3-8353-1043. Пожалуйста, как можно быстрее отправьте на этот номер сообщение с вашим именем и отметкой о планируемом присутствии. Дружественное напоминание: нецелесообразное использование этого номера будет незамедлительно передано в администрацию университета, и за этим последуют последствия. Он предназначен исключительно для вопросов и коммуникации, связанных с поездкой. Раньше у меня не было проблем в этом плане, и я бы хотел сохранить эту тенденцию. Я с нетерпением жду этой поездки и, надеюсь, вы тоже! Прекрасного вам вечера. С уважением, Гето Сугуру, магистр Кафедра философии, Токийский университет ──────────────────────────────────── — О, — тихо пробормотал он себе под нос, едва осознавая происходящее. Это был всего лишь легкий выдох, затерявшийся среди частиц. — Окей. Набор цифр смотрит на Сатору, на вид обычная беспристрастная последовательность. Но для него это единственное, что он вынес из всего письма. Цифры будто светятся, пульсируют. Несколько секунд он просто таращится на них, мысли замирают как вкопанные. А потом все разом хлынуло, словно открыли плотину, бурное и неудержимое. У него есть номер телефона Сугуру. Личный номер. Раздается выстрел, и мысли Сатору начинают метаться, выходя из-под контроля, прежде чем он успевает это остановить. Осознание проходит по нервам разрядом за разрядом, поднимает стаю беспокойных бабочек в животе. Все кажется нереальным, будто он выкрал эту информацию, а полиция уже выехала, чтобы арестовать его за незаконное хищение. Большой палец сам тянется к экрану от чистого энтузиазма, но он замирает. Длинные нитки мыслей перепутались в тугой клубок. Что теперь с этим делать? Он знает, что именно должен сделать, но воображение уже выстраивает вереницу вариантов, о которых даже думать не стоит. Перед глазами бегут картинки всех возможных сообщений: от абсолютно безобидных до таких, от которых треснет даже легендарное терпение Сугуру. Что ему написать? Наверное, стоит быть спокойным, вежливо-деловым. Что-то вроде: «Добрый вечер, профессор Гето. Это Годжо Сатору. Пишу, чтобы подтвердить, что приду 26 числа. Спасибо за возможность». Это скучно, но не навязчиво. Сатору совсем не уверен, что сейчас имеет право быть навязчивым. Или что-то игривое, на грани: «Наконец-то ваш номер, профессор, спасибо 😊». Нет, это ужасно. Нельзя. Он точно донесет на меня. Скорее всего он и так меня ненавидит после фестиваля. С чего бы ему дальше терпеть такой напор? С трудом сглотнув ком в горле, Сатору копирует номер и вставляет его в новое сообщение. Немного подумав, прикусив нижнюю губу, он набирает короткий текст. [20:07] Я: Добрый вечер, профессор Гето! Это Годжо Сатору. Пишу, чтобы подтвердить, что приду 26 июня. Спасибо за возможность. Сообщение выглядит невинно и безобидно, абсолютно профессионально. Не в его стиле, учитывая весь предыдущий напор, но именно то, что сейчас необходимо. Сатору отправляет текст и тут же гасит экран. Попытка заставить сердце биться спокойнее, однако, проваливается: номер телефона все равно висит в голове, как надоедливая фруктовая мушка. По идее, Сугуру не может относиться к нему плохо, раз готов доверить такую личную и важную вещь, как номер, так ведь? Это для учебных целей, и он обязан оставаться беспристрастным и профессиональным, так что, если бы было хоть что-то серьезное, Сугуру давно бы поговорил с ним наедине о недопустимости такого поведения. Но… почему он ничего не сказал? От этих размышлений становится хуже, но выключить их Сатору не может. Любой другой преподаватель уже предпринял бы серьезные меры, чтобы избежать повторения чего-то подобного, особенно учитывая все, что происходило последние два месяца. Каждая грань между дружелюбием и чем-то большим небрежно размывалась, каждый взгляд, подходящий только для «особых людей» и «особых случаев», раскидывался, как смятые фантики по пути в мусорку. Он вспоминает, что говорила Шоко: Сугуру якобы использует его, манипулирует, приманивает и, молча терпя домогательства, держит поближе. Само предположение заставляет Сатору скривиться, звучит абсурдно, и все же, почему он до сих пор избегал хоть каких-то последствий? Значит ли это, что Сугуру… симпатизирует ему? Сатору прикрывает рот ладонью и несколько секунд разглядывает свое отражение в зеркале, пытаясь переварить новую мысль. Гул сердца заглушает шум раздевалки. Бабочки машут крыльями еще сильнее, теперь уже разъяренно, сметая ощущаемый пару минут назад голод, и превращая его в тошноту. Нет, не может быть. Глупость. То, что Сугуру не побежал писать на него доклады и заваливать бумажками, не значит, что Сатору ему интересен. Снова он по глупости приписывает вспышку чувств на фестивале к влюбленности, а заодно проецирует это на поведение Сугуру. И все. Конечно, у Сугуру нет к нему симпатии. Сатору чувствует себя круглым идиотом, что даже допустил подобную мысль хотя бы на секунду. Скорее всего, Сугуру просто… не воспринимает все так драматично. Ему, наверное, кажется, что это всего лишь нелепый подростковый бунт, недотягивающий до того, чтобы из-за него выгонять студента. Плюс, если не выносить все на уровень деканата, это уменьшает шансы, что по коридорам расползутся слухи: ни ему, ни Сатору этого не надо. Телефон вибрирует на раковине, и сердце Сатору тут же подскакивает к горлу. Он хватает его, не раздумывая, и впивается глазами в экран. [20:10] +81-3-8353-1043: Спасибо за подтверждение. Просто. Коротко. Вежливо и формально. Ничего в этом сообщении не намекает на то, что Сугуру рассматривает его как потенциальную жертву, а не как студента. Никакого заигрывания, никакой закулисной интриги. Его друзья были не правы. Сатору изучает сообщение, как загадку, и мозг толкает его на сто сторон. Пока он сам не замечает, как пальцы уже набирают короткий ответ: Черновик [20:10] Я: 🙂 Он не отправляет его. Просто смотрит на маленький смайлик, который будто насмехается над ним за сам факт, что он это написал. В голову лезет импульсивная мысль: нажать «отправить». Ну, раз он зашел так далеко… И все же эта игра только запутала все до степени невменяемого бардака, без правил, без решения, без логики. Вздохнув, Сатору стирает сообщение, кладет телефон обратно и проводит рукой по волосам. — Перестань быть таким тупым, — бормочет он своему отражению. Щеки горят, сердце все еще колотится, а в голове крутится единственная мысль, насколько все это нелепо. Во что я себя втянул?

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

17 июня 2021 года

— Тьфу, снимите уже номер. Смотреть на вас тошно. Шоко скорчит рожу с дивана, на котором сидит вплотную к Утахимэ. Между ними почти не осталось места, и последние двадцать минут они хихикают и шепчутся, как школьницы на ночевке. Сатору надоело многозначительно переглядываться с Кэнто, и он не выдержал. — Зависть тебя не красит, Сатору, — парирует Шоко, приподнимая бровь и играя ручкой в пальцах. — Просто мы, в отличие от некоторых, способны испытывать эмоции. Не нужно проецировать свою одиночество на нас. Утахимэ хихикает, прикрывая рот ладонью, и Сатору кривится еще сильнее: — Я не одинок. У меня просто есть стандарты. Вам бы тоже не помешало. — Стандарты? — фыркает Шоко. — Это от человека, который бы женился сам на себе при первой возможности. — Я был бы отличной партией, — радостно заявляет Сатору и переводит взгляд на Кэнто, который лишь качает головой, не отрываясь от короткого рассказа, который набирает. — Ну скажи, Кэн, ты бы встречался со мной? — Обойдусь, — сухо отвечает тот. — Даже если бы я был последним человеком на Земле? — Если мы с тобой останемся последними людьми на планете, тогда подумаю. А теперь, если ты закончил раздувать свое ЧСВ, некоторые из нас пытаются работать. Сатору довольно фыркает, но не подначивает дальше. Они перекидываются еще парой коллективных шуточек, и в комнате воцаряется тишина. Слышно, как шелестят страницы, как иногда щелкают ручки. Даже Шоко с Утахимэ поуспокоились, хотя Сатору то и дело замечает, как их колени «случайно» сталкиваются. Слишком часто для простого совпадения. Он пытается погрузиться в работу как можно глубже. Определения по космологии переплетаются с примерами по астрофизике, смешиваются с лабораторными заметками по астробиологии. Из запланированных чтений по учебникам он успел сделать немало, но впереди еще целая гора подготовки к промежуточным, и он просто… не может. Наверное, дело в том, что он постоянно косится на телефон. С тех пор как он написал Сугуру и подтвердил участие в поездке, все стало еще больше перепуталось. Один только факт существования переписки с ним в телефоне вызывает у него в голове невероятный переполох, и это в самый неподходящий момент. Он сам до конца не понимает, чего ждет: может, рассчитывает, что Сугуру напишет что-нибудь еще, прояснит свои намерения и, наконец, снимет весь этот ком со змеями, который завелся в его сердце. Может, ему самому хочется что-то написать и дальше подталкивать свою игру, но он не решается. Это было бы слишком. Он и так уже зашел далеко, и в итоге оказался в клетке из неопределенности, смятения и тумана. Ощущение, которое накрывает его, как раскаленная магма из сердитого вулкана, никуда не девается, стоит вспомнить о Сугуру или просто увидеть его. Сатору очень старается не смотреть на него во время лекций, концентрируется только на содержании, но это невозможно, все равно что пытаться вырваться из черной дыры, когда ты уже пересек горизонт событий. Напряжение в нем растет каждый раз, когда он садится в аудиторию Сугуру, и при этом появляется новый, неизъяснимый притягательный вектор к преподавателю, который зовет его. Иронично, но Сатору хочет говорить с ним. Хочется снова пойти на его консультацию, вкидывать глупые шутки и смотреть на него слишком откровенно. Хочется слушать, как Сугуру говорит о философии, и хочет, чтобы Сугуру слушал его бред про космос, науку и всякую хрень, которой никто другой не интересуется. Только все это не должно происходить. Нельзя хотеть всего этого настолько сильно. Это уже не то же самое желание поиграть, как раньше, когда он приходил к нему, чтобы просто весело провести время и довести его до предела. Теперь в этом есть какой-то новый, тяжкий оттенок, что-то выходящее за грань глупой игры и пустой болтовни. Сатору жаждет какого-то удовлетворения, которое, как он подозревает, может дать ему только Сугуру, и это неправильно на стольких уровнях, что он без конца отчитывает самого себя за такие неподобающе глупые мысли. Он не может идти к нему на прием. Не может смотреть на Сугуру. Не может задавать вопросы на лекциях. Не может делать ничего, потому что, если его догадки верны, все это нужно задушить в зародыше, пока оно не размножилось. Сатору вздыхает и подпирает голову руками, локтями упираясь в стол. Скорее всего, все просто усугубляется из-за стресса в конце семестра, все становится драматичнее, чем есть на самом деле. Не может же быть, чтобы он правда влюбился в Сугуру, своего преподавателя. Это абсурд. Что подумают люди, если об этом узнают? Что скажут родители? — Эй, — раздается слева голос Кэнто. Сатору поднимает голову и встречает его взгляд. Пальцы Кэнто зависли над клавиатурой, готовые набрать следующую фразу, но внимание полностью переключено на него. — Ты в порядке? Сатору уже открывает рот, чтобы уверенно заявить, что да, с ним все отлично и у него точно нет гигантской этической дилеммы, но вовремя себя останавливает. До сих пор все источники информации были интернетом и его собственными попытками разобраться в чувствах. Может, не так уж плохо будет обратиться к близким друзьям. — Да, просто… эм… — он понижает голос до шепота: — Ты все еще общаешься с той девушкой из пекарни? Кэнто моргает, явно выбитый из колеи: — Да. Да, общаюсь. А что? — Как… как ты понял, что она тебе нравится? — В смысле? — Ну, когда ты понял, что у тебя к ней чувства? Романтические чувства. Был какой-то момент, знак, что-то такое? В комнате снова становится тихо, но теперь тишина тяжелая, пропитанная любопытством. Шоко и Утахимэ переглядываются, а затем поворачиваются к нему, в глазах у обеих откровенный интерес. — О боже, — выпрямляется Шоко. — Это что, действительно происходит? У Сатору появился краш? — Я… нет! — слишком быстро возражает он. Чувствует, как лицо моментально вспыхивает, розовый расползается по щекам, как чернила по бумаге. — Я так не говорил! Я просто… — Кто это? — перебивает Утахимэ. — Кто наконец привлек твое внимание? Это Миядзава? Если бы вы только знали. — Никто! Я просто спрашиваю. Через минуту Кэнто откидывается на спинку стула и поправляет очки, явно забив на свою творческую задачу. — Это был не один момент, — говорит он, игнорируя комментарии девушек, — скорее череда мелочей. Как она улыбалась, когда говорила о любимых книгах. Как запоминала мой заказ, даже если меня долго не было. То, что мне становилось легче просто от того, что она рядом. Вот так и узнаешь. Когда замечаешь детали и постоянно о них думаешь, даже не собираясь. Сатору с усилием сглатывает, мысли снова разлетаются во все стороны. Не стоило спрашивать, думает он, пока перед глазами проматываются куски всего, что он знает о Сугуру. С одной стороны, не так уж много. С другой — уже слишком. Это совсем не то, что он хотел услышать. Яма под ногами еще больше разверзается, стены над ним вздымаются выше, полностью его заслоняя. — Сатору, — протяжно тянет Утахимэ. Голос у нее, как у ребенка, который выпрашивает любимую игрушку. — Ну скажи, кто это? Ты же можешь нам доверять! — Наверняка какая-нибудь бедная девчонка, которую он уже задолбал, — добавляет Шоко с ухмылкой. — Мне ее заранее жаль. — Это не… — Сатору осекается, слова застревают в горле. Он снова смотрит на телефон, в тусклом экране отражается его усталое лицо. — Слушай, кто бы это ни был, — говорит Кэнто, — уверен, ты сделаешь этого человека счастливым. Ты хороший человек, и, если тебя действительно тянет к кому-то, стоит попробовать. Не дай сомнениям встать на пути, иначе потом будешь жалеть. Сатору прикусывает губу, пропуская мимо ушей очередной раунд допроса от подруг и концентрируется на словах Кэнто. Ему до безумия хочется сказать, что все это происходит из-за преподавателя, который старше его и, скорее всего, не имеет никакого права ввязываться в отношения со студентом. Хочется признаться, что он и сам не до конца понимает, что чувствует, кроме того, что теперь, когда он оказывается рядом с Сугуру, или просто думает о нем дольше, чем стоит, он смущается, становится нервным, его бросает в жар. Совсем не похоже на него. Хочется сказать, что это, скорее всего, лишь в его голове, и что нет ни единого шанса, что Сугуру отвечает ему тем же. И Сатору не хочет, чтобы он отвечал. Это было бы мерзко и неправильно. Всего неделю назад все было иначе. Как будто он провалился через червоточину и оказался в другом измерении. Какого хрена он сюда вообще попал? И куда «сюда»? — Спасибо, — говорит он в итоге. — Не то чтобы я собирался в ближайшее время использовать этот совет, но все равно спасибо. Он потягивается и открывает файл с задачами по продвинутому анализу. Если решить достаточно много математики, все нелогичное и импульсивное растворится в ноль. Если перестать думать, получится забывать о Сугуру хотя бы на немного времени.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

18 июня 2021 года

Сугуру откладывает ручку и бегло перечитывает написанное за последний час. Текст неровный, кое-где фразы не сходятся, слишком много тяжелых, длинных предложений, чтобы это читалось легко, но в целом это самое живое, что он вытащил из себя за последние годы. От этого ему настолько радостно, что он почти готов заплакать, а это само по себе о многом говорит, потому что Сугуру действительно никогда не плачет. Он добавляет листок к остальным на столе. Уже начала складываться стопка небольших, отдельностоящих отрывков, которые не стыкуются ни с чем. Это нормально, по сравнению с пустотой последних лет – это уже огромный шаг вперед. Он постукивает пальцами по столу, давая мыслям перетекать друг в друга, затем тянется за новым листом. На этот раз, вместо разрозненных фраз с абстракцией уровня атмосферы, рука начинает писать стихи. С точки зрения ремесла выходит не очень, он толком не писал поэзию со студенческих лет, но слова льются так легко, что он просто отдается потоку. — В каждой строке, в искусстве строк, — бормочет Сугуру, — мягкая вязь вокруг… сердца? Души? Он выбирает «сердца». — Вокруг моего сердца. На его лице сама собой появляется улыбка, пока ручка танцует по бумаге в такт новому ритму мыслей. Ему больше не приходится лезть в пустые глубины души, не нужно выпрашивать искру вдохновения, не нужно застывать в разочаровании от того, каким выгоревшим стал его творческий источник. Это невероятно освобождает. Он почти забыл, какого это, вываливать все, что копится внутри, на страницу, иметь в себе содержательные мысли и понимать, как их донести. Забыл ту тупую боль в пальцах после долгой работы ручкой. Да, он мог бы печатать, но все по-настоящему живое выходит у него только от руки. Забыл, как это, чувствовать удовлетворение, и это ощущение настолько ошеломляюще, что он иногда не верит, что все это реально. Словно заново учится говорить, видеть, чувствовать. Но уже через десять минут, когда он возвращается к первому четверостишью, улыбка медленно сползает. Он мгновенно понимает, что стих вовсе не абстрактный. Все, что он видит между строчек — Годжо Сатору. Несколько дней он убеждал себя, что внезапное пробуждение внутри никак не связано с событиями фестиваля, полностью отделено от того, что он тогда ощутил. Но он всегда плохо себе врал и, разумеется, этот случай не стал исключением. Он прекрасно осознает, что именно Годжо стал причиной этого оживления. Это отчетливо видно в только что написанных строках, и, если пролистать весь его свежий материал за последние дни, наверняка везде найдутся следы того же. Запретный смысл, прячущийся под маской невиновности, частицы звездной пыли, переплетенные и мерцающие особым, ни на что не похожим светом. Лист дрожит у него в пальцах, пока он смотрит на него, и наконец тяжесть собственных мыслей снова падает ему на плечи. Вина снова завязывается тугим узлом в животе. Как он до этого докатился? Он осторожно, бережно откладывает лист на стол, и откидывается на спинку стула. «Годжо Сатору — никто», — повторяет он себе снова. Годжо Сатору — безответственный и невнимательный студент, который не чувствует чужих границ и не думает наперед. Годжо Сатору — не тот, кому стоит позволять управлять своими эмоциями. И все же, будь хоть что-то из этого правдой, он бы не замечал, как образ Годжо все глубже врастает в каждую фразу, не чувствовал бы, как он заполняет пустоты, зиявшие последние три года. Взгляд не искал бы его по аудитории на автомате. Сердце не екало бы от надежды или от страха, он и сам не хочет разбираться, когда кто-то стучится к нему в кабинет в часы приема. Улыбка Годжо, его глаза, его порыв, его… Нет. Сугуру не может. Не здесь, не сейчас. Никогда. Он резко поднимается, хватает пальто со спинки стула. Воздух в кабинете слишком тяжелый, как давление на дне черной впадины. Нужно выйти, проветрить голову, хоть на пару минут перестать думать. Засунув руки в карманы, он почти бегом вылетает за дверь. Уже поздно, размеренный ритм университетской жизни стих и стал тихим и спокойным. Сугуру чувствует малейшие изменения температуры каждый день, и от этого еще сильнее ненавидит надвигающуюся жару: липкое лето, когда кожа вечно влажная, волосы прилипают к шее, а дыхание кажется тяжелее. Для человека, родившегося и выросшего в Японии, он испытывает, возможно, непропорциональную ненависть к местной жаре. Он не следит, куда идет. Ноги сами ведут его по извилистым дорожкам, через пару зданий, за тяжелые двери. В голове одновременно пусто и шумно. Он отчаянно хочет разобрать внутри себя все эти спутанные мысли, но у него нет ни карты, ни словаря, ни понимания, из чего состоит этот язык и как он вообще складывается. У чужого языка есть грамматика и правила, чтобы научиться им пользоваться, но Сугуру не готов тратить на это силы. Он слишком хорошо знает, насколько бессмысленны некоторые попытки. От мыслей его отвлекает глухой стук мяча о паркет. Сквозь приоткрытые двери спортзала доносятся резкий визг кроссовок и время от времени смех. Часы на руке показывают, что он бродит уже почти полчаса. Мозг не признается, пришел ли он сюда намеренно или случайно, но было бы самообманом назвать все это случайностью. Сугуру никогда не умел себе врать. Пальцы в карманах его пальто сжимаются в кулаки, он глубоко вздыхает и медленно подходит к большому стеклянному окну, откуда можно заглянуть в зал. Он не уверен, чего именно ждет, и ждет ли вообще. Узел в животе все туже стягивается, пока он не делает последний шаг и не оказывается прямо перед прозрачной стеной, и тогда взгляд сам находит его. Некоторое время он не думает, просто смотрит. Годжо двигается с отточенной, выученной точностью, проскальзывая между игроками в знакомом танце, которому, кажется, его учили с тех пор, как он научился ходить. В этом есть что-то от тех танцовщиц на фестивале, выступление которых он чуть не пропустил: изящность и завораживающая легкость. Годжо плечом отталкивает защитника и идеально уходит в лэй-ап, и приземление у него такое же плавное, как бросок. И он улыбается. Даже отсюда, с краю зала, Сугуру отчетливо видит его улыбку. Он горд, он возбужден, он лучится уверенность. Так ли себя чувствует Годжо, когда смотрит на звезды и знает, что никогда не увидит их по-настоящему рядом? — Профессор Гето? Сугуру моргает и оборачивается. Звезды снова уходят куда-то в глубину, но он уверен, что ненадолго. К нему подходит парень, ему лет столько же, сколько и Годжо. На нем та же баскетбольная форма, к коже прилип тонкий слой пота. Он зачесывает назад светлые волосы. — Простите, если отвлекаю, просто я вас узнал и хотел поздороваться. Я Зенин Наоя, ходил на ваш курс в первый год. Современная аналитическая философия. Сугуру улыбается и кивает, поворачиваясь к нему: — Конечно. Как у вас дела? — Неплохо! Куча семейных дел и двойные направление на факультете, так что времени свободного мало. Плюс я капитан команды, на это тоже куча сил уходит. — Вы капитан? — Именно. Что привело вас сюда? Вы специально пришли посмотреть, как мы тренируемся? Годжо Сатору говорил, что у него философия — это разве не ваш курс? — А, я просто… — слова застревают у него в горле, напоминая, зачем именно он сюда пришел, нравится ему это или нет. Не нравится, потому что это неправильно и отвратительно, и ему нужно взять себя в руки. От того, что Годжо говорит о нем со своими друзьями, у него все внутри переворачивается, мир становится вверх ногами. — Да, он ходит ко мне на лекции, но на самом деле я просто случайно проходил мимо и увидел, что у вас тренировка, вот и решил посмотреть. У вас сильная команда. Зенин энергично кивает. Гордость буквально проступает в его чертах. — Это правда. Если хотите, у нас скоро пара домашних матчей с другими университетами. Все расписание есть на сайте. Вот там мы показываем максимум, так что не пропустите. Мы редко проигрываем. Сугуру кивает, хотя знает: он ни за что не должен. Нельзя прилагать усилия, чтобы увидеть своего студента вне рамок занятий просто так. Нельзя подогревать то, что внутри него и так уже не помещается, нельзя подбрасывать дрова в огонь, который и без того сложно контролировать. Как Годжо умудрился сделать так, что после бесконечной зимы вдруг наступила весна, но все вокруг при этом одновременно горит? — Я посмотрю, — все же отвечает он с вежливой улыбкой. — Не пожалеете. В этот момент из зала раздается громкий шум, ребята радостно кричат, и оба поворачиваются посмотреть. Где-то в центре площадки группа игроков подпрыгивает вокруг одного из них. Сугуру узнает в нем одного из друзей Годжо с фестиваля, но задерживает внимание лишь на секунду, взгляд все равно тут же сползает обратно. Он не думал, что человек способен источать столько радости, энергии и света, но Годжо слишком часто опровергает его устоявшиеся представления. — В общем, мне надо возвращаться, — говорит Зенин. — Задач на тренировке еще вагон. — Конечно. Удачи вам. — Спасибо, профессор. Хорошего вечера. — Он кланяется и бегом возвращается в зал, оставляя Сугуру одного. Он раздумывает, остаться ли еще немного, но прекрасно понимает, что не должен. Если Годжо его заметит, это подаст слишком много неправильных сигналов. Он разворачивается и уходит от спортзала, от Годжо, от живого воплощения собственной внутренней бури. Он должен ответить Манами насчет следующего уикенда. Сугуру достает телефон, палец зависает над иконкой Google, слова Зенин отдаются эхом в голове, проверяют на прочность и без того шаткое решение. Через несколько секунд он качает головой и вместо браузера открывает сообщения, поспешно стуча по экрану, пока непослушные мысли не вломились обратно.