crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Orbit — изогнутый путь небесного тела или космического аппарата вокруг звезды, планеты или луны, в особенности периодическое эллиптическое движение.

────────────────────────────────────

Сатору

26 апреля 2021

Влево. Вправо. Вперед, затем назад. Вдох, зависший во времени. Между ног. Сатору резко уходит влево. Его плечо скользит по плечу соперника, когда он срывается вниз по площадке. Громкий ритм рваного дыхания заполняет уши, смешиваясь с ровным стуком мяча о лакированное дерево, импровизированная мелодия, созданная им самим. Со взглядом, прикованным к приближающемуся кольцу, Сатору ловит мяч после отскока, делает два длинных шага, похожих на полет, и легко отправляет его сквозь оранжевое пластиковое кольцо. Глухой удар его ног о пол синхронизируется с гулким голосом тренера и восторженными аплодисментами с трибун. Они ведут на девять очков, но времени на передышку нет. Сатору уже в центре площадки, снова в стойке, с пульсом игры, все еще стучащим внутри него. Сатору сосредотачивается на приближающемся к площадке парне, его глаза прищуриваются с расчетливой точностью. Парень долговязый и слегка неуклюжий, Сатору видит отсутствие уверенности, когда тот вместо того, чтобы направлять мяч, бьет его об пол, едва встречая его в половине случаев, когда мяч возвращается. Явный любитель. Если бы это была всего лишь тренировка, Сатору позволил бы ему неуверенно передвигаться по площадке. Забрать мяч было бы слишком легко, никакого азарта. Но сегодня за игрой наблюдают зрители, и у Сатору нет терпения выглядеть не совершенным. Сатору фокусируется на оранжевом мяче, его шершавая поверхность стерта следами бесчисленных игр. Он наблюдает, как тот отскакивает от пола и снова выстраивает дугу. Когда мяч поднимается вновь, где-то посередине своей траектории, Сатору бросается вперед и выхватывает его одним резким движением, даже испытывая неловкость от того, насколько это просто. Ухмылка растягивается на его лице, когда он неторопливо бежит обратно. Отчаянный визг резиновых подошв слышен совсем близко, но к тому моменту, как соперники сокращают дистанцию, мяч уже покидает его руки и практически в тишине падает сквозь белые нити сетки. К тому моменту, как игра заканчивается резким визгом свистка, команда Сатору ведет с разницей в тридцать два очка. Товарищи по команде окружают его, награждая крепкими хлопками по спине и радостными криками, которые спутываются в воздухе. Он переводит дыхание, промакивая влажное лицо полотенцем и смакуя мимолетную прохладу. В перерывах между жадными глотками воды, которой остается все меньше, он раздает собственные короткие похвалы. Адреналин жадно пульсирует в Сатору, поднимая его на тот самый вызывающий привыкание подъем, который неизменно накрывает после хорошей игры. Юу внезапно запрыгивает ему на плечи со спины, заставляя его пошатнуться вперед. Смех Сатору вырывается легко, светло, словно эхо их победы. — Это безумие! — кричит Юу, в каждом слове переливается восторг. — Лучшая игра, которую я у тебя видел! Ты их уничтожил! Сатору отвечает игривым ударом в грудь второкурсника с гордой улыбкой. — Ты и сам был хорош, чувак. Трехочковый был шикарным. Ты месяцами его оттачивал. Щеки Юу моментально заливаются румянцем, и он опускает голову. — Спасибо. Но я все равно завидую твоим лэйапам. Тебе еще надо потренировать со мной левые, они у меня все еще не выходят как надо. Тепло момента словно застывает во времени, задерживаясь мягким послевкусием, пока другой голос не прорывается сквозь него и не разрезает тишину. — Вообще-то, сегодня ты был немного неряшлив, Годжо. Сатору оглядывается через плечо, и следы эйфории отступают, как только он встречается взглядом с капитаном, Зенином Наоя. Этот знакомый взгляд, который Сатору знает слишком хорошо, снова здесь. Ухмылка тянет губы Наоя, глаза горят отточенной, самодовольной уверенностью. Руки скрещены на груди, голова слегка наклонена, и он излучает ту самую высокомерную надменность, которую носит, как броню. — Неряшлив? — переспрашивает Сатору. Обычно он не поддается комментариям Наоя, зная, что они сказаны лишь затем, чтобы вывести его из себя. Но что-то внутри толкает его к защите. Успех игры все еще вибрирует в воздухе. — Мы же выиграли, разве нет? Я, вроде как, больше всех забросил. — Видимо, пара лэйапов вскружила тебе голову, — тянет Наоя, каждое слово отточено оттенком злобы. — Штрафные были недостаточно ровные, и нам надо поговорить о твоих передачах. Они разрозненные. Ты часть команды, а не сольный игрок, так что и вести себя должен соответственно. Тренер скажет тебе то же самое. Сатору чувствует, как укол попадает глубоко, оставляя крошечную трещину в его послематчевом подъеме. Наоя умеет это делать, находить слабые места и тянуть за них, вонзая критику с почти хирургической точностью. Сатору натягивает улыбку, слова Наоя оседают в груди, как камни. Хотя он знает, что это должен быть его момент, но тень Наоя нависает, привычная и до бешенства раздражающая. Если бы семья Наоя не была так тесно переплетена с его собственной, он бы давно врезал ему по роже. — Ясно, — только и отвечает он. Сатору вполуха слушает, как Наоя подводит итоги игры, и, прежде чем он успевает это осознать, он уже в раздевалке, собирает вещи. Телефон настойчиво вибрирует на скамейке, но он даже не смотрит на экран. Скорее всего, это мать в сотый раз спрашивает, пойдет ли он на семейный весенний благотворительный вечер через две недели. Отсутствие ответа и есть ответ. С семейными делами он чаще всего справляется именно так, наивно надеясь, что однажды они сдадутся и оставят его в покое, даже несмотря на сделку, которую он с ними заключил, даже когда чувствует, как их настойчивость нарастает. Быстро кивнув товарищам по команде, он направляется к станции Нэзу. Несмотря на поздний час, кампус полон жизни, голоса и смех разлетаются по темным дорожкам. Сатору тихо насвистывает себе под нос, смакуя эти краткие мгновения одиночества, двигаясь сквозь спокойный, прохладный воздух. Линия Чиеда несет его через город, поезд мягко покачивается при каждом старте и остановке. Он вытаскивает конспекты по кинематике и пролистывает несколько страниц формул, но символы расплываются, тают и растворяются, словно чернила на пергаменте, погруженном в воду. Он читает одну и ту же строку снова и снова, пока у него не вырывается долгий зевок, знак того, что сегодня в голове больше нет места для учебы. И тут в его мыслях всплывает лицо преподавателя философии. Та мягкая улыбка, те глаза, в которых заключено бесконечное количество информации, которую Сатору, вероятно, не смог бы понять и за сотню жизней. Они мерцают интеллектом и спокойствием, одновременно раздражая и притягивая Сатору, как взгляд, поднятый к звездам, названий которых он не знает, в попытке найти планеты, которые должны быть над горизонтом, но прячутся среди других крупинок соли. Его всегда раздражало, когда он чего-то не понимает, и даже тягучая скука философии не стала исключением. Сатору вспоминает про эссе, срок сдачи которого уже близок, какой-то анализ труда давно умершего философа. Он осознает задание лишь наполовину, потому что внимание на занятиях было занято другим — его личной игрой. Пока что его задачей было убедиться, что Сугуру знает о его существовании. Он сделал так, что не заметить его было невозможно, по крайней мере, так он думает, учитывая, что взгляд Сугуру ни разу не скользнул мимо него, не встретившись с его собственным. Пока что это были только взгляды, обмен на доли секунд, не более значимые, чем те, что он мог бы бросить на соседа по парте. Если Сатору хочет хоть как-то задеть Сугуру, придется повысить ставки. От этой мысли на губах Сатору появляется ухмылку. Словно Сугуру стал бы с ним спать. Нет, Сугуру слишком… приличный для этого, слишком сдержанный, даже сама мысль о переходе этой черты отправила бы его прямиком на исповедь. Идея кажется нелепой, почти смешной, но Сатору все равно прокручивает ее в голове, гадая, можно ли заставить решимость Сугуру дрогнуть. Хотя бы чуть-чуть. Забавный ход мыслей рассеивается, стоит ему подойти к своему многоквартирному дому в Шибуе. Он готовится к неизбежному потоку вопросов и любопытных замечаний, жалея, что не остался на ночь у Кэнто или в общежитии у Шоко. Но он должен соблюдать тонкий баланс, иначе родители заметят его частое отсутствие, и заставят жить дома постоянно. Когда Сатору вводит код на входной двери, ночь тихо гудит вокруг него. Далекие гудки машин, слабая музыка из соседнего здания, уютный смех пары, идущей по улице. Но стоит ему войти в лобби, как эти звуки поглощает внутренняя неподвижность. Его встречает стерильный воздух, резкий контраст с теплом города. Его шаги отдают громим эхом между полированным мраморным полом и высокими потолками, а люминесцентный свет сверху кажется слишком ярким, заставляя его прищуриться. На двадцатом этаже Сатору замирает перед дверью своей квартиры и делает глубокий вдох, прежде чем войти. Его тут же накрывает насыщенный аромат свежего тонкацу, а привычный звук тишины обволакивает, как вторая кожа. Он скидывает свои джорданы, аккуратно ставит их на полку для обуви у двери и проходит в просторную гостиную. Огромные окна на противоположной стене открывают захватывающий вид на огни Токио, сияющие в сотни раз ярче ночного неба. В комнате приглушенный свет, мягкое сияние подчеркивает глубокие, насыщенные тона темного деревянного пола. Пространство обставлено мягкой низкой мебелью в серо-бежевых оттенках, дополненной гладкими стеклянными поверхностями и ненавязчивыми металлическими акцентами, отражающими огни города. Его отец развалился на одном из диванов, ноутбук покоится на скрещенных ногах, а в правой руке он лениво вращает бокал шампанского. Он не поднимает взгляда, когда Сатору входит, и Сатору знает, что лучше не тревожить отца, когда тот работает. С облегчением взглянув на него, Сатору поспешно проходит мимо и направляется на кухню. Мама опирается на мраморную столешницу, хмуря брови, раздраженно глядя в телефон. — Привет, мам, — тихо говорит Сатору, входя. Он открывает холодильник и достает оставшийся онигири со свининой и васаби, который купил на днях в Family Mart, но так и не успел съесть. Желудок урчит от одного вида. Мать берёт несколько напряженных секунд, заканчивая то, чем была занята, затем вздыхает и поднимает взгляд. — Прости, Сатору, пришлось разбираться с проблемой по благотворительности. — Все нормально. Сатору за один укус съедает половину онигири. — Кстати об этом, эм… — Я знаю. Ты не пойдешь, — ее ответ мгновенный, а голосе слышится безупречная сила смиренного ожидания. Она не выглядит удивленной, лишь слегка разочарованной, как обычно. — Ну, ты же знаешь, мне нужно много учиться. — Конечно. Надеюсь, та провальная оценка, которую ты получил, не является отражением всей этой «учебы». Сатору на мгновение закрывает глаза и вздыхает. Если бы родители не требовали смотреть все его оценки, чтобы следить за успехами, они бы никогда не узнали о том отвратительном балле за тупое эссе. Сатору никогда не был тем, кто отстает, спотыкается и позорит себя и семью. Нет, он всегда стремился быть идеальным, так что эта кочка на дороге вполне объяснимо тревожит родителей. — Это была разовая ошибка. Профессор… — Не вини профессора, Сатору, — строго перебивает мать. — Мы с тобой и твоим отцом прекрасно знаем, что ты способен на оценку выше пятидесяти девяти. Не забывай, что для тебя привилегия учиться в университете. Ты должен был быть рядом с отцом, изучать устройство нашей компании. То, что ты сейчас делаешь, бегая и изучая звезды, может и не будет иметь значения через четыре года, но ты не опозоришь нас, пока находишься там. Ты понимаешь? Насыщенный вкус онигири становится пресным у него во рту. Столько слов, которые он хочет сказать, жестких, едких, уже упираются в заднюю сторону зубов и грозятся вырваться и все разрушить. А что, если он не хочет, чтобы его любовь к звездам закончилась через четыре года? Что, если ему совершенно похуй на семейный бизнес? Что, если сама мысль о том, чтобы стать как его родители, вызывает у него тошноту? Сатору лишь поднимает голову и вежливо улыбается. Движение, отработанное, как ходьба. — Я знаю, мам. Я стараюсь, правда. — Тебе стоило пойти на бизнес. Ты знаешь, Зенин Наоя учится сразу на двух специальностях: бизнес и экономика. Мы всегда можем перевести тебя, даже сейчас, я поговорю с его матерью о том… — Мам, — перебивает Сатору сквозь стиснутые зубы. Он видит Наоя и слышит о нем гораздо чаще, чем хотел бы, и ему не нужно, чтобы тот влезал еще и в часы, предназначенные для отдыха. — Пожалуйста, послушай меня. Я не собираюсь переводиться. Я уже выбрал и учусь два года. Все остальные предметы у меня идут хорошо, ты знаешь это. Я разберусь с этим. Флиртуя с профессором и делая вид, что старательно конспектирую. — Я знаю, потому что ты Годжо. Только не забывай об этом сам, хорошо? Она целует его в лоб и выходит из кухни, присоединяясь к отцу в гостиной. Годжо — безупречный, идеальный, уравновешенный. Годжо — определение богатства, власти и влияния. Годжо, который совершенно точно не будет строить глазки своему профессору завтра. Сатору улыбается сам себе, закрывая дверь в комнату. Он тут же звонит в общий чат с друзьями и бросает телефон на кровать, позволяя звуку переключиться на наушники. Его накрывает облегчение, когда он слышит сигнал соединения. — Йо, — голос Шоко гремит в его ушах. — Почему я смотрю на твой потолок? — Ты у меня на кровати, дай секунду. — Оой. Привет, случайная-глупая-девчонка! Как тебе секс? Сатору без стеснения смеется, натягивая через голову свежую футболку. — Никаких девчонок, увы. Я же охочусь за своим преподавателем философии, помнишь? — Точно, я и забыла. А как же еще тебе оправиться после сокрушительных пятидесяти девяти баллов? — Фу, не напоминай. Мне не нужно, чтобы ты и моя мама вместе меня за это грызли. — Прости, — быстро говорит Шоко. — Все будет нормально, ты отыграешься. Может, если в следующий раз воспользуешься моими советами, реально получится что-то приличное. — Ага, ага. Сатору поднимает телефон и ставит его на стол, чтобы Шоко могла видеть его целиком, пока он роется в шкафу. — Ладно, мне нужно твое мнение. Думаю, завтра попробую заставить его смотреть на меня подольше, и наряд должен быть идеальным. Шоко поднимает взгляд от тетради, в которой пишет, и даже сквозь слегка пикселизированный экран, Сатору видит неподдельный шок на ее лице. — Подожди… ты правда это делаешь? — Эм… вроде того? Я не собираюсь с ним спать или еще что-то, я просто немного развлекусь, иначе я буквально сгнию на этом курсе. — То есть ты… что именно ты делаешь? — Флиртую. Это безвредно. Как тебе это? Он прижимает к груди черную компрессионную футболку и прикладывает к талии бежевые брюки, те, что сидят плотнее остальных, идеально подчеркивая всё, что нужно. В этот момент к звонку внезапно подключается Кэнто. Его лицо едва успевает появиться, прежде чем он приподнимает бровь и спрашивает: — О, ты наконец-то идешь на настоящее свидание? Сатору хмурится, пока в ушах раздается резкий, прерывающийся хохот Шоко. — Намного хуже, чувак. Все ради одного профессора. Глаза Кэнто широко раскрываются. — Что за черт? Сатору, ты же понимаешь, что Шоко шутила, да? Ты же не можешь всерьез… — Да ради бога, конечно нет! Это просто маленькая игра. Я флиртую с ним, привлекаю его внимание. Все. Это ради удовольствия. Ты вообще слышал о таком понятии, как удовольствие, Кэн? — У тебя табуированное понимание удовольствия, — бормочет Шоко. — Ты в курсе, что на это могут пожаловаться, верно? Сатору пожимает плечами. — До этого не дойдет. Если бы ему нужно было доносить на каждого студента, который к нему подкатывает, он бы не вылезал из кабинета из-за бумажной волокиты. В любом случае, ответьте на мой вопрос. Как наряд? Кэнто молча оглядывает одежду взглядом, но первой отвечает Шоко, в ее голосе редкая нотка настоящего беспокойства, а вся насмешка исчезла. — Думаю, нормально? Сатору, просто будь осторожен. Твои родители не обрадуются, если ты устроишь скандал, думаю, ты это прекрасно понимаешь. — Да, они без колебаний выдернут тебя из… — Я знаю, ребята. Вы слишком переживаете, но я знаю, что делаю. К тому же, как я и говорил, Гето-сану будет абсолютно похуй. Поверьте мне. Друзья выглядят неубежденными, и Сатору их не винит. Для человека в его положении, с таким количеством вещей, балансирующих на грани лезвия, подобные игры не самая умная идея. Он это знает. Но иногда ему просто необходимо взять под контроль хоть что-нибудь, что угодно, пока еще есть возможность. Он может пересчитать на пальцах одной руки, сколько личных решений ему позволили принять за последнее десятилетие. Вселенная переживет, если он пару раз пофлиртует со своим преподавателем философии. А пока ему нужно начать читать эту дурацкую книгу для эссе.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

27 апреля 2021

— Работа Нисиды о басе, или месте, поднимает ключевые вопросы о структуре нашего существования, — говорит Гето Сугуру, скользя взглядом по аудитории. Его голос течет по лекционному залу, каждое слово намеренное и наполненное искренней страстью. Он стоит у кафедры, держа книгу в одной руке, большим пальцем придерживая страницу. За его спиной на экране крупными буквами отображается имя Нисида Китаро, а под ним тянется временная шкала жизни философа. — Он бросает вызов идее индивидуальности, побуждая нас понимать «я» не как отдельную сущность, а как нечто, существующее в пространстве отношений. Поле, если хотите, взаимосвязанности, из которого в конечном итоге проистекают наши моральные решения. Сатору ерзает на месте прямо посередине первого ряда, почти не слушая. Он правда старается. Рука с цифровым карандашом зависает над планшетом в ожидании, кончик ждет, когда хоть что-нибудь зацепит внимание Сатору. Но его взгляд прикован к Сугуру, и, хотя это шаг вперед, по сравнению с первыми неделями, но вовсе не идеи Нисиды Китаро занимают его мысли. У Сугуру, кажется, есть привычка убирать волосы назад, пальцы часто скользят по прядям, как по шелку. Он меряет аудиторию шагами, играет с кольцами на пальцах, когда кладет конспекты, оживленно жестикулирует в сторону слайдов, когда нужно что-то доказать. Сатору наклоняется вперед, подперев подбородок ладонью, позволяя взгляду задерживаться на том, как рукава рубашки Сугуру приподнимаются на запястьях. Серебряные часы поблескивают в сторону Сатору. — И в этом пространстве отношений, — продолжает Сугуру, не замечая пристального взгляда Сатору, или делая вид, что не замечает, — границы «я» подвергаются сомнению. Мы выходим за пределы индивидуального эго и движемся к осознанию «я» в его подлинной форме, которая может существовать только во взаимосвязи с другими. Это недуалистическая модель, сильно отличающаяся от западного взгляда на вещи. Сатору снова меняет позу, лениво вытягивая одну ногу под столом. Он проводит языком по нижней губе, не отрывая взгляда от Сугуру, и наклоняясь еще ближе. Давай, посмотри на меня, — думает он. Взгляд Сугуру скользит по залу, и на ту самую долю секунды, ради которой Сатору приходит на занятия, останавливается на нем. Когда их глаза встречаются, под поверхностью вспыхивает что-то колючее, но выражение лица Сугуру остается раздражающе нейтральным. Однако Сатору замечает, как его губы напрягаются, едва заметно, прежде чем Сугуру быстро переключается дальше, с по-прежнему ровным голосом. — Китаро также пишет о напряжении между абсолютным и относительным, — продолжает Сугуру, слегка шагая по аудитории. — Он утверждает, что абсолют невозможно постичь одним лишь разумом. Его нужно пережить, прочувствовать. Именно в этом пространстве происходит подлинное понимание. Сатору склоняет голову, позволяя серебристым волосам упасть на глаза в нужный момент. Когда Сугуру снова смотрит в его сторону, что становится подозрительно предсказуемым, Сатору рискует и медленно проводит большим пальцем по нижней губе, слегка оттягивая ее. Движение медленное и может выглядеть как угодно, но Сатору точно знает, как Сугуру это считает: такие люди внимательно следят за окружающим миром, даже если это всего лишь неуправляемый студент, целенаправленно дразнящий профессора ради собственного развлечения. Это слишком, ты переигрываешь, хватит, что ты вообще делаешь, что… В этот раз, когда их взгляды скользят мимо друг друга, Сугуру колеблется. Это едва заметно, но Сатору ловит мельчайшую тень неуверенности, словно тщательно собранная маска Сугуру соскользнула на миг. Сугуру прочищает горло, взгляд дергается в сторону, прежде чем вернуться к записям. Что ж, если раньше Сугуру не знал о существовании Сатору, теперь он точно знает. Торжество успеха расцветает внутри. Он всегда знал, что способен ошеломлять людей до потери речи, стоит ему лишь посмотреть на них определенным образом или блеснуть своей громкой фамилией. Это стало забавной частью его жизни, но видеть, как такой собранный человек, как Гето Сугуру, на мгновение теряет равновесие — это особое удовольствие. — В заключение, — говорит Сугуру, — концепция басе у Нисиды приглашает нас думать о «я» не в изоляции, а во взаимосвязи с миром вокруг. Именно через эти отношения мы приходим к пониманию не только мира, но и самих себя. Хорошо, на этом остановимся. Убедитесь, что вы близки к завершению работы над заданным текстом, если вы еще этого не сделали, так как приближается срок сдачи эссе. Остальные идеи Нисиды мы обсудим на следующем занятии. Когда все начинают расходиться, Сатору опускает взгляд на почти пустую страницу конспекта. Он убеждает себя, что действительно сосредоточится, когда будет читать книгу этого Китаро, наблюдая при этом, как к Сугуру подходит привычная очередь студентов. Сатору даже не уверен, что у них бывают настоящие вопросы, похоже, они используют время после занятий лишь как предлог, чтобы поболтать с ним. Впрочем, ему никогда не было настолько интересно, чтобы задержаться и проверить. Сатору уже собирается уйти на следующий предмет, Сугуру либо намеренно не встречается с ним взглядом в последний раз, либо просто его не замечает, но останавливается на повороте. Он целую неделю посылает всевозможные взгляды, так что… возможно, пришло время действительно поговорить с этим человеком. Узнать его хоть немного. Одна лишь мысль об этом шевелит что-то в животе Сатору. Неловкое чувство, к которому он не привык, но он быстро встает в очередь, пока не успел передумать. Это будет идеально. Он внимательно наблюдает за Сугуру, пока тот разговаривает со студентом за студентом, объясняя темы с тем же блеском в глазах, что и во время лекции. Взгляд Сатору спускается к его сплетенным пальцам, и он внезапно замечает, что на безымянном пальце нет кольца. Хм, — думает Сатору. — Интересно. Минуты тянутся мучительно медленно, пока, наконец, последняя девушка не заканчивает задавать какой-то глупый вопрос об Аристотеле, из всех философов. Это уже даже не попытка притвориться интересующейся предметом, это откровенный предлог поговорить с Сугуру. Сатору интересно, насколько хорошо Сугуру научился распознавать таких студентов, стало ли это чем-то вроде второй натуры или инстинкта. Наконец взгляд Сугуру останавливается на Сатору дольше, чем на секунду. Сатору ожидает увидеть удивление или неловкость, хоть какой-то признак того, что его многочисленные взгляды за последние час, сорок пять минут, оказали влияние, но профессор остается стоически невозмутимым, как всегда. — Кажется, мы еще не знакомы, — говорит Сугуру. — Гето Сугуру, приятно познакомиться. Сатору слегка кланяется, в памяти рефлекторно всплывают бесконечные наставления родителей о вежливости и этикете. И только после того, как он представляется, до него доходит, что у него нет настоящего вопроса. На него выжидательно смотрят прищуренные глаза, а Сатору нечего сказать, кроме как «Простите, я просто пришел немного пофлиртовать с вами. Я, вообще-то, заваливаю ваш курс, так что, может, будете оценивать мои работы помягче?» Точно. Моя работа. — Я пришел обсудить эссе, — выпаливает Сатору. И тут же добавляет неловкий смешок, который звучит куда более странно, чем ему бы хотелось. — У меня не очень хорошо получилось с предыдущим. Я писал про самураев. — Ах да, про реформу самураев в эпоху Мэйдзи. Я помню. Тон и выбор слов Сугуру вызывают у Сатору неприятный холодок стыда, сворачивающийся в животе. Он словно проглатывает их с отвращением, будто сама тема недостойна его внимания и знаний. Как бы смутилась мать Сатору, услышь она, как пренебрежительно говорят о работе ее сына? — Да, — выдавливает Сатору, чувствуя, как сжимается горло. — О ней. Вам, похоже, она не слишком понравилась. Сугуру опирается на массивный деревянный стол и скрещивает руки. Сатору на мгновение отводит взгляд, когда ткань стально-синей рубашки натягивается на коже. — Дело не в том, что она мне не понравилась. Просто это было не совсем то, что я искал. Для курса по истории японского военного дела, вполне. — Хм. Пожалуй, вся эта философия просто не для меня. Я изучаю астрофизику. Глаза Сугуру вспыхивают интересом. Да. Попался. — Астрофизика, — повторяет Сугуру. — Это любопытно. Немалая часть наших знаний о звездах пришла именно из философии, знаете ли. Сатору хмурится. — Правда? Эти области кажутся совершенно разными. — Возможно, на поверхности. Но если задуматься, связей куда больше, чем кажется. С пожатием плеч Сатору на мгновение опускает взгляд на руки, а затем снова встречается глазами с Сугуру. Не много ли о себе тот возомнил? — В любом случае, я надеялся разобрать с вами мою работу. Мне бы очень пригодилась развернутая обратная связь от такого выдающегося профессора, как вы. Брови Сугуру едва заметно поднимаются, но спокойное выражение лица остается прежним. Сатору, находясь так близко, прекрасно понимает, почему все вокруг так смотрят на него. Вся его манера напоминает уединенный пруд с лилиями, купающийся в сумерочной тайне. Деликатный, спокойный, но явно скрывающий под поверхностью вещи, которые можно увидеть только подойдя вплотную, настолько близко, что рискуешь подскользнуться и упасть вниз. — Полагаю, вы читали мой учебный план? — спрашивает Сугуру, и Сатору безмолвно кивает, хотя на самом деле он этого не делал, но Сугуру знать об этом не обязательно. — Тогда вы знаете мои часы приема. Приходите, и мы сможем обсудить вашу работу. — Хорошо, я так и сделаю. Вдруг что-то, возможно то, что Сугуру никак не отреагировал на его присутствие, делает его немного смелее. Он слегка наклоняет голову и добавляет: — Мне нужно записываться? Вы выглядите довольно популярным, Гето-сан. Сатору дарит ему невинную улыбку. Он прекрасно знает, что говорит слишком фамильярно для своего положения, что Сугуру как минимум лет на пять старше, если не больше, и все же является авторитетной фигурой. Он знает, что заходит слишком далеко, что это начинает граничить с дискомфортом, но Сугуру либо слеп, либо невероятно хорошо научился сохранять безразличный вид за годы подобных ситуаций. Что бы это ни было, это разжигает в Сатору соревновательную искру вместо стыда: нет, он просто ждет момента, когда удовольствие наконец накроет его. — Уверяю вас, я всегда нахожу время для студентов, которым нужна помощь. Запись не требуется. — Отлично! Тогда увидимся скоро. Хорошего вам дня, профессор. Сатору еще раз кланяется и разворачивается, чтобы уйти, но не раньше, чем задерживает зрительный контакт на секунду дольше, чем следовало бы. Желание оглянуться через плечо почти невыносимо, но он берет себя в руки, пока не выходит за дверь и не может наконец выдохнуть. Сердце радостно колотится в груди, подстраиваясь под симфонию его победы. Сугуру явно держит себя в жестких рамках, но ничего, Сатору все равно чувствует, что выигрывает в собственной игре. Если ему удастся поддерживать это на таком уровне до конца семестра, этот курс окажется не такой уж пустой тратой времени.

—

Настойчивый стук кнопок, редкое раздраженное фырканье Кэнто или Шоко, царапанье ручки Сатору по бумаге в клетку. Где-то на пару этажей ниже группа друзей возбужденно болтает, их громкие голоса залетают в распахнутое окно квартиры Кэнто вместе с мягким весенним бризом. Сатору хмурится и несколько раз цокает языком, глядя на задачу с тройным интегралом. Последний штрих ручкой расплывается по бумаге, черные чернила навсегда пачкают ослепительно-белый лист. Он со вздохом листает учебник, медленно проводя пальцами по страницам. — Забей на сегодня, чел, — говорит Шоко с пола. Она яростно жмет квадрат на потрепанном геймпаде PlayStation и ликующе вскрикивает, когда Сагат рассыпается кучей пикселей на экране. Рю стоит над ним, пока Шоко торжествует и щелкает Кэнто по лбу, хвастаясь, что она лучше. — Это первый промежуточный экзамен, — бормочет Сатору. — Я должен сдать его хорошо. Обязан. Сатору замечает, как Шоко бросает на него взгляд краем глаза, но отворачивается, когда начинается следующий раунд. Тем не менее она говорит: — Ты всегда хорошо сдаешь. Тебе не о чем беспокоиться. — Серьезно, я никогда не видел, чтобы раздолбай вроде тебя так крушил сложные математические задачи, как ты — добавляет Кэнто. — Ты непобедим. Сатору мягко улыбается, зачеркивая пару последних символов. — Спасибо, ребята. Я просто… не знаю, кажется, этот курс философии реально на меня давит. Я не могу позволить другим оценкам опуститься ниже девяноста. Он записывает новый набор уравнений, убеждается, что это правильно, и кладет ручку. Удовлетворение и усталость гудят в нем одновременно. Подушки на кровати Кэнто кажутся раем, когда он падает на них и тут же пытается протереть сонные глаза. Пока Шоко и Кэнто спорят о механике Street Fighter V, Сатору бесцельно листает телефон. Пару минут он тупо листает Instagram, прежде чем вспомнить о сегодняшнем «достижении» и зайти в UTOL. Он быстро находит учебный план, который Сугуру выложил в начале семестра, забытый среди всех остальных ресурсов, к которым Сатору даже не притрагивался. Похоже, Сугуру принимает по четвергам с 16:00 до 18:00. Идеально. Придется пропустить космологию, но это едва ли большая жертва ради возможности еще немного поиграть на нервах своего профессора. И, разумеется, получить обратную связь по работе. Теперь это будет проще и одновременно нервознее, ведь в кабинете будут только он и Сугуру. От этого вся игра вдруг кажется более реальной. Сатору ловит себя на том, что представляет лицо Сугуру. Он никогда ранее не был так близко, настолько, чтобы почувствовать запах дорогого парфюма или разглядеть четкий темный контур ресниц. И, конечно, эти глаза. Под претенциозной маской высокомерного философа скрывается много тайн, Сатору это чувствует. Может, Сугуру раскроет ему некоторые, если Сатору продолжит давить. Не то чтобы ему было по-настоящему важно, но так будет интереснее. — Кстати, ты все-таки соблазнил своего профессора? — шутливо спрашивает Кэнто, будто улавливая его мысли. — О, конечно, — тут же отзывается Сатору. На внезапном порыве любопытства он вбивает имя профессора в Google и просматривает множество ссылок. — Он от меня без ума. — Я не могу понять, ты сейчас серьезно или нет. Сатору фыркает. — Да нет, чувак, конечно нет. Я же говорил, это просто игра. Это помогает мне лучше учиться, если я могу получать от этого удовольствие. — Конечно, «помогает учиться», — насмешливо повторяет Шоко. — На самом деле, я… — начинает Сатору, но обрывается, когда телефон вибрирует от входящего сообщения, от кого-то по имени Саки. Он пару секунд напрягает память, прежде чем сопоставляет имя с нужной девушкой: высокая, длинные черные как смоль волосы с фиолетовыми кончиками и милая улыбка, которую он не видел с марта. А, да. Вспомнил. Она была нормальной, просто… Сатору вздыхает и читает сообщение. [20:04] Саки: привееет [20:04] Саки: я видела тебя на баскетбольном матче недавно ты так классно играл!! [20:05] Саки: можем как-нибудь сходить за матча-латте если хочешь :) Матча-латте. Она помнит, что Сатору любит матча-латте, спустя целый месяц после того, как они переспали, а он с трудом смог вспомнить ее лицо. Его передергивает, в груди распускается вина. Он быстро печатает ответ с отговоркой, а затем сразу возвращается в Google, продолжая смотреть на последнюю книгу Гето Сугуру, что-то про мораль и фрагментированный мир. С Саки он разберется потом. — На самом деле что? — спрашивает Шоко. — Я иду на его консультацию в четверг. Он хмыкает, когда оба друга оборачиваются и смотрят на него с предельной обеспокоенностью. — За помощью с эссе. Это он поставил мне пятьдесят девять баллов, так что… почему бы не попросить помощи, верно? Что в этом плохого? Кэнто качает головой. — Ничего, если бы ты так отчаянно не стремился вылететь из университета. — Да все нормально. Ты делаешь из этого проблему куда больше, чем есть. Я ничего не собираюсь делать, пока мы будем наедине. Ничего безумного, по крайней мере. — Хорошо, потому что ты, скорее всего, тоже доставляешь ему дискомфорт. Сатору на это не отвечает, просто позволяет словам повиснуть в воздухе. Дискомфорт? Он, если честно, не задумывался об этом. По его мнению, он не делал ничего настолько вопиющего, чтобы вызвать серьезное неудобство. Сатору меняет позу на кровати, мысль настойчиво зудит в голове. Родители вбивали ему вежливость с тех пор, когда он был слишком мал, чтобы понимать, что это вообще значит. «Кланяйся. Ниже, Сатору». «Уважение — это все. Не забывай его проявлять». «Кивни, чтобы знали, что ты слушаешь». «Не пересекай лишних границ. Тебе хорошо и на своем месте». «Сатору, ты говоришь слишком громко». Так много правил, столько удушающего давления и ожиданий, связанных с тем простым фактом, что он Годжо. Все за него решено, спланировано, упорядочено. Этот крошечный акт неповиновения ощущается как спасительное прикосновение свободы, он не может просто так от него отказаться. Инстинкты кричат ему остановиться, отступить, не позволять этой игре выйти даже немного из-под контроля. Шоко и Кэнто правы, если он случайно сделает неверный шаг и зайдет слишком далеко, все, что у него есть, рухнет. И все же внутри него горит упорное сопротивление. Оно точит его годами, с тех пор как он выторговал у родителей право изучать любимую специальность в обмен на свободу после университета. Сатору это нужно. Шоко и Кэнто не понимают. Они не знают, каково это, когда за тебя решают все, когда у тебя нет права голоса в жизни, которую от тебя ждут. Сатору знает. И хотя бы раз он возьмет контроль над чем-то, даже если это всего лишь игра, которая скоро сама собой сойдет на нет. Может, это эгоистично, но ему плевать. Он стряхивает напряжение и натягивает улыбку. — Я буду нормальным, честно. Ничего не случится. Друзья переглядываются, но дальше не давят. Сатору откидывается назад, вновь испытывая волнение от ощущения контроля, несмотря на внутренний голос, напоминающий ему, что он играет с огнем. Даже умеренная опасность лучше, чем быть запертым.