Уйти нельзя остаться (Stay not to leave is right)

      В порт Норвегия, наскоро переодевшись, сорвался верхом, не в силах дождаться, когда подготовят коляску — и без того казалось, что лошадь снаряжали целую вечность. Он быстрым призраком проносится по подёрнутым инеем, стылым и непривычно-полупустым улицам, покидает Слотсхольмен по одному из мостов и петляет по проулкам, отыскивая кратчайший путь до гавани.       Взгляд ещё издалека выделяет незнакомый корабль, ладную трёхмачтовую каравеллу у одного из причалов. Вокруг неё было до странного спокойно — не сновали туда-сюда рабочие, выгружая привезённые товары, и ни одного, даже самого захудалого торговца поблизости… Стало быть, они здесь не за тем.       Среди немногих собравшихся на причале он проницательно определяет капитана — высокого мужчину в плотном шерстяном плаще и камзоле из крашенного сукна неясного цвета. Тот спорил с начальником порта — впрочем, сам капитан только отмахивался, пока начальник распалялся, активно жестикулируя. Кетиль честно пытается припомнить его имя — их точно представляли друг другу когда-то. Аксель Ланге?.. Кажется, так.       На него внимание едва ли обращают — Сигурдсен легко спешивается, поправляет капюшон и направляется к ним сам, пока матросы и портовые рабочие, сами едва ли понимая, отчего, расступаются перед ним. Взгляд рассеянно скользит по лицам толпы — призрачная надежда на то, что Дания приехал бы за ними сам, до последнего теплилась где-то внутри, истаивая теперь с каждой секундой.       Впрочем, он бы сразу примчался в замок сам, а не отправлял посыльных.       — Меня хотели видеть? — вместо приветствия произносит Норвегия, и спокойный голос, даже если совсем не кажется громким, обрывает весь назревающий скандал. Ланге осекается на полуслове и отступает на шаг, выдыхая с нескрываемым облегчением, прижав руку к груди. Капитан только хмыкает, расслабленно пряча ладони в карманах камзола.       — Это вы-то — поверенный господина Хансена? — он чуть склоняет голову на бок и снисходительно осматривает его сверху вниз, чуть пожав плечами в недоумении. — Странное дело, а я вас как-то совсем иначе себе представлял… Внушительнее что ли.       Ланге чуть в стороне закрывает глаза ладонью, качая головой. Кетиль в долгу не остаётся, смеряя капитана остро-холодным взглядом лазуритовых глаз с головы до ног. Тот производил впечатление отъявленного наглеца — волосы с едва заметной проседью тщательно убраны назад, собраны в крепкий хвост кожаным шнуром, по левой скуле змеится тёмно-красный, тонкий шрам, а серые, чуть прищуренные глаза, казалось, без конца над всеми насмехаются.       — Главнее в замке и в целом в столице вы сейчас не найдёте, — отрезает Кетиль сухо, скрещивая руки на груди. — Кто вас отправил и зачем?       — Так, собственно, господин Хансен и отправил, — с залихватской ухмылкой поясняет капитан и полушутливо-полуиздевательски перед ним раскланивается, взмахнув шляпой. — Капитан Стиг Лундквист, к вашим услугам! Мне поручено как можно скорее доставить вас в Стокгольм, на коронацию короля Кристиана, и… Ах, да, — он спохватывается, наигранно-торопливо хлопая себя по бокам, как бы ощупывая свои насквозь просоленные одежды, и протягивает Сигурдсену два конверта. — Его Величеству нужно, чтобы вы привезли кое-что к коронации, инструкции на этот счёт изложены в письме. Второе письмо — лично вам в руки, от господина Хансена — передаю, как было приказано.       — Благодарю, — Норвегия бережно убирает второй конверт и сразу же распечатывает первый, с королевской эмблемой на сургуче, бегло изучая строчки. Взгляд снова возвращается к капитану. — Касательно самого путешествия в Стокгольм… Вам известно, сколько именно придётся везти пассажиров?       — Именно так, господин… — Стиг морщится с досадой, но как-то слишком наигранно. — Как вас, ещё раз, прошу прощения?       — Сигурдсен, — со вздохом отзывается Норвегия, не реагируя на явную издёвку в голосе — пререкаться желания не было. Разумеется, кого-то более адекватного и уместного Дания за ними отрядить просто не мог. Впрочем, сезон штормов на Балтике сейчас как раз в самом разгаре… Возможно, никто другой отправляться в Копенгаген морем в такое время просто не согласился.       — Ну да, точно, — с кажущейся виноватой усмешкой Стиг хлопает себя по лбу, как бы проклиная свою забывчивость. — Так вот, господин Сигурдсен… Было сказано, что пассажиров будет четверо, включая вас и вашего младшего брата, если ничего не путаю, так что перед отбытием подготовили две каюты — одну получше, для вас и ребёнка, и вторую — для двух ваших неназванных спутников, — он снова несколько нервно поводит плечами, выпрямляясь. — Если желаете, можем подняться на борт и осмотреться. Хоть прямо сейчас       — Получше, вот как?.. — хмыкает Кетиль устало, качая головой. А Хенрик как всегда, в своём репертуаре, предсказуемо почти… Должно быть, у него, где-то там, в Стокгольме, сейчас просто нещадно горят уши. — Что ж, давайте осмотримся… Заодно обсудим детали сборов.              Когда Кетиль наконец возвращается, уладив последние вопросы, солнце, несмотря на сравнительно ранний час, уже почти скрылось за горизонтом, укрывая полусонный озябший Копенгаген густо-синими сумерками. Замок встречает тишиной, разбавленной лишь скрипом механизма главных ворот, шагами сменяющих друг друга караульных и тёплым, рыжевато-трескучим светом пламени факелов во внутреннем дворе — и, пожалуй, впервые за последние месяцы тишина эта его не гнетёт. Первым делом он передаёт эконому список короля — привычно исполнительный, Скоруп только кивает, обещая заняться сборами без промедлений. Сигурдсен честно благодарен ему за расторопность — дольше задерживаться в столице теперь совсем не хотелось. Настроение, несмотря на усталость, было приподнятое — предварительно отплытие в Стокгольм запланировано уже через два-три дня и, пусть впереди ещё достаточно хлопот со сборами и самой дорогой… Он едва мог дождаться.       Письмо Дании всю дорогу почти ощутимо грело грудь, даже сквозь ткань.       Бегло отделавшись от всех прочих, кто, как выясняется, его искал последние пару часов с невероятно важными вопросами и поручениями, Норвегия наконец поднимается наверх, в их крыло. Проходит коридорами, рассеянно заглядывает в предсказуемо пустующую малую гостиную, слышит тихие голоса Финляндии и Швеции из-за приоткрытой двери покоев последнего, косится в раздумьях на дверь детской… И уходит к себе, снова тронув край конверта.       Пока его не заметили.       Оставляет тёплый плащ на спинке кресла, устало выдохнув, отмечает, что кто-то явно следил всё это время за камином, до сих пор жарко натопленным, но особо о том не задумывается, заученно запаливает свечи в большом подсвечнике, и почти падает на софу, вытянув ноги. Все его мысли неизбежно вновь и вновь тянутся к посланию — Кетиль вытягивает конверт, рассматривая его в свете свечей, безотчётно проводит кончиками пальцев по хорошо знакомому рельефу печати на бордово-красном сургуче, невольно коротко вздохнув…       И взламывает его почти с сожалением, раскрывая письмо.       «Моему самому драгоценному сокровищу.       Стокгольм, Три Короны, 21 октября 1520-го       Здравствуй, Норвегия.       Если ты читаешь это — значит, корабль, который я за вами отправил, благополучно добрался наконец до Копенгагена, и вы наверняка теперь вовсю готовитесь к отплытию в Стокгольм, на коронацию, ко мне… А я теперь пользуюсь, наконец, возможностью тебе написать — и в разгар осады это непросто, а уже после мне тут весь месяц без конца пытаются найти занятие, одно другого нелепее… Так что, надеюсь, ты простишь мне моё молчание. Совсем не получать и не давать никаких вестей совершенно невыносимо.»       Почерк крупный, размашистый и беглый, так что письмо занимает несколько листков, обёрнутых в конверт. Перо в руке за разумом явно не поспевает, это заметно невооружённым глазом, тем более Норвегии, одному из основных адресатов его писем вот уже которое столетие — Дания порой допускает ошибки столь нелепые, что они просто не могут быть объяснены ничем, кроме обычной его рассеянности, вроде спутанных местами букв или пропущенных (или же лишних) пробелов. Сам Хенрик иногда шутит, что его письма зато невозможно подделать, ибо любой, кто его знает, сразу почувствует подвох — как это так, в его письме и вдруг ни одной ошибки!..       Сигурдсен чуть улыбается. Мысль его скачет тоже вполне знакомо, собственно, как и на словах — Хансен явно точно так же, как и он сам, мается от тоски, скучает… и просто не может не жаловаться ему на свою нелёгкую долю.       «Как ты поживаешь там без меня, любовь моя? Надеюсь, у вас всё хорошо, и все замковые вместе с Советом ещё не совсем свели тебя с ума — а то меня здесь уже точно скоро сведут. Впрочем, это снова всё Тролле — он без конца раздражает Его Величество своей болтовнёй, с самого начала осады, да и Слагек, как обычно, вечно отирается где-то поблизости со своей мерзейшей ухмылкой… И оба явно считают своим долгом действовать мне на нервы. Ещё немного, и я просто скину их обоих со стены Трёх Корон, или с башни, вот честное слово…       Как Ис? Надеюсь, также в порядке. Его всё так же мучают кошмары? Держу пари, он совсем от тебя не отходит, словно хвостик.»       Незамеченным Кетилю, разумеется, остаться не выходит — вырывая его из собственных мыслей, бывших сейчас, кажется, целиком и полностью там, рядом с Хенриком, в шведской столице, по коридору дробью разносится шум маленьких ног.       — Нор, вернулся!.. — с возгласом в комнату вбегает Халльдор, невольно замирая у двери. Норвегия едва слышно вздыхает и с мягкой улыбкой садится на софе, откладывая письмо в сторону и протягивая руки к брату. Исландия с готовностью подбегает ближе, взбираясь затем на колени старшего. — Зачем тебя вызывали? Дан всё так же не приехал?..       — Нет, не приехал, — качает головой Норвегия, приобнимая младшего в ответ и сцепляя руки за его спиной в замок. — Но ты можешь начинать собирать игрушки, Халли. В Стокгольм к нему поедем мы.       — Правда? — оживляется Халльдор, ясные аметистовые глаза лучатся воодушевлённым любопытством. — А на чём?       — Правда, — Кетиль мягко кивает. — Морем, дорога сушей займёт слишком много времени. Корабль уже ждёт нас в гавани.       — Ура, едем в Стокгольм! — восклицает Исландия радостно и оглядывается на дверной проём — молчаливо замершего там, словно в ожидании чего-то, Швецию он замечает первым. — Он ведь твоё сердце, верно, Шве?.. Ты же поедешь с нами? И Фин тоже, так ведь?       — Нас всех ждут там, всех четверых, — преувеличенно спокойно выдыхает Норвегия, кратко покосившись на Оксеншерну и невольно нервно сковываясь. Устремлённый на них взгляд Бервальда отчего-то кажется ему пронизывающе-внимательным и излишне задумчивым, мечтательным даже.       — Значит, завтра сборы, — Халльдор склоняет голову на бок, раздумывая, и, дождавшись нового кивка, беспокойно ёрзает. — А на сегодня у тебя ведь нет больше дел, так? Поиграем тогда ещё? Инге помогла мне найти те книжки в библиотеке, но без тебя их не разобрать.       — Конечно, поиграем, золотце, — с улыбкой отзывается Кетиль, отпуская его, и нежно взъерошивает пепельно-белые волосы на макушке, ласковым жестом убрав пряди чёлки от глаз. — У нас с тобой более чем достаточно времени. Беги к себе, а я сейчас приду. Только закончу здесь…       Халльдор воодушевлённо кивает и также бегом уносится вновь по коридорам. Швеция только провожает его таким же задумчивым взглядом.       — Знаешь, я порой ему даже завидую, — хмыкает он тихо, снова переведя взгляд на Норвегию. Сигурдсен чуть вскидывает брови, встречая его глаза.       — Правда?.. — откликается он рассеянным эхом. Бервальд кивает, слабо улыбнувшись.       — Он полон энергии… Совсем как мы когда-то.       — Господи, Шве, ты уже звучишь как старик, — легко отфыркивается Кетиль, возвращая едва заметную улыбку, и снова тянется за письмом. Плечи опускаются, но успокоиться совсем не выходит, тревога словно оседает где-то в пальцах… вновь крепко сжимающих бумагу.       «По моим подсчётам это всё не должно занять очень много времени — путь туда и обратно и ваши сборы, так что дней через десять, думаю, встретимся наконец. Довольно скоро, если учесть, сколько месяцев продлилась осада, но я всё равно едва ли могу дождаться.       Клянусь, как только вернёмся домой, то каждую секунду будем вместе, каждое мгновение... Полгода — это всё же чудовищно долго, тем более что перед этим у нас с тобой была лишь пара жалких месяцев вместе.       Мне так вас не хватает, сокровище, это просто немыслимо.»       Швеция прислоняется плечом к дверному откосу, всё ещё словно чего-то выжидая, и косится на послание с явными сложными чувствами — тяжёлой, почти гремучей смесью неприязни и плохо скрытой зависти.       — Это от Дана? — уточняет он преувеличенно небрежно, и Норвегия кивает, так же небрежно этого не считывая. — И какие новости?..       — Всё наконец кончено, — отзывается Кетиль, глубоко вздыхая и кратко вскидываясь на него. — Стокгольм взят, коронация Кристиана назначена на четвёртое ноября… За нами прислали корабль.       — Вот как, — Бервальд чуть склоняется вперёд, прикрывая глаза и неизбежно мрачнея. — Теперь ясно, зачем ты ездил в гавань.       — А ты не рад, — замечает Сигурдсен отстранённо, снова прячет взгляд в рукописных строчках и, пробежав оставшиеся абзацы, складывает листки и конверт. Звучит совсем не как вопрос — как констатация факта. Оксеншерна пожимает плечами, выпрямляясь. Иссиня-зелёные глаза лишь сильнее темнеют, кажется, даже свечей не отражая.       — Очевидно, — он звучит, пожалуй, слишком жёстко, разозлённо, и поспешно выправляется, замечая кратко мелькнувшую тень в чертах Норвегии. — Впрочем… Уния сохранится, и этого достаточно. Такой исход меня… думаю, устроит.       Кетиль медлит — проходит долгих несколько мгновений, прежде чем он рвано кивает в ответ, вновь глубоко вздыхая, и рывком поднимается с софы.       — Да, разумеется, — он оглядывается кругом рассеянно, размышляя, быстро скрывается в алькове, оставляя письмо на прикроватной тумбочке, и возвращается в гостиную, устало взглянув на него. — Пожалуй, Халли прав — завтра придётся основательно взяться за сборы а сегодня… Думаю, будет не лишним отдохнуть.       Швеция хмурится тревожно, и делает несколько шагов в комнату. Времени неумолимо становится всё меньше.       — Нор, я на самом деле хотел поговорить с тобой… — решительно начинает было, но осекается, замечая, как Норвегия напрягается всем телом, будто бы в ожидании атаки. Тревога, почти паника в лазуритово-синих глазах режет острее ножа, и все нужные слова застревают в глотке комом, так и остаются непроизнесёнными. — Быть может, завтра я смогу вам чем-то помочь, в порту? Это всё-таки…       — Нет, Шве, не стоит, — возражает Сигурдсен поспешно, но твёрдо. — Мы справимся сами, а ты же… Боюсь, сейчас это будет не совсем уместно.       Об этом было прямо сказано в письме Кристиана, буквально в первых абзацах — запрет на участие Оксеншерны в делах оставался неизменным даже теперь. Кто знает, почему Швеции не верят — даже если сам Норвегия не понимает этого до конца, нарушить наказ не выйдет. Король будет в ярости, если только узнает — а он, очевидно, узнает, как угодно.       И Хенрик тоже, наверняка.       — Что ж, как скажешь, — пожимает плечами Бервальд, мрачнея ещё больше, и безнадёжно окликает его уже за порогом, уходя к себе. — Не составишь мне компанию сегодня за ужином?..       «Надеюсь, Швеция тоже не сильно тебе докучает.»       — Быть может, получится поесть всем вместе, почему нет, — уклончиво отзывается Кетиль, позволив себе простую, слабую улыбку. — Вас с Фином позовут, когда всё будет готово… А сейчас прости, Шве. Меня ждёт Ис.              Тремя днями позже застывший в вязком полусне Копенгаген провожает их первым снегом — крупные, редкие хлопья медленно кружатся в непривычно-неподвижном холодном воздухе, оседая на одежде, так, что можно рассмотреть каждый отдельный кристалл, и укрывая всё вокруг замысловато-ажурным белым покрывалом.       Они выезжают в порт ранним утром, ещё засветло. Исландия, заботливо укутанный братом в тёплый шерстяной плащ, то и дело сонно трёт глаза, ожесточённо зевая, и изредка высовывает язык, пытаясь поймать пролетающие слишком близко снежинки. Норвегия в сотый и последний раз проверяет их довольно скромный багаж, оставляя последние инструкции замковым через провожающих их Нёра и Скорупа — сейчас нельзя было сказать наверняка, как долго ещё они пробудут в Стокгольме после коронации и сколько времени займёт обратная дорога. Позади быстро остаётся и мост, и весь Слотсхольмен, Голубая башня скрывается последней, исчезая за крышами после нового поворота. Дорога до гавани проходит в полном молчании — Халльдор быстро проваливается в дрёму под скрип и стук колёс по заиндевелым мостовым, уютно пристроившись к боку брата на сидении, а Бервальд и Тимо, как и всё последние дни, держатся отстранённо, с утра лишь обменявшись с ними слабыми кивками в знак приветствия.       И без того поглощённый тревогами, Кетиль едва ли обращал на это внимание.       В порту ветер оказывается гораздо сильнее. На причале у каравеллы их ждал Лундквист, каким-то чудом ещё не промёрзший на утреннем холоде — всё было готово к отплытию, заранее налажен шаткий на вид трап и слонялись по палубам неверными силуэтами скучающие без дела матросы. При виде коляски Стиг заметно меняется в лице, натягивая вид дружелюбный, но всё такой же лукавый, как и днями ранее. Подчиняясь его быстрому жесту, несколько человек тут же принимаются перегружать их вещи с коляски на корабль.       — Доброе утро, господа! — с откровенно наигранным дружелюбием приветствует их капитан, окинув всех быстрым изучающим взглядом. — Полагаю, все пассажиры, затребованные в Стокгольм, на месте?.. Поторопимся же. Погода, конечно, откровенно сволочная, и ветер отжимной, как раз то, что нам нужно — с дорогой, по крайней мере, с тем, чтобы покинуть Эресунн, проблем возникнуть не должно!       — Изменений в маршрут, который мы обсуждали, вносить нет необходимости? — без приветствий нервно уточняет Норвегия, проигнорировав участливо протянутую ладонь вышедшего из коляски первым Швеции. С явной неохотой открывая глаза, на руках тихо хнычет и возится Исландия, и Сигурдсен машинально поправляет на его голове капюшон, прикрывая лицо младшего от ветра и снега.       — Нет, во всяком случае, пока всё как мы и планировали, — Стиг качает головой, жестом приглашая их всех взойти на борт. — Покинем Эресунн, обогнём Сконе, пройдём вдоль берега примерно до Эланда, его обойдём с восточной стороны, и прямиком на Стокгольм.       Бервальд кивает, подняв от ветра воротник плаща, и пропускает их всех вперёд, поднимаясь последним. Уже у самой палубы Тимо немного нервно сглатывает, быстро оглянувшись на твёрдую землю и вздохнув поглубже. Что ж, выбора всё равно нет.       — Что ж, добро пожаловать на борт! Кого вижу впервые — моё имя Стиг Лундквист, я капитан этого корабля! — капитан раскланивается и перед Швецией и Финляндией. Оксеншерна замирает на мгновение, вслушиваясь в его беглую речь, и, различая почти призрачный акцент, переходит на шведский.       — Рады знакомству. Моё имя — Бервальд Оксеншерна, а это –Тимо, мой… подручный, — внимательно отзывается он, коротко поклонившись в ответ. Тимо чуть кивает тоже, стоя за его плечом. — Надеюсь, мой брат не поскупился, чтобы доставить нас всех в столицу в целости и сохранности?..       Стиг чуть усмехается, кивая, невольно собравшаяся вокруг них команда заметно оживляется, слыша шведскую речь — кажется, и во всём облике Бервальда, и в самом его присутствии, есть что-то, что они, шведы, чувствуют не разумом даже, но гораздо глубже. Кетиль только кратко закатывает глаза, всё ещё бережно держа младшего на руках — Халльдор сонно зарывается лицом в изгиб его плеча, капризно ни на кого не глядя.       — Покажите им их каюту, — голос тихий и ровный, Норвегия бегло осматривается кругом, не удостаивая своих спутников новым взглядом, и чуть качает головой. — Час совсем ранний, так что… Мы уйдём к себе, если никто здесь не возражает.       — Как скажете, господин Сигурдсен. Ваша каюта на верхней палубе, если помните, рядом с капитанской — при всём уважении, свою каюту я вам всё же не отдам, — отфыркивается Лундквист, разводя руками, и жестом отсылая с каждым по одному из матросов. — Вторая — прямо под нашими, тоже вполне себе ничего… если учесть, конечно, что команда и вовсе спит на тюфяках и матрасах где придётся. Ула, Рольф, займитесь — проведите господ пассажиров до их обиталищ на время путешествия.       На том и расходятся — снаружи быстро воцаряется слаженная суета, команда ставит паруса, отшвартовывает судно, и самое верное, что они могли сделать — это дружно скрыться в каютах и не путаться под ногами. Названному Улой матросу далеко их вести не приходится — дверь каюты оказывается прямо под лестницей на верхнюю палубу, и Швеция лишь невесело хмыкает, окинув её взглядом — каюта ожидаемо маленькая, две грубые койки с шерстяными полотнищами вместо одеял и небольшой рундук между ними.       Кажется, Дания не заставил их двоих спать с остальной командой, в гамаках где-то в трюме, только чтобы его нельзя было обвинить в полном пренебрежении.       — Ну, с этой он явно не заморачивался… Держу пари, каюта наверху гораздо комфортнее, — чуть пожав плечами и читая, похоже, это всё в его лице, вполголоса отшучивается Тимо. Оксеншерна только пожимает плечами, оставляя у одной из коек дорожный мешок.       — Выбора у нас особо нет.              День отплытия они почти весь проводят по каютам — Эресунн умеренно штормит, как и Балтику ближе к Сконе, так что промозглый ветер, высокие волны и, в довершение, мелкий, колкий снег прогулку по палубе превращают в максимально плохую затею. Непривычный к плаваниям, Тимо мучается морской болезнью, и Бервальд из сострадания пытается его отвлечь, монотонно рассказывая всё, что только на ум придёт, и отвлекается сам, отгоняя скуку. Они собираются лишь в каюте капитана, вскоре после полудня за обедом и вечером за ужином — то ли из милосердия, то ли из каких-то других соображений, но Лундквист предлагает им четверым место за своим столом. Оксеншерна понимает — изначально подобное обхождение было уготовано разве что Норвегии с Исландией.       Дания умел быть мстительным, даже мелочно-мстительным.       Первый полный день в дороге выдаётся более благоприятным — разумеется, ветер и качка никуда особо не деваются, но ближе к полудню небо проясняется наконец.       Швеция выходит наружу в одиночестве, оставив беспокойно задремавшего Финляндию в каюте — подходит к борту, опираясь на него руками, и глубоко вдыхает холодный сырой воздух. Мимо проплывают очертания берегов, затянутые вязким туманом, и он прислушивается к себе, качая головой почти разочаровано. Уточнять у команды нет нужды — бухта Ханё, всё ещё датский Сконе. Если скорость останется прежней, то ближе к вечеру они минуют Блекинге, следом должен будет показаться Эланд, и тогда уже…       До него доносятся голоса — звонкий, восторженный голосок Исландии и откликающийся ему спокойный голос Норвегии. Бервальд оглядывается, прикрыв глаза ладонью от солнца — так и есть, они, на верхней палубе, видимо, тоже вышли немного прогуляться. Халльдор, заметив Оксеншерну, приветливо машет ему ладошкой, улыбнувшись.       Кетиль в качестве приветствия ограничивается отстранённым кивком.       После обеда Бервальд решает задержаться на верхней палубе, ненавязчиво составив им компанию. Вниз братья почти не спускаются, держась в стороне, что младшему, кажется, не очень-то по душе — похоже, Сигурдсен решил, что среди довольно шумной и бесшабашной команды корабля на средней палубе Халльдору делать нечего. Взамен заходить внутрь Исландия наотрез отказывается, упрямо уговаривая брата ещё походить по кораблю, почти не отлипает от ограждений, привстаёт на носки, заворожённо наблюдая за волнами… Как и его брат, младший искренне любит море — прежде Норвегия с Данией старались почаще вывозить его на его земли, чтобы младший не терял связи с собственными людьми, но из-за войн последних лет на подобное путешествие не было ресурсов.       Быть может, потому он почти не чувствует морской болезни.       В качестве компромисса, больше похожего на капитуляцию, Кетиль выносит из каюты складную шахматную доску и пристраивает тут же, сразу замечая, как оживляется Исландия. Швеция тоже её узнаёт — старую, дорогого чёрного дерева, с контрастными клетками, искусно выложенными пластинками гелиотиса. Кетиль бережёт её как зеницу ока, но и возит почти везде с собой вот уже с сотню лет, кажется, он затруднился бы сказать точнее.       Подарок Дании, разумеется, как всегда дорогущий, один из множества.       Оксеншерна чувствует краткий приступ тошноты, вроде той же морской болезни, и отходит к ограждениям, продолжая их слушать — Халльдор увлечённо расставляет фигуры, поглядывая на старшего, если забывает точное положение, они спорят, кто будет ходить первым, младший ненавязчиво уговаривает сыграть на желание…       Резные фигуры слоновой кости тихо стучат по доске.       Мучительно хочется что-то с этим сделать.       — В дороге одна беда, от тоски и бездействия можно с ума сойти, — отмечает Швеция с явной досадой и слегка потягивается, глядя на занятую делом команду внизу. — Сейчас бы проехаться верхом или оказаться снова в зале.       Слишком близко для комфорта, неуместно — Норвегия вздрагивает словно бы лишь от звука голоса, и поводит плечами, спуская ему это чудом. Тонкие пальцы едва заметно нервно дрогнули, тронув ажурного слона.       — Предлагаешь тренировку? — отзывается Кетиль тихим, тревожно-безразличным эхом. Халльдор переводит взгляд с одного на другого, но почти сразу же теряет интерес к разговорам старших, глядя на доску перед собой и раздумывая над своим ходом. Бервальд оглядывается через плечо — Кетиль на него и не смотрит.       — Почему бы и нет, — с тон откликается Оксеншерна, пожав плечами. — Как способ скоротать время в дороге…       Сигурдсен с ответом не торопится, поджав губы, так что они молчат ещё какое-то время — только глухо стучат по доске основания фигур и Халльдор ворчит себе под нос, напряжённо думая над решением раз за разом.       — Ничего не выйдет, — нарушает наконец молчание Норвегия, качая головой, и быстро косится на него — по всему видно, фигура Швеции рядом его нервирует.       — М?.. — тянет напряжённо вслушивавшийся Оксеншерна, будто бы отвлёкшись. Сигурдсен хмурится в ответ.       — Видишь ведь, качка такая, что фигуры едва на доске держатся, — объясняет Кетиль словно бы с сожалением и делает ход, тихонько посмеиваясь над тревожно засопевшим Халльдором. Не додумывать, не искать Бервальд не может — то, как потемнели лазуритово-синие глаза, как снова дрогнули едва коснувшиеся фигуры пальцы.       — Ну да. Будет… трудновато собраться, — соглашается Швеция, чувствуя, что снова отступает перед глухой ледяной стеной, голос слегка хрипнет, и он нервно откашливается. Норвегия позволяет себе ещё один быстрый взгляд и едва заметную улыбку, полную, как кажется, облегчения.       — Вот видишь, ты и сам понимаешь… Шах, Халли.       — Ну вот, так нечестно! — восклицает Исландия, возмущённо сопя, и привстаёт, напряжённо вглядываясь в положение фигур, отыскивая путь к спасению. Кетиль только чуть склоняет голову на бок, наблюдая за ним с мягкой улыбкой.       — Ты порой совсем как Дан, золотце, — замечает он вдруг, подперев голову рукой, а в голосе сквозит столько явной нежности, и явно не только к младшему, что Оксеншерну передёргивает, как бы он ни надеялся это скрыть. Тошнота сменяется тупой болью где-то под рёбрами. — Он тоже не любит… да и совсем не умеет проигрывать.       Исландия, хмурясь, дует губы и сердито плюхается на место, скрестив руки.       — Не сравнивай нас опять, — ворчит недовольно и, покачав головой с боку на бок в раздумьях, делает ход, уводя короля из-под атаки.       Швеция уходит к лестнице, спускается вниз, на среднюю палубу, чувствуя себя отчего-то уязвлённым.       Это верно, Дания терпеть не может проигрывать, как и, до сих пор, не научился принимать поражение с честью. И проигрывает же, стервец, до обидного редко — Оксеншерна бросает с лестницы задумчивый взгляд на верхнюю палубу, откуда доносятся голоса увлечённых партией братьев.       Минимум одну, самую важную битву, Хенрик определённо выиграл.       Тень надежды, отчаянно-робкой, безумной, всё ещё теплится где-то внутри, даже если Кетиль его избегает, и это до боли очевидно — теперь очевидно, и в этом виноват, пожалуй, только сам Бервальд. До того дня всё было иначе.       Норвегия не избегал его специально, нет — просто до самого отъезда Дании в Стокгольм в конце июня они всё свободное время проводили вместе, для них это было ровно так же естественно, как дышать. Швеция держался поодаль и сам, понимая слишком хорошо, любое новое столкновение между ним и Данией теперь грозит обернуться кошмаром — уже чуть не обернулось… Ещё больше он сторонился сада — от одного лишь вида всех этих цветочных зарослей, бессчётного уже символа его поражения, Бервальду становилось дурно, даже если просто смотреть на них с замковой стены.       Всё резко переменилось вскоре после — обычно оживлённый, Копенгагенский замок вдруг замер, будто обескровленный, и Норвегия, словно ища спасения от этой тишины, вновь потянулся к нему, совсем как прежде. Швеции достаточно было просто оказаться рядом.       Быть может, те недели и стали корнем этой неугасимой, иррационально крепкой надежде. Спустя семь долгих лет в Стокгольме и несколько безумных месяцев в Копенгагене, Бервальд не смел о том и мечтать… И всё же Норвегия был здесь, с ним — они обсуждали книги и повседневные новости, просто болтали о всякой ерунде, он даже составил им с малышом Исландией компанию на нескольких конных прогулках. Не было ничего проще, чем сохранить это, возможно, дав почву будущим сомнениям, только бы не забыться, не понадеяться слишком сильно.       Швеция понадеялся — и поплатился.              «В последний день, когда Норвегия не бежал от него, словно от огня, они тренировались вместе. Швеция сам позвал его.       С каждым новым днём разлуки Норвегия становился всё более нервным и тревожным, буквально не находил себе места — это было заметно невооружённым взглядом для любого, кто хоть немного знал Кетиля, тем более для него. Тимо только закатывал глаза, еле слышно ворча что-то себе под нос — Бервальд никак не мог взять в толк, почему, но Финляндия как-то резко переменил своё отношение к Норвегии, и если прежде они по-своему ладили, то теперь Тимо явно его невзлюбил.       Впрочем, не то чтобы Сигурдсену не было всё равно.       Оксеншерна наткнулся на него совершенно случайно, в одном из дальних коридоров, у окна…       — Нор? — окликает Бервальд ненавязчиво, и замирает невольно, глядя, как Кетиль резко вздрагивает и оборачивается. Он пытается выглядеть спокойно, но взгляд лазуритовых глаз блуждает лихорадочно, потерянно, они встречаются взглядами — и Швеция чуть вздрагивает, словно от удара. Норвегия кажется ему предельно уязвимым, почти несчастным. Идея приходит сама. — Не составишь компанию в зале? — предлагает он небрежно, едва пожав плечами. — Я хотел потренироваться немного… Присоединиться не хочешь?       Сигурдсен колеблется самую малость, какие-то мгновения, и порывисто кивает, нервным жестом откинув чёлку от лица.       Всё в том же зале прохладно и тихо, пахнет пылью и металлом. Ещё чуть тёплый осенний ветер за окнами гонит по небу облака, запуская пляску солнечных пятен на полах. Они берут оружие, неспешно выходят в центр зала, и Швеция буквально не может отвести от него взгляд — то, как Норвегия поводит плечами, задумчиво покачивает клинком… И смотрит на него в ответ, пристально, изучающе.       Догадаться, почему, труда не составляло — сравнивает.       Он без конца их сравнивает.       Первый удар, звенят лезвия — выпад простенький, почти нелепый, оба делают шаг назад, примеряясь, присматриваясь к стойке и манере двигаться. Бервальд ничего не может поделать с дурацким, слишком рыцарским желанием приосанится, ловит на губах Кетиля ответную ироничную усмешку. После ещё нескольких атак, отпарированных Сигурдсеном буквально в последнюю секунду, Оксеншерна не выдерживает. Не заметить невозможно — он сам не свой, хаотичный, одёргивает себя, тихо выругивается, словно бы злится на себя за несобранность… И то и дело отводит глаза, пока они вновь кружат по залу.       — Всё в порядке? — уточняет Бервальд участливо и замедляется, чуть склонив голову. Сигурдсен нервно смеётся в ответ, качая головой, и вздыхает судорожно.       — Д-да, всё отлично, — отмахивается Норвегия нарочито небрежно, пожав плечами, и вновь возвращается к схватке, проводя несколько скользящих атак. Швеция качает головой, не споря, но не обманывается — да, он мало-помалу сосредотачивается, увлекается наконец боем, но что-то всё равно не так. Даже на то, чтобы подстроиться, поймать ритм схватки, у Кетиля уходит непривычно много времени — он словно бы отвык от него как от соперника.       Хотя он и сам едва ли вспомнит теперь, когда в последний раз практиковались вместе.       — Я уже почти уверен, что ты подставляешься, — замечает Оксеншерна на новую пропущенную атаку, от которой Сигурдсен снова уходит почти чудом. На губах Швеции играет слабая улыбка. — Что с тобой такое? Или просто думаешь не о том?       — Ой, иди к дьяволу! — Кетиль смеётся нервно, выпрямляясь, снова уклоняется, нарочито ускоряется, и Бервальд усмехается в ответ. Это же так очевидно — он чувствует это, чувствует его жар и увлечённость, то, насколько открыт и уязвим Норвегия сейчас… И в порыве забывается сам.       В очередной раз уже скрещивают клинки — не щадя, Сигурдсен проводит сразу несколько быстрых атак, да так, что Оксеншерна едва успевает их отбивать. Он контратакует, в парирование Кетиль вкладывает силы больше, чем нужно, отбрасывая его клинок… И оступается совершенно по-дурацки.       Всё происходит в одно мгновение — Норвегия интуитивно отводит подальше лезвие меча и жмурится, явно ожидая падения… А Швеция одним порывом шагает вдруг навстречу, опустив меч, и подхватывает его у самого пола, не давая упасть.       — Осторожнее, — выдыхает Бервальд совсем тихо, глядя на удивлённо-растерянное лицо Кетиля. — Поранишься ведь.       Близко, слишком близко, непозволительно, так, что даже шум дыхания оглушителен. Оксеншерна медлит, сам словно забывает, как дышать, а кожа жжёт теплом даже сквозь одежду, и пальцы на талии не сжимаются даже, сгибаются.       Ошибка.       — Отпусти меня, — оклик Сигурдсена возвращает в реальность, как пощёчиной, голос его звучит испуганно. Вслед за невольным объятием увлечённость и задор во лазуритовых глазах сменяются быстрым ужасом. — Бервальд, пусти!       Норвегия выкручивается из руки, отталкивая его ладонь, и сразу отступает на пару шагов назад, выставив перед собой клинок, словно закрывшись им в защитном жесте.       — Кетиль, я… — Швеция спешно пытается объясниться, с болезненной обречённостью наблюдая, как в секунды меняется его выражение. Кетиль в замешательстве проводит ладонью по лицу, вновь опуская меч, и крупно дрожит, точно его окатили ледяной водой.       — Нет, — обрывает он, нервно сглатывая, и отступает ещё на шаг, едва Бервальд рискует вновь приблизиться. — Нет, Шве, не надо. Пожалуйста, просто оставь всё как есть. Прошу тебя.       Ещё мгновение назад залитый светом, зал тускнеет, меркнет — небо затягивает тучами, и тени собираются в углах. Норвегия спешно возвращает тренировочный клинок на место, и замирает, зажмурившись, словно сжимается всем телом. Оксеншерне больно на него даже смотреть.       — Нор, — окликает он безнадёжно, качая головой. — Поверь, я совсем не хотел…       Кетиль не отвечает, вообще не произносит больше ни слова, и быстро уходит, сбегает, даже не оглянувшись — Швеция остаётся в зале в одиночестве, лишь проводив его взглядом.»              Весь второй день они идут мимо Эланда — мимо по левому борту тянулся пологий, каменистый берег, желтовато-серый от сухой травы, стылый и едва-едва припорошённый первым снегом. Где-то там, по другую сторону острова и Кальмарского пролива — замок. Швеция знает это точно и не может об этом не думать.       Это кажется безумно символичным, знаковым. Впервые с весны Оксеншерна наконец чувствует ту самую тревогу, трепет узнавания — Блекинге остался позади ещё вчера, ближе к вечеру.       До Стокгольма пройдена половина пути. Всё это за бортом — его земли.       Норвегия с Исландией наконец спускаются на среднюю палубу, поближе к воде — Швеция наблюдает за ними, держась поодаль, и не может сдержать улыбки. Кетилю нет покоя — словно маленький вечный двигатель, Халльдор без конца норовит куда-нибудь отбежать, забраться повыше или залезть туда, куда ему в принципе залезать бы не следовало. Они гуляют вдоль правого борта, смотрят на Балтику, честно стараясь особо не мешаться под ногами у команды, и болтают, высматривая что-то в волнах.       — Смотри, смотри, братик, там!.. — Исландия вскарабкивается по штормтрапу на уровень его роста, чтобы было удобнее смотреть, и указывая пальцем куда-то вдаль. Норвегия кивает с улыбкой, крепко обнимает брата, чтобы тот не упал, и пристраивает подбородок на маленьком плече.       — Ага. Морские свиньи. Помнишь, мы их уже видели? — напоминает он, с теплотой наблюдая за искренним, сияющим восторгом на лице младшего. — В тот раз, по дороге к тебе, м?..       — А что, если это те же самые?! — предполагает Халльдор со смешливой улыбкой. Кетиль только качает головой, рассмеявшись вместе с ним.       — Нет, золотце, это вряд ли, — возражает он мягко, а объятия становятся только крепче — Исландия пытается взобраться ещё выше, упрямо цепляясь ладошками за канаты. — Прошу, Ис, давай спустим тебя на палубу.       — Ну вот, — бурчит младший подчёркнуто недовольно и повисает на руках брата, милосердно позволяя оторвать себя от канатов. Норвегия лукаво усмехается и закруживает его вместе с собой вокруг своей оси — Халльдор вскрикивает, цепляясь крепче за его предплечья, и в воздухе рассыпается его счастливый, звонкий смех. — Ладно-ладно, хорошо! Стой, Нор, стой!..       Мир длится недолго — четверть часа спустя Исландия уже норовит перегнуться через борт, чтобы рассмотреть волны совсем близко к кораблю, Швеция и сам подаётся было на шаг к ним, готовый, если придётся, его ловить. Норвегия реагирует молниеносно, снова перехватывая брата за пояс.       — Ис, ну ради всего!.. — ворчит Кетиль, судорожно вздохнув. Исландия вскидывает на старшего любопытный взгляд, как ни в чём не бывало.       — Нор, а нарвалы тут водятся?       — Для нарвалов в идеале нужно забраться севернее, Халли, даже ощутимо севернее твоих земель. Балтика им тем более не подходит, — покачав головой, поясняет Норвегия, глядя на пенящиеся внизу воды, и сердито едва-едва его встряхивает, чувствуя, как младший снова норовит выкрутиться из его рук. — Будь, пожалуйста, осторожнее, родной, я очень тебя прошу…       Уже ближе к вечеру небо заволокло тучами, стало заметно холоднее. После долгих и упорных уговоров Норвегия оставляет Исландию в каюте, где тот благополучно засыпает, укутавшись в одеяла от неизбежного сквозняка, убаюканный качкой. Вновь на палубу Кетиль выходит один, наконец расслабленно выдохнув — Швеция находит его почти случайно, сам гулял по палубам, тяжело размышляя.       — Наконец унялся?.. — спрашивает Бервальд просто, улыбается чуть. Кетиль кивает, нервно усмехнувшись и вздохнув.       — Да уж… Иногда у него слишком много энергии, — тянет он с усталой улыбкой и чуть пожимает плечами, вскинув взгляд на тучи над головой. — Обычно в поездках Дан больше с ним носится, и за день они прекрасно друг друга выматывают… Меня так надолго просто не хватает.       — Вот как? — тянет Оксеншерна, отведя взгляд и потерев занывшую переносицу. Снова Дания.       — М-хм, — раздражённой неприязни в его голосе Сигурдсен не слышит, или не хочет слышать. — Знаешь, Халли ведь тоже очень по нему соскучился, хоть и старается этого не показывать особо. Может, хоть теперь будет спокойнее, — он прикрывает глаза, подставляя лицо холодному ветру.       Швеция почти ненавидит себя, слова вертятся на языке, жгутся в гортани колким комом. С каждым днём в дороге время утекало, словно стылая морская вода. Ещё немного — и они сойдут на берег в Стокгольме. Ещё чуть-чуть — и Норвегия снова будет безраздельно чужой, Дании — до капли. Едва ли и теперь он обманывается — но хоть шанс… Если хоть крупицу сомнений он может заронить — то всё не напрасно.       — Кетиль, — начинает Бервальд опасливо, морщится болезненно, снова замечая как Кетиль будто каменеет в мгновение, готовясь ускользнуть, и подаётся чуть вперёд, надеясь удержать — лишь в последнее мгновение отдёргивает руку, едва не коснувшись его лежащей на кромке борта ладони. — Я прошу, только не беги снова. Я хочу поговорить.       Сигурдсен горько усмехается, глубоко вздыхая, и качает головой.       — Ты меня упорно не слышишь, Шве, — он косится на него на мгновение, и во взгляде, устремлённом в вечерние сумерки, Оксеншерне чудится тоска. — Поверь, диалог, которого ты так хочешь от меня добиться, ни к чему не приведёт… Во всяком случае, не к тому, чего хотелось бы тебе.       — Нор, но я же знаю, видел сам тогда, что ты… — выпаливает Швеция торопливо, понимая, что другого шанса может не быть, но Норвегия резко оборачивается. Взгляд лазуритово-синих, почти чёрных в сумраке, глаз бьёт вернее пощёчины.       — Нет, не знаешь, — перебивает он и крупно вздрагивает, отстраняясь всем телом. — Ты не знаешь, что ты видел. Я устал от ваших с ним распрей, честно, и обсуждать его с тобой тем более не хочу. О моих чувствах тебе и прежде было известно достаточно, и… Я был бы рад снова быть тебе другом, как и прежде, — он вскидывает подбородок, а взгляд становится острым, просяще-отчаянным. — Но только если ты наконец оставишь меня. Ни к чему хорошему твоё упорствование не приведёт. Поверь.       То, от чего оба бежали, оказывается почти произнесено — вот так нелепо, в шуме волн и отвлечённых криках команды корабля. Вместо признания — приговор.       — Ты… Не думаю, что смогу, — Бервальд теряет все слова вдруг, и, словно признавая поражение, только устало склоняет голову, сжав борт корабля до побеления костяшек. Кетиль едва поводит плечами, качая головой.       — Значит, давай просто… Оставим всё, как есть. Продолжим жить под одной крышей, как и раньше. Постараемся забыть… — Сигурдсен осекается и кривится, словно даже произнести это не может. — Всё, что случилось тогда, как страшный сон. И всё.       — Забыть? — дёрнувшись, переспрашивает Оксеншерна неверяще, кратко и едко рассмеявшись сквозь острую боль где-то в груди. Неужели это всё, что он скажет теперь?.. — А ты сможешь, так легко?!       После он ещё долго будет корить себя за эту новую вспышку — Норвегия снова словно бы облекается льдом с головы до ног, выпрямляется преувеличенно, и вместо усталой мольбы в лазуритово-синей глади — лишь ледяной холод с тенью раздражения.       — Я — да, — бросает Сигурдсен резко и уходит окончательно, едва удостаивает взглядом напоследок, лишь кратко оглянувшись через плечо. — Гораздо легче, чем ты думаешь.              Ночью третьего дня Швеция всё никак не может заснуть.       Ветер переменился с самого утра — и если прежде они просто несколько запаздывали, вполне успевая при этом прибыть в Стокгольм до коронации, то теперь каравеллу неуклонно начало сносить северо-восточнее, дальше от места назначения. Во второй половине дня же, словно этого было мало, погода испортилась окончательно, сменившись самым настоящим штормом и сведя на нет все усилия капитана и команды выправить курс.       Глядя на сообщившего им эту новость взмыленного и раздражённого Лундквиста, Бервальд только кивнул, нервно сжав ладони. Часть него ровно так же переживала о том, чтобы наконец прибыть в столицу, спустя столько времени, к тому же на коронацию, но вот другая часть…       — Всем остальным лучше остаться пока в каюте, от греха подальше — и особенно вам, господин Сигурдсен, — добавил тем временем капитан, заранее обрывая возможные возражения. — Поверьте мне, так будет безопаснее! Да и господин Хансен перед отбытием ясно дал нам понять — если с вами или с вашим младшим братом хоть что-нибудь случится, он нам всем головы поснимает.       Ну да, разумеется, Дания себе не изменяет. Норвегия нахмурился, скривившись на мгновение, и подался вперёд.       — Капитан, поверьте, даже если мы просто опоздаем на коронацию, неприятностей вам не избежать, — возразил он мрачно, едва покосившись на всё так же молчавшего Швецию с плохо скрытым недовольством. — Не знаю, что вам известно о нас и нашей природе, но поверьте, я, быть может — наш главный шанс миновать этот шторм целыми и невредимыми.       Оксеншерна вздрогнул, — вздрагивает и теперь, вспоминая — вновь встретив его взгляд. В лазуритово-синих глазах отразилось что-то такое, что просто не позволяет усомниться в его словах. Лундквист медлит ещё мгновение, раздумывая.       — Что ж, как хотите, — только и вздохнул он, небрежно отмахиваясь, но всё же взгляд его на них обоих неуловимо изменился. — Надеюсь, вы понимаете, что делаете.       Швеция поворачивается на бок, тщетно пялился в потолок уже добрых три четверти часа, жмурится, и вновь раскрывает усталые глаза в сырой сумрак тесной каюты.       К вечеру, пока шторм ещё не стих, он сам вышел на палубу — лицо резал сыро-ледяной, солёный ветер, волны то и дело перехлёстывали борта, но это всё едва ли имело значение, померкнув в одно мгновение. Образ успевает намертво врезаться в память — Норвегия почти на самом носу каравеллы, прямой, словно стрела, и ослепительный, как молния, смотрит прямо перед собой, на туман, тучи и кудрявые пики волн, и ладони его то и дело озаряются тусклыми вспышками света…       Каравелла чудом обошла эпицентр бури, уже к полуночи команда вновь обретает полный контроль над судном.       За весь третий день плавания, они не произнесли в адрес друг друга ни слова.       Затхлый воздух прорезает вздох, у них осталось всего несколько часов сна, и Швеция снова переворачивается на спину, безнадёжно поправляя худую, почти твердокаменную подушку. Разум целиком занимают мрачные мысли, а воображение рисует картины одна другой безрадостней. Там, в Стокгольме, Дания и его король сейчас властвуют безраздельно, во всяком случае, наверняка чувствуют себя хозяевами положения.Что сейчас со столицей, с людьми? Уцелел ли в осаде Три Короны?       И почему же Кристина так и не ответила на его письмо?       Мысль о скорой неизбежной встрече с братом селит в груди непонятную смутную тревогу и вновь подгоняет к горлу тошноту — осознание того, что ещё одно правление, минимум одно поколение, он снова должен будет жить под его управлением, сводила с ума горьким привкусом отчаяния. То, каким спокойным теперь, в противовес всем минувшим месяцам, выглядел Норвегия, несмотря на все трудности дороги — очевидно, в предвкушении скорого воссоединения…       Бервальда передёргивает. Нет, о том лучше не думать вовсе, и без того кошки скребут на душе.       К гулу волн за бортом и завываниям ветра примешивается шорох грубой шерстяной ткани. На своей койке, неуютно завозившись под подобием одеяла, вдруг садится Тимо — потирает лицо ладонями, ворчаще выругиваясь на своём наречии, окидывает его рассеянно-невидящим взглядом… и крупно вздрагивает.       — Шве, ты чего, не спишь?.. — окликает то ли удивлённо, то ли самую малость испуганно. Оксеншерна утвердительно хмыкает в ответ.       — Да вот, думаю, — отзывается он глухо, снова сверля взглядом потолок. — О том, что мы увидим по прибытии. Чего городу стоила эта осада, что с Кристиной и детьми, как Кристиан с ними обошёлся, — Швеция косится на него, чуть повернув голову. — Сам-то почему не спишь?       — Не спится, — отзывается Финляндия с досадой, натянув ткань на плечи и подтянув колени к груди. — Это вы трое были мореходами, а мне как-то больше по душе твёрдо стоять на земле, с ума скоро сойду на этой скрипучей посудине, — он зевает, прикрыв рот ладонью. — Осталось же немного, так?       — Мхм, — снова утвердительно хмыкает Бервальд и садится тоже, оперевшись о стену спиной, глядя на него — в полумраке неверное зрение размывает очертания, только два карих глаза поблёскивают на бледном пятне лица. — Завтра должны быть на месте, осталось пройти шхеры.       — Об этом ты точно не переживаешь, — замечает Тимо, тихо, и словно тянет за незримую нить. Оксеншерна глубоко вздыхает, опуская голову. Тревоги не давали покоя.       — До сих пор не верю, что Стокгольм мог пасть, — признаёт он глухо. — Скольких бывших заложников они взяли с собой? Остался верен делу Стена, пожалуй, один лишь Ваза, я слышал, он сбежал ещё прошлой осенью и теперь скрывается. Остальные же… Гад ведь не единственный, кто переметнулся, — снова вскидывается и морщится как от боли, прикрывая глаза ладонью. — Знает ли о том Кристина?       — Ну, Гад точно взошёл на корабль тогда, в мае, — припоминает Тимо, чуть поводя плечами и задумчиво хмурясь. — Там же, кроме Тролле, был и этот, как его…       — Слагек?       — Нет, этот-то тоже, но… — Финляндия неловко качает головой, снова зевая почти душераздирающе. — Из бывших заложников, я имею ввиду. Я плохо их всех помню, если честно, но Гад явно был не один.       — Любой из них — Спарре, Рюнинг, как и сам Гад, могли бы стать проблемой. Сомнительно, чтобы Кристиан преминул этим воспользоваться. Старший из братьев Рюнингов пока на нашей стороне, но кто знает?.. — отвлечённо замечает Швеция чуть кивнув, и кривится невольно, отфыркиваясь. — Разве что только с Тролле давным-давно всё ясно.       — Что вообще не так с этим Тролле? — Тимо заворачивается плотнее, поёжившись от резкого сквозняка, и вновь ложится, укутанный в шерстяное полотно, словно в кокон. — На советы мне ход заказан, а ты тогда не стал рассказывать.       — Не думал, что это важно, — отзывается Швеция эхом и хмурится, глядя в потолок. — Тролле, если помнишь, был упсальским архиепископом. Обвинён в предательстве, из-за связей с датчанами, — он чуть пожимает плечами, вновь вздохнув. — Справедливо, как оказалось — по итогу в марте он председательствовал на совете, признавшем Кристиана королём. Кристиан взамен вернул ему должность, не удивлюсь, если Густав на то и рассчитывал… Мы же прежде заключили его под стражу. Снесли его замок, Альмарестекет, — Бервальд невольно содрогнулся, вспомнив загнанное, полное ужаса выражение на лице Тролле в тот день… и ядовитую ухмылку, почти оскал, в апреле в Уппсале. — Думаю, то, что я вернулся после вместе с Даном в Копенгаген, его не убедило. А вслед за ним и короля, — пожимает плечами, задумчиво потирая шею. — Впрочем, Кристиану и без Густава есть, кому заговаривать зубы.       — Например, Слагеку, м?.. — откликается Финляндия немного сонно, силясь не заснуть. — Он же, кажется, его секретарь? В Копенгагенском так точно вечно где-то поблизости ошивался, — он снова ёжится, но уже в отвращении. — Да и с Тролле они явно спелись. Скользкий он тип.       — О, поверь мне, не то слово, — невесело усмехается Оксеншерна. — Слагек не из наших, он то ли немец, то ли датчанин, плохо помню, и, кажется, бастард. Тоже был церковником, и даже успел провести какое-то время при папе римском, а Кристиану служит ещё с Бергена, то ли был отрекомендован Сигбриттой, то ли просто ей понравился… Вот и закрепился. Довольно одиозный товарищ.       — Одиозный? — непонимающе переспрашивает Тимо, вскинув брови. Бервальд неохотно кивает.       — Была там одна странная история с папским легатом, у которого он был помощником и которого обвинил потом в получении взяток от Стена, — замечает он с досадой и разводит руками. — По итогу Кристиан использовал это как отличный повод конфисковать все деньги от продажи индульгенций в Швеции.       — Что, вот так просто?       — М-м. Чего он сам добивается, Слагек, в смысле, чёрт его знает — власти, я думаю. Почему-то именно такие люди, как он, всегда к ней стремятся… И не только люди, взять бы хоть того же Дана, — Швеция устало пожимает плечами, снова тяжело вздохнув. — И теперь все они заняли Стокгольм.       Они замолкают, давая грохоту волн снова заполнить воздух, и Бервальд снова погружается в свои размышления, как в трясину, даже шум корабля словно бы удаляется куда-то.       — Но что ты теперь станешь делать?.. — почти уже провалившись в сон, вдруг спрашивает Тимо. Оксеншерна крупно вздрагивает и переводит взгляд на него, непонимающе вскинув брови — расслышал, кажется, лишь чудом.       — С чем?..       — Ну, с Данией, с коронацией. Просто… Не знаю, — Финляндия поводит плечами, потирая слипающиеся веки, и закрывается глубже в одеяло. — Нельзя же так просто смириться со всем этим?..       Слов возражений, как назло, не находится.       Тимо вскоре засыпает наконец, убаюканный качкой и их разговором, а Швеция долго ещё сидит без сна, уставившись в тёмную пустоту каюты. Из груди рвётся новый тяжёлый вздох, пока под рёбрами остро ворочается что-то тяжёлое и неповоротливое. Мысли запоздало бьются между висками растерянным эхом. Нельзя смириться… Нельзя? Пожалуй, он прав. Действительно нельзя… Но и иные пути, как теперь быть, виделись пока весьма смутно.       Тонкая фигурка на стене Трёх Корон, как и высокая, широкоплечая и непреклонная фигура — на борту датского корабля в стокгольмской гавани, проносятся в сознании тенями, то ли из памяти, то ли во сне.       Пока Бервальду совсем нечего им ответить.