"За ширмой веера"

      Весть пришла на исходе третьего месяца — не весть даже, а так, смутный слух, из тех, что бродят по землям заклинателей, словно нищие бродяги, и так же легко отметаются занятыми людьми. В поместье Мо, что на отшибе земель Ланьлин Цзинь, случилось нечто странное. Говорили разное: одни — что молодой господин Мо, известный слабоумием и позорной склонностью к ремеслу заклинателя, совсем обезумел и устроил погром; другие — что в поместье проникла тварь из тёмных лесов и погубила всю семью; третьи, самые невнятные, шептали о ритуале. Ритуал. Вот что заставило Хуайсана поднять голову от бумаг. Он сидел в личном кабинете на втором этаже резиденции Цинхэ Не, у окна, выходящего на северный склон. Вторая стража только миновала, за стенами стрекотали цикады, и воздух был густым от влажности — близился сезон дождей. Хуайсан машинально поглаживал край веера, слушая Тень Первую. Тот стоял у двери, не смея приблизиться, и говорил глухо, как всегда — так, будто каждое слово проходило сквозь зубы. — Тела обнаружили утром. Глава семьи, его супруга, несколько слуг. Все мертвы. Молодой господин исчез. — Исчез? — Хуайсан приподнял бровь. — Или его сочли мёртвым? — Исчез, господин. Тела его не нашли. В родовом зале поместья обнаружены следы ритуала: кровь на полу, начертанные знаки, перевёрнутые таблички. Местные боятся. — Знаки, — повторил Хуайсан, и пальцы его замерли на веере. — Какие знаки? Тень Первая помедлил. — Мои люди не смогли разобрать. Но говорят — сложные. Не для слабого ума. Круги, пересечения, символы, которых нет в обычных книгах. Хуайсан медленно выдохнул. В груди поднялось странное, давно забытое чувство — не радость, не облегчение, а что-то среднее, похожее на то, как если бы он долго смотрел на чистый лист бумаги и вдруг увидел, как на нём сама собой проступает первая линия будущей картины. Мо Сюаньюй. Он помнил его. Точнее, знал — через донесения, через слухи, через долгие месяцы кропотливого сбора информации. Отвергнутый бастард, отправленный в поместье Мо подальше от глаз клана Цзинь. Слабый заклинатель, посмешище, человек, над которым издевались даже слуги. Идеальная пешка. — Ты уверен, что ритуал был именно тем, о чём мы думаем? — спросил Хуайсан тихо. — Нет, господин. Но все признаки совпадают. Самопожертвование. Кровь на полу. Исчезновение тела совершившего ритуал. И… кое-что ещё. — Говори. — Перевёрнутые таблички, — Тень Первая понизил голос. — Те, что стояли в родовом зале. Их перевернули не просто так. Это было сделано с умыслом. Хуайсан закрыл глаза. Перед внутренним взором встали строки из трактата, который он самолично — через третьи руки, разумеется, через подставных лиц, через старые связи, о которых никто не знал, — передал Мо Сюаньюю полгода назад. «Призыв духа через жертву крови. Условия: тело добровольца, сильная ненависть, объект призыва. Поминальные таблички служат якорем для души — их переворачивают, чтобы прервать связь с прежним родом и открыть путь новому жильцу». Новому жильцу. Как прозаично, как холодно звучали эти слова — и как много они значили. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Очень хорошо. Тень Первая молча ждал. Хуайсан поднялся и подошёл к окну. Цикады всё стрекотали, монотонно и неумолчно, словно отсчитывали мгновения, оставшиеся до начала. — Дальнейшие распоряжения, — начал он, не оборачиваясь. — Первое: найти Мо Сюаньюя. То есть того, кто теперь в его теле. Он жив, он где-то рядом с поместьем — далеко уйти не мог. Второе: наблюдать. Мне нужно знать всё — как он говорит, как двигается, что помнит. Особенно — что помнит. Третье: никаких контактов. Он не должен знать, что мы следим. Четвёртое: если он направится к горе Дафань — немедленно доложить. — Слушаюсь, господин. — Пятое, — Хуайсан обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Тень Первая невольно выпрямился. — О ритуале никто не должен знать. Если пойдут слухи — глушить. Пусть думают, что Мо Сюаньюй просто сбежал после резни, устроенной лихими людьми. Понял? — Да, господин. — Ступай. Дверь закрылась. Хуайсан остался один. Он вернулся к столу и опустился на колени, но не коснулся бумаг. Вместо этого долго сидел неподвижно, глядя на пламя свечи. Огонь колебался, вздрагивал, отбрасывал на стены пляшущие тени, и в этих тенях ему чудились фигуры прошлого. Неужели получилось? Прошло так много лет. Таких долгих, мучительных, пропитанных ложью лет, в течение которых он — беспомощный, никчёмный, плаксивый Не Хуайсан — медленно, шаг за шагом, плёл свою паутину. И вот теперь, если Тень Первая не ошибся, первая нить дёрнулась. Он выдвинул ящик стола — не тайник за книгами, а обычный, где хранились безделушки, — и извлёк старый, обтрёпанный по краям лист бумаги. Рисунок. Три фигуры под сосной — высокая, прямая, с гордой осанкой; вторая — растрёпанная, с развевающимися волосами; и маленькая — та, что в центре, с веером. Он смотрел на этот рисунок и думал: «Один из вас вернулся. Если ритуал сработал, если Мо Сюаньюй действительно призвал того, кого я хотел…» Он не закончил мысль. Наложил запрет, словно печать, — потому что сглазить боялся даже теперь, когда всё шло по плану. Вместо этого свернул рисунок и убрал обратно. Пора было выходить. Наступало утро, а с ним — бесконечная череда обязанностей, встреч и разговоров, которые требовали.

---

Утренняя трапеза прошла как обычно. Старейшины Чэнь и Фэй, неизменные спутники его публичных дней, сидели по обе стороны и вели неторопливую беседу о предстоящем совете кланов. Хуайсан рассеянно ковырял рис, время от времени поддакивая невпопад и вздыхая о том, как скучно жить в такую жару. — Вы бы видели, что прислали мне из Ланьлина, — говорил он, обмахиваясь веером с изображением ласточек. — Новый роман, совершенно завораживающий. О лисе-оборотне и юном заклинателе. Ах, какая там сцена на мосту! Я всю ночь не спал, читал. — Глава Не, вам бы больше заботы об ордене, — проворчал старик Чэнь, но без настоящего укора. Он привык. Все привыкли. Глава Цинхэ Не — бездельник и эстет, и слава Небесам, что при нём орден не развалился. — Ах, ну что вы, у меня такие замечательные помощники, — Хуайсан улыбнулся тепло и благодарно. — Вы же знаете, я без вас совсем пропаду. Чэнь вздохнул, Фэй понимающе покивал. Они давно махнули рукой на своего главу — но и менять его не собирались. Зачем? Орден живёт, сабли остры, казна полна. А то, что глава — дурак дураком, так это даже удобно. Хуайсан знал, о чём они думают. Всегда знал. И это знание приносило ему холодное, почти болезненное удовлетворение. После трапезы он отправился в сад. Его сад — единственное место, где он мог побыть собой, не опасаясь чужих глаз. Слуги не ходили сюда без зова, старейшины считали садоводство ещё одним проявлением его легкомыслия, а тени — его личные тени — несли стражу снаружи. Он опустился у пруда и принялся кормить золотых рыбок. Те тыкались в пальцы прозрачными мордочками, хватали крошки и исчезали в тёмной воде. — Он вернулся, — прошептал Хуайсан, обращаясь не к рыбкам даже — к воде, к небу, к самому себе. — Если это действительно он… если ритуал не исказил душу… Он вспомнил Вэй Усяня. Не того, легендарного, Старейшину Илина, о котором слагали страшные сказки, — а другого. Юного, дерзкого, смешливого. Того, кто в Облачных Глубинах нарушал все правила и смеялся над наказаниями. Того, кто придумывал дурацкие талисманы и заставлял всех вокруг чувствовать себя живыми. Не Хуайсан помнил его улыбку. Помнил его руки — быстрые, ловкие, всегда в движении. Помнил, как солнечный свет запутывался в его волосах, делая их похожими на расплавленное золото. Помнил и другое — как тот же свет угас, как растрепались волосы под ветром Безночного города, как исчезла улыбка. «Ты нужен мне, — подумал он, опуская в воду новую щепоть корма. — Ты всегда был мне нужен. Только теперь — иначе».

---

Дни потянулись медленно, как патока. Хуайсан ждал. Он умел ждать. За тринадцать лет это стало его второй натурой — умение сидеть неподвижно, когда внутри всё дрожит от нетерпения; улыбаться, когда хочется кричать; говорить о пустяках, когда единственное, что имеет значение, — это донесение, которое должно прийти, но всё не приходит. На третий день после первых слухов Тень Вторая доложила, что в поместье Мо прибыли заклинатели из Гусу Лань. Это было ожидаемо — орден Лань не мог пройти мимо происшествия с тёмным ритуалом, — но всё же заставило Хуайсана напрячься. — Кто именно? — спросил он, не поднимая головы от свитка, который якобы читал. — Двое младших учеников. Лань Сычжуй и Лань Цзинъи. Также с ними был человек, которого мы не смогли опознать сразу. Он… — Высокий, — перебил Хуайсан тихо, — в белых одеждах, с неподвижным лицом. Лань Ванцзи. Тень Вторая помолчала. — Да, господин. Ханьгуан-цзюнь. Хуайсан кивнул, всё ещё не поднимая глаз. Значит, второй нефрит Гусу тоже здесь. Это меняло дело — но не ломало плана. Напротив: Лань Ванцзи был именно тем, кто нужен. Он никому не позволит навредить Вэй Усяню, он защитит его любой ценой, и эта защита — незримая, но крепкая — станет ещё одним слоем маскировки. Пока мир будет смотреть на Ханьгуан-цзюня и гадать, что он делает рядом со странным юношей из поместья Мо, никто не заподозрит истинной сути происходящего. — Что они нашли? — Почти ничего. Следы ритуала, перевёрнутые таблички, кровь. Мо Сюаньюя — или того, кто в его теле, — допросили. Он выглядел… растерянным. Не понимал, что происходит. Говорил невпопад, путался в словах. — Притворялся? — быстро спросил Хуайсан. — Трудно сказать, господин. Мои люди не смогли определить наверняка. Но ведёт он себя странно. Как человек, который не знает, кто он и где находится. Хуайсан задумался. Это могло быть притворством — Вэй Усянь умел играть, когда хотел, — но могло быть и правдой. Ритуал самопожертвования был тёмным и непредсказуемым, никто не знал наверняка, как он повлияет на призванную душу. Если Вэй Ин действительно потерял память, это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что он не сможет раньше времени распознать, что его ведут. Плохо — потому что без памяти он может не понять истинного значения некоторых улик. С другой стороны, Вэй Ин никогда не был дураком. Даже без памяти его инстинкты, его умение распутывать загадки должны остаться при нём. Иначе какой смысл был его воскрешать? — Продолжайте наблюдение, — распорядился он. — Мне нужно знать каждый шаг. Куда они направятся, с кем встретятся, о чём будут говорить. Если возможно — подберитесь ближе, но без риска. — Слушаюсь, господин. — И ещё, — добавил он, прежде чем Тень Вторая исчезла. — Флейта. — Что, господин? — У него была флейта? У Мо Сюаньюя — или у того, кто в его теле? Тень Вторая покачала головой. — Нет, господин. Никакой флейты. Ни чёрной, ни обычной. Хуайсан кивнул, отпуская её. Конечно. Чэньцин — та самая флейта, что когда-то наводила ужас на целые армии, — после смерти Вэй Усяня была захвачена. Он знал, у кого она находится. Знал и то, что вернуть её будет непросто — и что, возможно, это к лучшему. Без флейты Вэй Ин менее опасен для окружающих, а значит, проживёт дольше. Без флейты он вынужден полагаться на ум, а не на тёмное искусство — и, может быть, именно это приведёт его к разгадке. «Ты справишься, — подумал Хуайсан, обращаясь мысленно к тому, кто сейчас, возможно, блуждал где-то на дорогах между поместьем Мо и горой Дафань. — Ты всегда справлялся. Ты — самый блестящий, самый упрямый, самый невозможный человек из всех, кого я знал. Ты найдёшь способ». И, чуть помедлив, добавил про себя: «А я тебе помогу. Незаметно».

---

Следующая неделя принесла новые известия. Мо Сюаньюй — точнее, тот, кто занимал его тело, — покинул поместье вместе с заклинателями Лань. Они направлялись на юг, в сторону горы Дафань. Тень Первая докладывал, что юноша ведёт себя тихо, почти не разговаривает, но временами выдаёт странные вещи — то сделает замечание по поводу талисмана, который не мог видеть, то рассеянно пробормочет что-то о тёмной энергии, которую не должен чувствовать начинающий заклинатель. — Но они не догадываются? — уточнил Хуайсан. — Младшие ученики — нет. Ханьгуан-цзюнь… трудно сказать. Он почти не говорит. Но он очень внимателен к Мо Сюаньюю. Слишком внимателен. — Это хорошо, — Хуайсан позволил себе короткую улыбку. — Пусть будет внимателен. Чем больше он присматривает за Мо Сюаньюем, тем меньше смотрит по сторонам. Он не добавил, что в этой истории была ещё одна сторона — личная. Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Два человека, чьи судьбы сплелись так тесно, что разорвать эту связь не смогла даже смерть. Хуайсан помнил, как Лань Ванцзи смотрел на Вэй Ина в Облачных Глубинах — пристально, почти сердито, но с тем особым напряжением, которое выдаёт не гнев, а нечто гораздо более глубокое. И он помнил, как тринадцать лет спустя, уже будучи главой ордена и собирая информацию обо всех ключевых фигурах заклинательского мира, наткнулся на слухи о том, что Ханьгуан-цзюнь посещает места, связанные со Старейшиной Илина, что он хранит старые талисманы Вэй Усяня, что он так и не женился. Верность. Редкое качество в мире заклинателей. Хуайсан не мог не оценить его — как художник оценивает редкий оттенок краски. Но сейчас его интересовало другое. — Гора Дафань, — произнёс он, разворачивая карту. — Там, кажется, в последнее время неспокойно? — Да, господин. Ходят слухи о странных происшествиях. Местные напуганы, заклинателей не звали — боятся мести. — Боятся мести, — повторил Хуайсан задумчиво. — Интересно. Очень интересно. Он знал, что именно ждёт группу на горе Дафань. Знал, потому что сам позаботился об этом. Левая рука — та самая, что годами ждала своего часа в потайном месте, — уже была там. Оставалось только дождаться, когда Вэй Усянь её найдёт. Но это было делом будущего. Пока же следовало подготовить почву для этого. — Я поеду на гору Дафань, — объявил Хуайсан, и Тень Первая, не ожидавший такого, едва заметно вздрогнул. — Вы, господин? Лично? — А почему нет? — он улыбнулся — всё той же рассеянной, глуповатой улыбкой, которой одаривал старейшин. — Там, говорят, красивые виды. И бабочки. Я давно хотел пополнить коллекцию. Тень Первая помолчал, переваривая услышанное. — Это опасно, господин. Если вас узнают… — А кто меня узнает? Я — всего лишь глупый Не Хуайсан, который поехал ловить бабочек. Кому до этого дело? К тому же, я буду не один. Ты и твои люди обеспечите безопасность. Или я слишком многого прошу? — Нет, господин, — быстро ответил Тень Первая. — Всё будет сделано. — Вот и славно. Готовьте всё к отъезду. Выезжаем через три дня. Оставшись один, Хуайсан подошёл к окну. За бумажными створками шумел ветер, предвещая грозу. Где-то там, на юге, по пыльным дорогам шёл человек в чужом теле, ещё не знающий, кто он на самом деле. Шёл навстречу своей судьбе — и не подозревал, что эта судьба уже расписана до последнего шага. — Ты помнишь? — прошептал Хуайсан в темноту. — Помнишь, как мы сидели под сосной, и ты смеялся над моим рисунком? Ты сказал тогда: «Не Хуайсан, у тебя талант — ты видишь то, чего не видят другие». Я запомнил. Я всегда помнил. Он закрыл глаза. — Посмотрим, увидишь ли ты то, что я приготовил для тебя сейчас.

---

Три дня пролетели быстро. Хуайсан собрался в дорогу с той же показной небрежностью, с какой делал всё на публике: суетился, забывал вещи, жаловался на жару и на то, что седло слишком жёсткое. Старейшины провожали его с привычной смесью раздражения и снисходительности, наказывали слугам следить, чтобы господин не потерялся и не натворил глупостей. — Ах, вы так добры ко мне, — говорил он, прижимая к груди дорожный веер. — Я обязательно привезу вам сувениры. Может быть, редких бабочек — я слышал, на горе Дафань водятся удивительные экземпляры… Чэнь только вздохнул. Фэй пробормотал что-то о том, что ордену нужен настоящий глава. Хуайсан сделал вид, что не услышал. На самом деле он слышал всё. Он всегда всё слышал. Дорога на юг заняла четыре дня. Ехали не спеша, с остановками на ночлег в придорожных гостиницах — Хуайсан настаивал на комфорте, и слуги не спорили, привыкнув к причудам господина. Ночи он проводил без сна, сидя у окна и глядя на звёзды. Думал о том, что будет дальше. О том, как поведёт себя Вэй Усянь, когда найдёт руку. О том, как отреагирует Цзян Чэн, когда услышит о воскресшем — а он услышит, слухи расползаются быстро. О том, удастся ли сохранить маску до конца. Он знал ответ на последний вопрос. Удастся. Должно удаться. Слишком многое поставлено на карту. На пятый день впереди показались очертания горы Дафань — крутой лесистый склон, у подножия которого раскинулась деревня. Хуайсан велел разбить лагерь в стороне от основного тракта — там, где их не сразу заметят. Тени, сопровождавшие его, рассыпались по окрестностям, собирая информацию. К вечеру Тень Вторая доложила: группа из Гусу Лань уже здесь. Остановились в деревне, заняты расспросами о странных происшествиях. Мо Сюаньюй при них — тихий, растерянный, но временами вступающий в разговоры с неожиданной остротой ума. — Он что-нибудь говорил? — спросил Хуайсан. — Говорил о тёмной энергии, господин. Сказал, что чувствует её на горе. Ученики Лань удивились — они ничего не чувствовали. — А Ханьгуан-цзюнь? — Промолчал. Но, кажется, задумался. Хуайсан кивнул. Лань Ванцзи начинал догадываться. Это было ожидаемо — он знал Вэй Усяня слишком хорошо, чтобы не заметить сходства. Но пока молчал — а значит, время ещё было. — Завтра я пойду в деревню, — объявил он. — Хочу посмотреть на них своими глазами. — Господин, это риск… — Риск — это когда не знаешь, что делаешь, — перебил Хуайсан мягко, но в его голосе прорезалась сталь, которую Тени слышали лишь в редкие моменты. — А я знаю. И я хочу увидеть его. Хочу убедиться, что это действительно он. Тень Вторая поклонилась и исчезла. Хуайсан остался у костра. Пламя плясало, выбрасывая снопы искр, и в этом танце ему снова чудились фигуры прошлого. Юный Вэй Усянь, смеющийся у ночного костра в Гусу. Цзян Чэн, сидящий поодаль с вечно недовольным лицом. И он сам — маленький, незаметный, с веером и альбомом для зарисовок, — смотрящий на них и думающий: «Как они красивы. Как живы. Как не похожи на всех остальных». Теперь один из них вернулся с того света. И Хуайсан собирался использовать его, чтобы отомстить за брата. Но где-то глубоко внутри, под слоями холодного расчёта и выверенной лжи, жило другое чувство — то самое, что он не позволял себе испытывать. Чувство, похожее на предвкушение встречи со старым другом. Он не разрешал себе думать об этом. Запрещал. Ставил печати на память, как заклинатели ставят печати на неупокоенных мертвецов. Но по ночам, когда никто не видел, эти печати трещали по швам.

---

Утро выдалось ясным и жарким. Хуайсан оделся скромно — простая одежда, потёртый дорожный плащ, никаких знаков отличия ордена Цинхэ Не. Только веер, как всегда, был при нём — этот он не отдал бы никому. На нём были изображены бабочки, и это служило прекрасным оправданием его присутствия в этих краях. В деревню он вошёл под видом праздного путешественника, интересующегося редкими насекомыми. Местные, привыкшие к чудакам, лишь пожимали плечами и показывали дорогу к склону, где якобы водились особенно крупные экземпляры. Заклинателей Лань он заметил сразу. Их выдавали белые одежды, неестественно чистые для пыльной деревушки, и выправка — прямая, безупречная, соответствующая правилам Гусу. Двое младших учеников суетились у постоялого двора, переговариваясь о чём-то с хозяином. Чуть поодаль стоял Лань Ванцзи — спокойный, невозмутимый, словно статуя Будды. А рядом с ним… Хуайсан замер у лотка с глиняной посудой, делая вид, что разглядывает горшки. Сердце стукнуло чаще — он приказал ему успокоиться, и сердце послушалось. Дисциплина. Рядом с Ханьгуан-цзюнем стоял юноша. С виду — обычный молодой человек, каких много: чуть сутуловатый, в небогатой одежде, с лицом, которое можно было бы назвать невыразительным, если бы не глаза. Глаза были странные. Слишком живые, слишком внимательные для человека, который якобы ничего не понимает. Они скользили по улице, по людям, по облакам в небе — и в этом взгляде чувствовался ум, острый, как лезвие, и ирония, которую обладатель пока не считал нужным демонстрировать. Хуайсан смотрел на эти глаза, искал в них знакомое, — и не находил. И всё же что-то было. Не в глазах — в том, как юноша стоял. Как слегка наклонял голову. Как пальцы его левой руки бессознательно двигались, словно перебирали невидимые струны или отверстия флейты. «Ты». Он не произнёс этого вслух. Просто стоял у лотка с горшками, сжимая в руке бесполезный глиняный сосуд, и смотрел на человека, ради воскрешения которого было потрачено столько сил. Мо Сюаньюй — или тот, кто был в теле Мо Сюаньюя, — внезапно обернулся. Их взгляды встретились. Мгновение. Юноша посмотрел на него — на незнакомого человека в дорожном плаще, с веером и глупым выражением лица, — и отвёл взгляд. Ничего не заметил. Ничего не узнал. Хуайсан выдохнул. «Хорошо. Очень хорошо. Ты не помнишь. Значит, всё идёт по плану». Он купил горшок, чтобы не вызывать подозрений, и побрёл дальше по улице, не оборачиваясь. За его спиной Лань Ванцзи что-то тихо сказал своему спутнику, тот ответил — голоса были неразборчивы, — и они двинулись в сторону горной тропы. Вечером Хуайсан вернулся в лагерь. Сел у костра, положил рядом бессмысленный глиняный горшок и долго смотрел на огонь. — Это он, — сказал он тихо, обращаясь к Тени Первой, стоявшей за спиной. — Я узнал его. Не лицо — лицо чужое, — но манеры. То, как он держится. То, как смотрит на мир. Это Вэй Усянь. — Что прикажете, господин? — Ничего. Продолжаем наблюдение. Завтра они пойдут на гору. Я хочу знать, что они там найдут. И ещё, — добавил он, поднимая взгляд к звёздам, — передай нашим людям: рука должна быть найдена. Но не сразу. Пусть побродят, поищут. Пусть Вэй Ин начнёт догадываться. Медленно. Постепенно. Как разворачивается свиток. — Слушаюсь, господин. Тень Первая ушёл. Хуайсан остался один. Он достал из-за пазухи старый рисунок — тот самый, с тремя фигурами, — и долго смотрел на него в свете угасающего костра. — Один из вас вернулся, — прошептал он. — Скоро я верну и второго. Но не так, как вы думаете. Не для дружбы. Для правды. Для мести. Для брата. Он свернул рисунок и спрятал обратно. Где-то на склоне горы Дафань закричала ночная птица. Пьеса продолжалась.

---

На следующее утро Хуайсан не пошёл в деревню. Вместо этого отправил Тени с конкретным заданием: проследить за группой Лань на горе, зафиксировать каждую деталь. Сам остался в лагере — ждать. Ожидание давалось трудно. Он привык контролировать ситуацию, а здесь приходилось полагаться на других. Но иначе было нельзя: появись он на горе лично, его могли заметить, запомнить, связать одно с другим. Это требовала дистанции. Он коротал время, рисуя. Достал походную тушечницу, кисть, лист бумаги. Рука двигалась привычно, почти без участия сознания — и скоро на бумаге проступили очертания горы, изогнутой, как спина дракона, и три фигуры на её склоне. Маленькие, схематичные — но он знал, кто они. Один — высокий, прямой, в белом. Второй — пониже, в ученической одежде Лань. Третий — в простом платье, с чужой внешностью и знакомым наклоном головы. «Ты уже догадываешься? — спросил он мысленно, добавляя тени на склоне. — Чувствуешь, что за тобой следят? Знаешь, что эта гора — не случайность?» Он надеялся, что нет. Надеялся, что Вэй Ин всё ещё погружён в растерянность новой жизни, не успел насторожиться. Но знал и другое: долго это не продлится. Вэй Усянь был слишком умён, чтобы вечно оставаться в неведении. Рано или поздно он начнёт задавать вопросы — и тогда Хуайсану придётся действовать осторожнее. К полудню вернулась Тень Вторая с донесением. — Они нашли руку, господин. Хуайсан отложил кисть. — Подробности. — Левая рука. Отрублена давно, но сохранилась — видимо, была под заклинанием подавления. Мо Сюаньюй почувствовал её первым. Сказал, что от неё исходит тёмная энергия. Лань Ванцзи подтвердил. — Он сказал это? — Хуайсан прищурился. — Вслух? — Да, господин. Ученики Лань удивились. Они сами не чувствовали почти ничего. А он — указал точное место, где копать. — Интересно, — пробормотал Хуайсан. — Значит, способности сохранились. Даже в чужом теле, даже без флейты — он всё ещё чувствует тёмную энергию. Это хорошо. — Также он сказал, что рука принадлежит кому-то очень сильному. Что в ней — остаточный гнев, способный привлечь нечисть. И что её нужно обезвредить. — И что Лань Ванцзи? — Согласился. Руку забрали, запечатали в мешочек. Сейчас они спускаются с горы. Хуайсан кивнул. Рука найдена, улика запущена. Дальше всё должно пойти своим чередом: Вэй Ин заинтересуется происхождением руки, начнёт распутывать клубок, и рано или поздно нить приведёт его к тому, ради кого всё затевалось. — Отлично, — сказал он. — Сворачиваем лагерь. Завтра возвращаемся в Цинхэ. — Но, господин, разве вы не хотите проследить… — Я увидел всё, что нужно, — перебил Хуайсан. — Он здесь. Он действует так, как я рассчитывал. Дальше начнётся основная игра, и мне нужно быть в резиденции. Оттуда управлять легче. — Слушаюсь, господин. Тень Вторая исчезла, а Хуайсан снова остался у костра. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в те самые оттенки — оранжевый, розовый, золотой, — которые он так любил смешивать на палитре. «Ты нашёл первую улику, — думал он, глядя на закат. — Ты ещё не знаешь, куда она приведёт. Но я знаю. Я ждал столько лет. Я подожду ещё немного». Где-то там, на другом конце горной тропы, человек в чужом теле сжимал в руке мешочек с отрубленной рукой и, возможно, впервые задумывался о том, что его воскрешение не было случайностью. Что кто-то — невидимый, терпеливый, безжалостный, — дёргает за нити, заставляя марионеток плясать под свою мелодию. «Ты догадаешься, — мысленно обратился к нему Хуайсан. — Рано или поздно ты догадаешься. Но будет поздно. Пьеса уже началась, и ты — один из главных актёров». Он встал, потянулся, зевнул — по-настоящему, не для маски, — и направился к палатке. Завтра предстоял долгий путь домой. А послезавтра — новая глава в его бесконечной игре.

---