Попробуй меня понять

Дверь захлопнулась, и он остался один. Ролан сидел на краю кровати, вцепившись пальцами в одеяло, и смотрел в тёмное дерево двери. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Дыхание было рваным, поверхностным, как у загнанного зверя. Он чувствовал, как по спине ползёт холодный пот, а внутри, под рёбрами, разрастается что-то горячее, тёмное, совершенно неуправляемое. Он вдохнул его запах. Зачем он это сделал? Зачем, зачем, зачем? Ролан зарычал — тихо, сквозь зубы, утыкаясь лицом в ладони. Пальцы впились в волосы, сжались, потянули до боли. Боль была отрезвляющей. Ненадолго. Он вскочил с кровати, заметался по комнате. Три шага до окна. Разворот. Три шага до двери. Снова разворот. Воздух в комнате был спёртым, пропитанным запахом его собственного пота и болезненной испарины, но где-то под этим слоем всё ещё витал едва уловимый шлейф. Мыло. Травяное мыло из душевой для персонала. И под ним — что-то ещё. Что-то, принадлежащее только Керону. Тёплое, чуть горьковатое, как сухие травы на солнце. Ролан остановился посреди комнаты и с силой ударил себя ладонью по лицу. Звук пощёчины вышел сухим и звонким. — Прекрати, — прошептал он вслух. — Прекрати. Прекрати. Прекрати. Но тело не слушалось. Кровь бурлила, разогнанная то ли ломкой, то ли чем-то похуже. Ломка была удобным оправданием. Ломка объясняла дрожь в коленях, испарину на лбу, расширенные зрачки. Но ломка не объясняла того, что творилось у него внутри, когда он смотрел на Керона. Не объясняла этого жадного, голодного спазма где-то под ложечкой. Не объясняла, почему он, как последний идиот, потянулся к нему и вдохнул его запах. Он рухнул на кровать, уткнулся лицом в подушку и замер. Подушка пахла только тканью — чистой, выглаженной, безликой. Но его воображение услужливо дорисовало остальное. Вот Керон стоит перед ним — мокрый после душа, с каплями воды на ключицах, с полотенцем на бёдрах. Вот он смотрит своими невозможными, усталыми глазами, в которых никогда не было страха, только глухое, отстранённое терпение. Вот он наклоняется ближе… Ролан перевернулся на спину, глядя в потолок невидящими глазами. Дыхание стало ещё тяжелее. Тело реагировало помимо его воли — жар в паху, напряжение в мышцах, дрожь, которую нельзя было списать только на ломку. Он ненавидел себя за это. Ненавидел так яростно, что хотелось разбить голову о стену. Сколько лет? Сколько лет он уже сходил с ума по этому безродному, тощему, вечно уставшему придурку? С первого курса? Да, наверное, с первого. Когда они соперничали за первое место в рейтинге, когда Керон обошёл его по всем дисциплинам, когда он впервые посмотрел на Ролана — не снизу вверх, не с завистью, не с лестью, а просто как на равного. Или даже не как на равного. Как на препятствие. Ролан никогда никому не был препятствием. Он был наследником, сыном своего отца, потом сыном своей матери. Его либо обожали, либо ненавидели, либо боялись. А этот парень из низов просто взял и обошёл его в рейтинге. И даже не заметил, что сделал с Роланом. Не заметил, как Ролан начал смотреть на него иначе. Сначала — с раздражением. Потом — с любопытством. Потом — с голодом, который пугал до чёртиков. Он помнил тот день в конце первого курса. Керон заснул в библиотеке, уронив голову на раскрытый учебник. И Ролан стоял над ним — долго, бесконечно долго — и смотрел, как тот дышит во сне. Как ресницы лежат на бледных щеках. Как губы чуть приоткрыты. И тогда Ролан впервые поймал себя на мысли, что хочет наклониться и… Он тогда убежал. Буквально сбежал из библиотеки. И в тот же вечер впервые напился до беспамятства. А потом появились они. Маркус и компания. Весёлые, щедрые, с карманами, полными таблеток и порошков. «Попробуй, расслабься, чего ты как не свой». И он попробовал. Потому что расслабиться хотелось. Потому что мысли о Кероне сводили с ума, а наркотики их приглушали. Делали смазанными, нечёткими, не такими опасными. Под кайфом Керон был просто ещё одним студентом. Не тем, о ком Ролан думал по ночам, сжимая зубами подушку. Не тем, чьё имя хотелось выкрикнуть, когда… Ролан застонал и перевернулся на живот. В паху было горячо и тесно. Он сжал бёдра, пытаясь унять возбуждение, но это только разожгло его сильнее. Душ. Ему нужно в душ. Холодная вода. Привести себя в порядок. Он поднялся, нетвёрдо прошёл в ванную, включил воду. Не дожидаясь, пока она нагреется, стянул одежду и шагнул под струи. Ледяные иглы впились в кожу, выбивая дыхание. На несколько секунд стало легче. Мысли прояснились. Он стоял, уперевшись ладонями в стену, и смотрел, как вода стекает по плитке. Не помогло. Перед глазами снова встала картина. Вот Керон входит в его комнату. Вот стоит напротив — ниже на полголовы, уже в плечах, в этой чёртовой форме с эмблемой его рода. Вот говорит своим ровным, спокойным голосом: «Я помогу». А потом Ролан вдыхает его запах — и мир рушится. Он зажмурился. Сжал кулаки. Но воображение уже понеслось вскачь, и остановить его было невозможно. Если бы Керон не ушёл. Если бы он остался. Если бы Ролан не испугался, как сопливый мальчишка, и не выгнал его. Что бы он сделал? Что бы он посмел сделать? Он бы схватил его за плечи — да, прямо так, как Керон схватил его сегодня, удерживая от падения. Только не чтобы удержать. Чтобы прижать к стене. Чтобы стереть с его лица это вечное, спокойное, невозмутимое выражение. Чтобы увидеть в его глазах хоть что-то — удивление, страх, гнев, что угодно, только не эту отстранённую пустоту. Рука сама скользнула вниз. Ролан всхлипнул, уткнувшись лбом в холодный кафель. Вода била по спине, по плечам, но он уже не чувствовал холода. Под закрытыми веками разворачивались картины — одна безумнее другой. Он бы стянул с Керона эту чёртову форму. Медленно. Пуговицу за пуговицей. И смотрел бы, как открывается кожа — бледная, с выступающими ключицами, с ниточками рёбер под тонкой тканью рубашки. Он бы провёл ладонями по этим рёбрам, чувствуя, как Керон вздрагивает от прикосновения. Как его дыхание сбивается. Как он наконец перестаёт быть ледяной статуей и становится живым. Тёплым. Реагирующим. Ролан двигал рукой быстро, жёстко, без нежности. Это не было похоже на обычное самоудовлетворение. Это было почти наказание. Почти агрессия. Он представлял, как зажимает Керона в углу душевой, как вода стекает по их телам, как он вдавливает его в стену и целует — грубо, жадно, кусая губы до крови. Как Керон сопротивляется — или не сопротивляется, — и Ролан наконец берёт то, что хотел так давно, так мучительно, так безнадёжно. Он хотел его на коленях. Хотел его на спине, на этой чёртовой идеально застеленной кровати. Хотел, чтобы Керон смотрел на него не с презрением, не с ненавистью, а с чем-то другим. С чем угодно, только бы смотрел. Только бы видел его. Только бы не проходил мимо, как сегодня утром, как вчера в холле, как всегда. Ролан кончил с глухим, задавленным стоном, вжимаясь лицом в кафельную стену. Тело сотрясла крупная дрожь — не то от оргазма, не то от подступающей истерики. Колени подогнулись. Он сполз по стене, сел на пол душевой, подтянул колени к груди и обхватил их руками. Вода всё ещё била сверху — теперь уже тёплая, почти горячая, — но он не чувствовал её. Он хотел этого безродного придурка. Хотел до одури, до бешенства, до полного распада личности. Каждую чёртову минуту каждого чёртова дня на протяжении двух лет. Сначала это было просто любопытство. Потом — раздражение. Потом — влечение, которое он давил в себе с остервенением. А потом оно прорвалось — и превратилось в то, что он выливал на Керона в виде травли. Потому что лучше ненависть, чем признаться. Лучше грязные слухи, чем посмотреть ему в глаза и сказать правду. Лучше наркотики, алкоголь, саморазрушение — что угодно, лишь бы забыться. Лишь бы не думать о нём. Не помогло. Ничего не помогло. И теперь Керон здесь. В его доме. Спит в комнате в двадцати шагах по коридору. Носит его герб. Пахнет его мылом. Смотрит на него — впервые за два года — не как на врага. Как на проблему. Как на пациента. Как на что-то, что можно починить. Ролан истерически хохотнул, уткнувшись лбом в колени. Починить. Словно его можно починить. Словно внутри него не клубок из грязи, стыда и безумного, тёмного, собственнического желания, которое он даже озвучить не способен без того, чтобы не захотеть удавиться. Он поднялся на ноги — медленно, держась за стену. Выключил воду. Кое-как вытерся, чувствуя себя выпотрошенным, пустым, дрожащим. Добрался до кровати и рухнул на неё, не потрудившись одеться. Завтра он снова увидит Керона. Снова будет сидеть с ним в одной аудитории. Снова ловить его запах. Снова делать вид, что всё в порядке. А внутри будет гореть этот ад. И самое смешное, самое чудовищно смешное во всей этой истории — что Керон никогда не узнает. Он даже не догадывается. Он смотрит на Ролана и видит врага, мучителя, подонка. И это правильно. Так и должно быть. Потому что если бы он узнал правду — если бы хоть на секунду понял, что творится в голове Ролана, — он бы не просто ушёл. Он бы побежал. Бежал бы без оглядки. И был бы абсолютно прав. Ролан закрыл глаза. Сон не шёл. Перед внутренним взором всё ещё стоял Керон — мокрый после душа, с каплями воды на коже. Керон, который сегодня спас его в подсобке. Керон, который предложил помощь. Керон, который носит его герб. Его Керон. Хотя бы в мыслях. Хотя бы в больном, лихорадочном воображении. Он так и уснул — с этой мыслью.