Partners in crime ( and sex)

Тыквенный грим размазывался по ключицам Хука, когда язык Пампкина скользнул ниже, к яремной ямке, где бился пульс. Зелёные волосы разметались по подушке, крюк звякнул о металлическое изголовье кровати в ритме дыхания. — С-сука… — выдохнул Хук, когда партнёр резко прикусил кожу над соском, оставляя след от зубов. — Я тебе не корм, блядь. Пампкин лишь усмехнулся, отрываясь на мгновение. Тыквенная маска треснула в углу рта — видно, улыбка вышла слишком широкая. — Корм, ещё какой. Самый сочный кусочек. Рука в перчатке скользнула по внутренней стороне бедра Хука, нарочно медленно, собирая влагу, что уже выступила на коже. Пальцы надавили чуть сильнее, заставляя Хука выгнуться, когда кончик среднего пальца проник внутрь — не спрашивая, просто беря. — Где твой сраный силикон? — голос Хука сорвался, когда Пампкин добавил второй палец, без жалости раздвигая стенки. — Не понадобится. Пампкин навис сверху, тяжело дыша, и в свете тусклой лампы его глаза блестели голодом. Хук дёрнул его за ворот комбинезона, притягивая ближе, кусая губу партнёра до крови. — Тогда еби меня так, чтоб я забыл, как меня зовут, — прохрипел Хук, обхватывая ногами талию Пампкина. — И если я заору… заткнёшь меня своим ртом. Пампкин не стал ждать второго приглашения. Толчок вышел жёстким, без предупреждения — головка вошла сразу, растягивая плоть до предела. Хук вцепился крюком в плечо партнёра, оставляя царапины на ткани, и закусил собственную ладонь, чтобы не взвизгнуть. — Нежнее… — простонал он, чувствуя, как член скользит глубже, наполняя каждую складку. — Ты сам просил забыть имя. Ритм нарастал. Каждый удар отдавался в позвоночнике, заставляя Хука вбиваться головой в подушку. Пампкин наклонился, ловя его рот в жадный поцелуй, сплетая языки в солоноватой слюне. Когда Хук кончил во второй раз, чувствуя, как член партнёра пульсирует внутри, он понял, что следующее утро с ним, будет… взрывным. Хук лежал, тяжело дыша, чувствуя, как сперма Пампкина медленно вытекает по внутренней стороне бедра, смешиваясь с его собственной влагой. Зелёные волосы прилипли к вспотевшему лбу, крюк мерно постукивал по матрасу в такт затихающему сердцебиению. — Ты… — выдохнул Хук, не в силах закончить фразу. Пампкин рухнул рядом, всё ещё сжимая его бедро влажной перчаткой. Тыквенная маска съехала набок, обнажая раскрасневшуюся щёку и мокрые от пота пряди рыжих волос. Он ухмыльнулся, облизывая окровавленную губу. — Что, малыш, языки проглотил? — Заткнись, — Хук перекатился, оказываясь сверху, вдавливая Пампкина в мокрую простыню. Металлический крюк упёрся в горло партнёра, не давая дышать, но Пампкин лишь шире улыбнулся, когда сталь коснулась кадыка. — Ты думаешь, это всё, на что я способен? Пампкин хрипло рассмеялся, чувствуя, как остриё царапает кожу. — О, я надеюсь, нет. Потому что у меня ещё полно энергии, — он скользнул рукой между их телами, сжимая член Хука, уже снова твердеющий. — И ты весь мой до утра. Хук резко дёрнул крюк в сторону, разрывая маску окончательно, обнажая веснушчатое лицо. Он наклонился, впиваясь зубами в шею Пампкина, пока тот не застонал, выгибаясь. Рука сжала член сильнее, направляя к своему рту. — Хочешь попробовать на вкус? — выдохнул Пампкин, облизывая головку. — Сладкая тыковка, обещаю. Хук фыркнул, но уже двинул бёдрами, входя в горячий влажный рот. Язык обвил ствол, дразня уздечку, заставляя его выгнуться и вцепиться крюком в изголовье кровати, пробивая обивку. — Блядь, — выдохнул Хук, чувствуя, как закувыркалось сознание от каждого движения головы Пампкина вниз-вверх. Он кончил в третий раз, не сдерживая крика, заливая горло партнёра. Пампкин проглотил всё, облизывая член до чистоты, прежде чем отпустить. Хук сполз вниз, прижимаясь лбом к мокрому плечу. — Ты… реально чокнутый. — Твой чокнутый, — поправил Пампкин, целуя его в висок. За окном занимался рассвет, золотя мокрые от пота и спермы простыни. Солнце било в глаза сквозь грязное окно, высвечивая каждую каплю спермы на простынях, каждый влажный след от их тел. Хук лежал, вжавшись лицом в подмышку Пампкина, вдыхая запах пота, металла и секса — букет, от которого кружилась голова. — Не спи, — прошептал Пампкин, пальцами запутываясь в зелёных волосах. — Я хочу тебя снова. Сзади. Хук хрипло рассмеялся, но послушно перевернулся, вставая на колени, упираясь крюком в матрас для равновесия. Пампкин навис сзади, раздвигая ягодицы, сплёвывая на пальцы и грубо смазывая анус. — Готовься, малыш. Вход был резким — без предупреждения, без прелюдий. Хук вскрикнул, вцепившись в простыни, чувствуя, как член Пампкина раздвигает его изнутри, заполняя до предела. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, заставляя пальцы ног поджиматься. — Чёрт… да, — выдохнул Пампкин, вбиваясь быстрее, хватаясь за бёдра Хука, оставляя синяки. — Ты такой тугой… Хук закусил губу до крови, когда особенно глубокий толчок задел простату. Из глаз брызнули слёзы, но он не просил остановиться — лишь выгнул спину сильнее, подаваясь назад, навстречу. Пампкин кончил внутрь с рыком, вдавливая член до упора, замирая на мгновение, прежде чем выскользнуть. Сперма потекла по внутренней стороне бедра Хука, смешиваясь с уже засохшими разводами. — Не убирай, — прошептал Хук, разворачиваясь. — Дай мне посмотреть. Он опустился между ног Пампкина, беря в рот всё ещё твёрдый член, облизывая его, смакуя смесь их вкусов. Пампкин запустил пальцы в его волосы, направляя, пока не кончил снова — прямо в горло. Хук проглотил, облизал губы и улыбнулся, глядя снизу вверх. — Ты мой, — сказал он, впиваясь крюком в ладонь Пампкина, царапая до крови. — Понял? Кровь с ладони Пампкина капнула на щёку Хука, смешиваясь с каплей спермы у уголка губ. Пампкин не дёрнулся — ни от боли, ни от этих слов. Он лишь сел, потянув Хука за волосы к себе на колени, и пальцами размазал алую влагу по его скулам, будто румяна. — Ты мой маленький хищник, — прошептал он, и в голосе не было нежности. Только сырое, вязкое обладание. — Но кто из нас кого держит на крючке? — Он провёл большим пальцем по острию протеза, снимая собственную кровь, и засунул палец Хуку в рот. — Соси. Хук послушно сомкнул губы, прикрывая глаза — вкус металла и соли, рассвета и грязных простыней. Языком он обводил шершавую подушечку, пока Пампкин второй рукой сжимал его горло ровно настолько, чтобы воздух входил со свистом. На миг мир потемнел, сузился до этих пальцев во рту, до пульсации чужого тела под его задом. — Хватит. — Пампкин выдернул руку и толкнул Хука на кровать лицом вниз. — Есть хочешь? — Он встал, его член, наполовину твёрдый, покачивался у самого лица Хука, когда Хук повернул голову. Хук потянулся губами, но Пампкин отступил и пошёл к столу. Оттуда, где вчерашняя засохшая пицца валялась рядом с обоймой патронов. Он взял кусок, откусил сам, с хрустом прожевал корку и наклонился, всовывая оставшееся тесто с сыром прямо в приоткрытый рот Хука. — Жри. Хук засмеялся, подавившись, но жевал — чувствуя жир, кислоту томатов и глубоко внутри семя, которое всё ещё стекало по его ноге. Он жевал и смотрел, как Пампкин жрёт второй кусок, не отводя взгляда. Они были зверями, запертыми в одной клетке из прогнивших матрасов и ободранных стен. — А теперь, — сказал Пампкин, смахивая крошки с груди, — давай… — Он кивнул на пол. — На колени. Искупи свою дерзость. Хук медленно сполз с кровати, колени вдавились в линолеум. Он поднял голову, встречая взгляд Пампкина — тёмный, бездонный, как дуло пистолета. И улыбнулся — той улыбкой, от которой мёртвые просыпаются. — Играем, — прошептал Хук, прикусывая край его джинсов зубами, стягивая ткань с бёдер. Его крюк тихо звякнул о металлическую ножку стула. В утреннем свете мутного окна они были красивы — два пятна грязи на белом белье, два зверя, которые давно забыли, что снаружи есть солнце. Пампкин стоял неподвижно, пока зубы Хука впивались в край джинсовой ткани — медленно, с нарочитой осторожностью, будто тот разгрызал кость. Воздух между ними спёрся от запаха пота, крови и чего-то древнего, что не имело названия. Когда молния скользнула вниз с металлическим шёпотом, Пампкин не вздохнул — он замер, превратившись в каменное изваяние, только пульс бился на шее, как птица в силке. — Умница, — выдохнул он, хотя слово прозвучало как проклятие. Хук подался вперёд, но Пампкин перехватил его волосы у корней, заставляя запрокинуть голову. Из разбитой ладони всё ещё сочилась кровь, и Пампкин наклонился, позволяя нескольким каплям упасть прямо на язык Хука. Тот вздрогнул, но не отвёл взгляда — жадно слизал алую влагу с губ, облизал пересохшие трещины. — Кровь за кровь, — прошептал Пампкин и вдруг резко рванул рубашку Хука, пуговицы разлетелись с треском, ударяясь о стены, как мелкие пули. Хук оказался прижатым грудью к холодному линолеуму, щекой к грязному полу, где вчерашний пепел смешался с пылью. Пампкин навис сверху, тяжело дыша, его пальцы впились в поясницу, оставляя синяки, которые зацветут лиловыми пятнами к вечеру. Он не спрашивал — он брал, вдавливая Хука в пол, заставляя того выгибаться под весом чужого тела. — Дерзость надо вырезать, — прорычал Пампкин, входя в него резко, без предупреждения, одним толчком, от которого Хук вскрикнул в кулак, впиваясь зубами в собственные костяшки. Каждый толчок был ударом молота по наковальне — грубо, ритмично, до искр из глаз. Хук царапал линолеум ногтями, пытаясь найти опору, но пол уходил из-под него, мир сужался до пульсирующей точки внизу живота, до горячего дыхания Пампкина на затылке, до его шёпота, срывающегося на рык. — Кто ты? — спросил Пампкин, замедляясь, входя нарочито медленно, чтобы каждый сантиметр отдавался дрожью в позвоночнике. — Твой, — выдохнул Хук, не узнавая собственный голос — хриплый, сорванный, мокрый. — Громче. — Твой! — закричал Хук, когда Пампкин вонзился до упора, замирая внутри, пульсируя, разливаясь горячей влагой по внутренней стороне бёдер. Они лежали, сплетённые, на холодном полу, тяжело дыша, пока последние судороги не затихли. Пампкин уткнулся лицом в лопатку Хука, и тот чувствовал, как чужие ресницы щекочут кожу, как дыхание постепенно выравнивается. Хук повернул голову, и их губы встретились — вяло, устало, всё ещё солёные от пота и крови. Пампкин укусил его за нижнюю губу, не больно, скорее обозначая границу, и прошептал: — Завтра повторим.