Песнь серебра

Шикамару проснулся с тем неприятным чувством, которое появлялось у него почти каждое утро: сознание уже вернулось, а тело ещё надеялось договориться с миром и остаться в постели хотя бы до тех пор, пока вся необходимость куда-то идти не рассосётся сама собой. Он лениво разлепил глаза, посмотрел в потолок, моргнул, как будто это требовало отдельного усилия, и тут же снова уронил голову на подушку. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к дому. За стеной было тихо, из кухни ещё не доносилось стука посуды, а где-то во дворе, кажется, прошёл ветер, тронув ветки у забора. Утро пока не наступало на него всей тяжестью, только стояло рядом и ждало, когда он сам признает поражение. Шикамару приподнялся на локтях, посидел так, мрачно глядя на край одеяла, потом снова упал лицом в мягкую подушку и несколько секунд дышал в ткань. Если бы Академия начиналась хотя бы после обеда, жизнь стала бы терпимее. Но взрослые, придумавшие расписание, очевидно, считали, что ребёнок должен начинать страдать рано, чтобы к зрелости привыкнуть к самому принципу. Со второго раза он всё-таки сел, провёл рукой по лицу, нащупал ногами тапочки и надел их не разбирая, какая правая, какая левая. Один тапок оказался развернут носком почти к стене, но Шикамару решил не спорить с предметом. Он встал, зевнул так широко, что на секунду потемнело в глазах, и пошёл к двери, почти не отрывая стоп от пола. Доски под ногами были тёплые, ровные, и шарканье казалось не ленью, а разумным способом сэкономить силы на то, что неизбежно потребует их позже. В коридоре ему навстречу шла мать. Она уже была одета, волосы убраны, лицо ещё мягкое, не сердитое, но с тем утренним выражением, которое держалось у неё недолго: примерно до тех пор, пока отец не говорил что-нибудь не тем тоном, пока в доме не находилось забытое поручение или пока сам Шикамару не делал вид, что завязывание волос — это непосильная техника уровня джонина. «Ну да, примерно до обеда, — подумал он, глядя на неё из-под полуприкрытых век, — а потом опять будет как на иголках». Мать остановилась перед ним, несколько мгновений смотрела на его помятое лицо, криво торчащие волосы и тапочки, надетые с таким видом, будто они были выбраны в темноте после тяжёлого боя, а потом неожиданно шагнула ближе и обняла его. Шикамару даже не успел увернуться, да и не очень хотел. Она пахла свежей тканью, рисом и чем-то травяным, что всегда цеплялось к её рукавам после утренних дел. Мать растрепала ему и без того спутанные волосы, поцеловала в лоб, провела ладонью от макушки к затылку и сказала: — Иди умывайся. Завтрак сейчас будет готов. И волосы собери нормально, а не так, будто ты с ними поссорился. — Они первые начали, — пробормотал Шикамару. — Волосы не начинают. — Ты их недооцениваешь. Она посмотрела на него так, как смотрела всегда, когда хотела улыбнуться, но считала, что улыбка испортит воспитательный момент. — В ванную. — Уже иду. Он вздохнул и пошёл дальше, потому что утренний спор с матерью можно было вести долго, но победить всё равно нельзя. В ванной он плеснул водой в лицо, зажмурился от холода и долго смотрел на своё отражение, пока вода стекала по подбородку. Отражение выглядело так, будто ему тоже не нравилась Академия, новый класс, дети, шум и необходимость делать вид, что происходящее имеет большое значение. Волосы Шикамару собрал в хвост со второй попытки, потом передумал, распустил, собрал снова и решил, что если отдельные пряди всё равно торчат, значит, так и задумано. На кухне отец уже сидел за столом и пил чай. Он не выглядел сонным; Шикаку вообще редко выглядел так, будто утро застало его врасплох. Скорее он был человеком, который давно проснулся, понял, что день обещает быть утомительным, и заключил с этим фактом негласное перемирие. — Второй день? — спросил отец, когда Шикамару сел за стол. — К сожалению. — Первый пережил, второй тоже переживёшь. — Это не утешение. Это какая-то угроза. Шикаку усмехнулся в чашку, а мать, поставив перед Шикамару миску с рисом и рыбой, бросила на мужа взгляд. — Не поощряй. — Я молчу, — сказал Шикаку. — Ты молчишь с выражением. Шикамару взял палочки и начал есть медленно, без всякого желания торопиться. Рис, как и чай, был вкусным, и несколько минут всё почти напоминало правильное устройство мира: сидеть дома, есть завтрак, слушать короткие перебранки родителей и никуда не идти. Но это устройство, как и большинство хороших вещей, оказалось временным. У ворот мать ещё раз поправила ему воротник, хотя он не просил, и сказала: — Не опаздывай. — Я постараюсь сделать вид, что пришёл вовремя. — Просто приди вовремя. — Ты слишком усложняешь задачу. — Иди уже. Он поднял руку в знак смирения и пошёл по улице, на ходу чувствуя, как домашняя тишина остаётся за спиной, а впереди постепенно нарастает обычная утренняя жизнь Конохи. Люди открывали лавки, звали детей, ругали собак, которые лезли носом в чужие пакеты. Всё двигалось слишком активно. Чоджи ждал у поворота, где они встретились вчера и где, не сговариваясь, решили встречаться теперь всегда. Он ел чипсы, держа пакет обеими руками, и выглядел гораздо довольнее человека, идущего в Академию. — Ты сегодня почти не опоздал, — сказал он. — «Почти» — главное слово в любой успешной жизни. Чоджи протянул пакет. Шикамару взял один чипс, съел и кивнул с благодарностью. Они пошли рядом, не торопясь, и в этом было одно из главных преимуществ дружбы с Чоджи: ему не требовалось заполнять каждую паузу разговором. Он мог идти молча, хрустеть едой и не считать молчание проблемой, которую надо срочно исправить. — Думаешь, сегодня будет что-то важное? — спросил Чоджи после нескольких минут пути. — Надеюсь, нет. — Почему? — Если важное, значит, придётся обращать внимание. А если придётся обращать внимание, потом могут попросить что-нибудь сделать. Чоджи подумал над этим и кивнул. — Логично. — Вот поэтому я и стараюсь не быть слишком заинтересованным. — Но ты всё равно всё замечаешь. Шикамару покосился на него. — Это не значит, что мне это нравится. Академия встретила их шумом ещё до того, как они вошли в здание. Из класса доносились возмущённые детские голоса и один особенно громкий спор, в котором, судя по интонации, участвовал Наруто. Шикамару остановился перед дверью и с тоской посмотрел на ручку. — Может, подождём, пока они устанут? — предложил он. — Они не устанут, — сказал Чоджи и открыл дверь. Предательство было совершено спокойно и без злого умысла, что не делало его менее тяжёлым. В классе было именно так, как обещал шум. Кто-то бегал между партами, кто-то бросал бумажные комки через весь класс, и один из них, пролетев над головами, попал в мальчика, который просто пытался достать тетрадь из сумки. Тот обернулся, нашёл глазами предполагаемого виновника и бросил комок обратно, но промахнулся и попал в стену, после чего два других мальчишки сочли происходящее новой игрой. У окна спорили Ино и Сакура, которая краснела и возражала, не забывая время от времени коситься на Саске. Сам Саске сидел у окна и смотрел наружу. Снаружи, вероятно, было не особенно интересно, зато там не было девочек, которые держались вокруг него осторожным полукругом и делали вид, что они здесь совершенно случайно. Одна подходила спросить, есть ли у него лишняя кисть, вторая тут же вспоминала, что у неё тоже есть вопрос, третья не задавала вопросов вовсе, но стояла неподалёку с таким видом, будто её присутствие должно было само что-то означать. Шикамару, проходя мимо, мысленно пожалел его. С Саске было проблемно находиться рядом не из-за самого Саске, который по большей части молчал и никого не трогал, а из-за всего, что вокруг него образовывалось. Окажешься слишком близко — и тут же попадёшь в чужую войну за место у окна, за право сказать слово первым или за возможность обидеться, что он посмотрел не в ту сторону. На верхнем ряду, ближе к середине, Шикамару сел с явным облегчением. Отсюда было видно почти всё, а самому можно было не участвовать почти ни в чём. Он поставил сумку рядом, подпер щёку рукой и стал смотреть вниз, как смотрят на дождь из-под крыши: не вмешиваясь, но отмечая, куда течёт вода. Наруто, как выяснилось, спорил с Кибой не про Хокаге, а про вчерашнее упражнение на знакомство. — Ты не имел права говорить, что я “слишком громкий” перед всеми! — возмущался Наруто, стоя у парты и тыча пальцем в Кибу. — А ты не имел права пять раз спрашивать у Ируки-сенсея, когда будут настоящие техники, пока он объяснял правила! — Я задавал важные вопросы. — Ты спросил, можно ли победить учителя, если он ещё не успел объявить начало урока! — Это была теоретическая ситуация! — Это была глупая ситуация! — Зато ты запомнил. Киба на секунду сбился, и Шикамару отметил, что в этом у Наруто есть особое умение: он говорил такие вещи, на которые трудно было отвечать не потому, что они умные, а потому что они стояли слишком криво, чтобы за них ухватиться. — Ты просто хочешь, чтобы все на тебя смотрели, — сказал Киба, уже менее уверенно. — А ты хочешь, чтобы все думали, что ты главный, потому что у тебя зубы острые, — тут же отозвался Наруто. Несколько мальчишек засмеялись. Киба оскалился, чтобы показать, что зубы действительно острые, и от этого смех стал громче. Наруто победно задрал подбородок, хотя, кажется, сам не до конца понял, что именно выиграл. Хинату Шикамару почти не заметил. Она сидела ближе к середине, у окна, очень прямо, с руками на парте, и в общем шуме класса её неподвижность не бросалась в глаза, а скорее растворялась между чужими движениями. Белые глаза можно было бы заметить сразу, но сама она держалась так, будто заранее старалась не занимать больше места, чем ей положено. Шикамару скользнул по ней взглядом, отметил только, что она тихая, и вернулся к более громким объектам наблюдения. Когда вошёл Ирука, класс не замолчал мгновенно, но шум сначала сбился, потом стал неровным, потом постепенно осел. Учитель поставил папку на стол, посмотрел на бумажные комки у доски, на Наруто, который всё ещё стоял рядом с чужой партой, на Кибу, стоявшего напротив него, и вздохнул так, что даже верхний ряд понял: второй учебный день уже начал тратить его терпение. — Садимся, — сказал он. — Мы почти сели, — сказал Наруто. — Вот и завершите этот сложный процесс. Класс засмеялся. Наруто фыркнул, но сел, а Киба, проходя мимо, показал ему язык. Ирука сделал вид, что не заметил, хотя заметил, конечно; Шикамару уже успел понять, что Ирука видит больше, чем показывает, просто не считает нужным превращать каждую мелочь в наказание. Первый урок прошёл в объяснениях о тетрадях, учебниках, правилах поведения, домашнем задании и порядке работы в классе. Шикамару слушал достаточно внимательно, чтобы потом не пришлось переспрашивать, потому что переспрашивать было ещё более утомительно, чем слушать с первого раза. Наруто несколько раз поднимал руку, но вопросы у него были не одинаковые: сначала он спросил, когда начнутся практические занятия, потом — зачем столько писать, если шиноби всё равно больше бегают, потом — можно ли в домашнем задании рисовать схемы вместо слов, если схема понятнее. Последний вопрос даже заинтересовал Шикамару, но Ирука ответил, что схема допускается только вместе с объяснением, и интерес быстро умер. На перемене Шикамару с Чоджи ушли на улицу, потому что класс снова наполнился таким движением, от которого хотелось либо спать, либо спрятаться. У стены Академии была скамья в тени, и Шикамару занял её с чувством человека, нашедшего временное убежище от бессмысленной суеты. Чоджи сел рядом и достал еду, что делало место ещё лучше. Через минуту к ним подошёл Киба и плюхнулся на край скамьи без всякого приглашения. — Этот Наруто невозможный, — сказал он вместо приветствия. — Он спорит так, будто если говорить достаточно уверенно, то правда сама сдастся. — Иногда работает, — заметил Шикамару. — Вот поэтому и бесит. Он может сказать полную ерунду, а ты потом ещё стоишь и думаешь, почему не ответил сразу. Чоджи кивнул, продолжая есть. — Он быстрый на язык. — Он просто шумный, — сказал Киба. — И всё время лезет. К Саске лезет, к Ируке-сенсею лезет, ко всем лезет. Как будто ему мало воздуха, если он не в центре. Шикамару посмотрел на двор, где Наруто пытался отнять у какого-то мальчишки свой пенал, утверждая, что тот «взял его в плен», а мальчишка доказывал, что пенал сам упал ему под ноги. Наруто выглядел злым, но не обиженным; вернее, обиженным он, может быть, и был, только сразу превращал это во что-нибудь громкое, чтобы никто не успел увидеть. — Мне не это странно, — сказал Шикамару. Киба повернулся к нему. — А что? Шикамару не любил объяснять мысли, которые ещё не успел как следует разложить внутри головы, но раз уж сказал начало, приходилось продолжать. — Странно, что взрослые относятся к нему так, будто он сделал что-то хуже, чем просто шумит. Киба нахмурился. — Моя мама говорит, с ним лучше не связываться. — Моя тоже, — сказал Чоджи тише. — Не ругалась, просто сказала не ходить к нему домой и не брать у него ничего. — Вот, — сказал Шикамару. — А почему? Киба пожал плечами. — Может, он правда что-то сделал. — Ему девять. — И что? Я в пять лет укусил двоюродного брата так, что он неделю всем показывал след. — И тебя теперь вся деревня ненавидит? Киба открыл рот, но не нашёл, что ответить. Чоджи перестал жевать, посмотрел на Наруто, потом снова в пакет, будто там могла лежать подсказка. — Может, взрослые знают что-то, чего мы не знаем, — сказал он. — Наверное, — согласился Шикамару. — Только это всё равно странно. Если ребёнок виноват, говорят, в чём. Если не говорят, значит, дело не в ребёнке или не только в нём. Киба фыркнул, но уже без прежней уверенности. — Ты иногда слишком много думаешь. — Я знаю. Это неприятно. Разговор закончился сам собой, потому что у Чоджи закончилась еда. Он заглянул в пакет, потряс его, перевернул, потом посмотрел внутрь с таким выражением, будто надеялся, что там откроется второе дно. — Всё, — сказал он трагически. — Ты ел всю перемену, — заметил Шикамару. — Поэтому стало понятно, что надо ещё. Киба оживился. — У лавки рядом есть сушёное мясо. И чипсы с перцем. Мы успеем. — Нет, — сказал Шикамару, уже понимая, что именно так и начинаются плохие решения. — Быстро сбегаем. — Люди говорят “быстро сбегаем” перед тем, как их ловят. — Мы же не маленькие. — Это не аргумент. Это будущая надпись на нашей ошибке. Чоджи молча посмотрел на него с таким видом, что Шикамару понял: если они не пойдут, он всё равно будет сидеть здесь и страдать, а смотреть на страдающего Чоджи оказалось неожиданно хлопотно. — Ладно, — вздохнул он. — Но если опоздаем, идея была ваша. — Конечно, — слишком быстро сказал Киба. Они действительно сбегали в лавку, но «быстро» закончилось сразу после того, как Чоджи начал выбирать между двумя вкусами, а Киба, сначала торопивший всех, сам завис у сушёного мяса. Шикамару стоял рядом, смотрел на облако над крышей и думал, что, если уж опаздывать, хорошо бы хотя бы не участвовать в выборе. Когда они вернулись, урок уже начался. Дверь класса была закрыта, за ней слышался голос Ируки, и Шикамару на секунду остановился. — Можно сделать вид, что нас не было в школе весь день, — сказал он. Киба постучал. — Ты слишком прямолинеен, — пробормотал Шикамару. — Войдите, — раздалось изнутри. Они вошли втроём. Ирука стоял у доски с мелом в руке, на столе лежали стопки тетрадей и учебников, а лицо у него было таким, какое бывает у человека, уже пережившего одно происшествие и не желающего принимать второе. — Инузука. Акимичи. Нара, — сказал он. Шикамару отметил, что его фамилия прозвучала последней, и это было неприятно: взрослые всегда почему-то думали, что если ребёнок умный, то он обязан заранее предотвращать глупости других детей. — Простите, Ирука-сенсей, — сказал Чоджи искренне. — Садитесь. И постарайтесь, чтобы следующая перемена не оказалась для вас географическим исследованием окрестностей Академии. Киба опустил глаза. Шикамару промолчал, потому что ответ про пользу географии был бы лишним. Поднимаясь на своё место, он заметил Наруто. На щеке у того был свежий синяк, небольшой, но заметный. Наруто сидел с упрямым видом, словно синяк был не поражением, а доказательством участия в чём-то важном. Потом взгляд Шикамару зацепился за Саске: у него была порвана горловина футболки, и ткань у ключицы торчала неровно. Девочки смотрели на Наруто с такой неприязнью, будто он не просто подрался, а нарушил какой-то священный порядок поклонения Учихе. Шикамару тихо фыркнул. — Что? — шепнул Чоджи, усаживаясь рядом. — Мы пропустили перепалку между Наруто и Саске. Киба мгновенно оживился. — Откуда знаешь? — Синяк. Ворот. Девочки ненавидят Наруто сильнее обычного. Саске делает вид, что ничего не было. Всё просто. Киба посмотрел вниз и поморщился. — Обидно. Мы ушли за едой и пропустили самое интересное. — Значит, еда стоила дорого. — Она того стоила, — сказал Чоджи после короткого размышления. Ирука повернулся к ним. — Нара, Инузука, Акимичи, если обсуждение последствий вашего опоздания завершено, мы продолжим. — Да, сенсей, — сказал Шикамару. Им раздали рабочие тетради по вводной истории Конохи, небольшой учебник и отдельное пособие по клановедению. Последнее сразу вызвало в классе живой интерес, потому что на первой странице была карта деревни, разделённая на клановые кварталы и подписанная аккуратными значками. Шикамару пролистал несколько страниц: краткая история кланов, традиции, роль в основании и развитии Конохи, расположение, общие сведения о специализациях. Всё было написано так гладко, что даже ребёнок мог догадаться: самое неудобное осталось за пределами текста. — Клановедение, — сказал Ирука, — нужно не для того, чтобы вы спорили, чей клан старше, сильнее или важнее. И не для того, чтобы вы раскрывали семейные секреты. Вы должны понимать, из кого состоит деревня, почему кварталы расположены именно так, какие традиции можно уважать, даже если они не ваши, и как говорить о чужой семье без глупости и грубости. — А если семья сама грубая? — спросил Киба. — Тогда особенно полезно начать с себя. Класс засмеялся, а Киба сделал вид, что не понял, хотя понял. Наруто поднял руку следом. — А если у кого-то нет клана, ему что, про себя ничего нельзя рассказывать? Ирука задержал на нём взгляд чуть дольше обычного. — Можно. Но сегодняшнее задание будет не об этом. — А когда будет? Вопрос прозвучал не громко, и от этого почему-то стал заметнее. Несколько человек повернулись к Наруто. Тот сам, кажется, понял, что сказал не то, и тут же нахмурился, будто готов был спорить с любым, кто решит посмеяться. Ирука ответил спокойно: — Когда будем проходить личные истории шиноби и их путь в деревне. До этого дойдём позже. Наруто замолчал, но сел ровнее. Шикамару это отметил и больше не смотрел. В конце третьего урока Ирука написал на доске домашнее задание: прочитать указанные параграфы и законспектировать, затем подготовить небольшое выступление о клане Конохи. На выполнение давалась неделя. Класс сразу оживился, потому что слово «группы» прозвучало почти сразу после этого, а группы, как Шикамару знал, были одной из самых хлопотных форм существования людей. — Так как в классе есть представители многих кланов, — сказал Ирука, взяв список, — часть из вас станет ответственными. Ответственный не делает всё за остальных, а распределяет работу и следит, чтобы группа не пришла на выступление с пустыми руками. Шикамару заранее понял, что хорошего из этого ничего не выйдет. Ино назначили ответственной за Яманака, и она выпрямилась так, будто ей доверили не группу, а дипломатическую миссию. Сакуру отправили к ней же, что Сакура приняла с обидой, потому что уже успела несколько раз посмотреть на Саске в надежде на другое распределение. Чоджи назначили ответственным за Акимичи; он удивился, потом быстро смирился и, кажется, всерьёз задумался, можно ли считать еду наглядным материалом. Киба получил Инузука и сразу начал шептать соседям, что без собак выступление будет неполным. Потом дошла очередь до Нара. — Ответственный — Нара Шикамару. Шикамару медленно поднял взгляд. — Да, сенсей. Он сказал это без особого выражения, но внутри уже устал от будущего. Ирука начал читать имена его группы, и Шикамару слушал ровно настолько, чтобы запомнить, кого потом придётся разыскивать. Потом Ирука остановился. Пауза была короткая, но сверху её было хорошо видно. Учитель смотрел в список, однако думал явно не о списке. Его взгляд на мгновение ушёл к Наруто. Наруто сидел с нарочито равнодушным лицом, но плечи у него были напряжены. В классе тоже что-то изменилось: дети не заговорили прямо, не стали смеяться, но некоторые отвели глаза, будто боялись, что если посмотрят слишком открыто, их назначат в одну группу с ним. Шикамару почувствовал раздражение раньше, чем успел подумать, стоит ли вмешиваться. — Можно к нам, — сказал он. Чоджи повернул голову. Киба, сидевший ниже, оглянулся. Наруто посмотрел так, будто не сразу понял, что речь о нём. Шикамару сам не понял, зачем сказал это именно вслух. Молчать было проще. С Наруто будет шумно, неорганизованно и, вероятно, утомительно. Он будет спорить о каждой мелочи, пытаться придумать что-нибудь впечатляющее и требовать, чтобы выступление начиналось с «слушайте сюда».  Но почему-то смотреть, как Ирука ищет место для мальчишки, с которым никто не хочет оказаться рядом, было ещё неприятнее. Ирука посмотрел на него внимательно. — Хорошо. Узумаки Наруто — в группу Нара. Наруто тут же вскинулся. — Тогда я буду отвечать за вступление. — Нет, — сказал Шикамару. — Почему? — Потому что вступление должно успокоить слушателей, а не напугать. Часть класса рассмеялась. Наруто нахмурился, но не обиделся по-настоящему; скорее начал обдумывать, можно ли сделать вступление пугающим и всё равно полезным. Ирука тем временем явно с облегчением вернулся к списку. Следующая заминка возникла у Саске. На этот раз даже Шикамару, которому не хотелось влезать в чужие сложности, понял причину. Нельзя было спокойно назначить тему Учиха, когда в классе сидел единственный выживший Учиха, а история его клана была слишком свежей, слишком кровавой и слишком взрослой для школьного выступления. Нельзя было и делать вид, что Учиха никогда не существовали. Любое решение выглядело неправильным, просто по-разному. Саске сидел неподвижно, опустив взгляд в учебник. Наверное, он тоже почувствовал паузу. Люди вообще быстро привыкают узнавать те места, где окружающие спотыкаются об их боль. Ирука перевёл взгляд на Хинату, и Шикамару тоже посмотрел в её сторону. Хината, как и прежде, сидела тихо, не пытаясь привлечь к себе внимания. Со стороны она казалась удобным выбором: клановая, с наследственными глазами, спокойная, не из тех девочек, которые устроят вокруг Саске лишний шум. К тому же вчера Саске действительно говорил с ней дольше, чем с большинством, хотя, судя по их лицам, разговор был не особенно нежным. — Группа по клану Хьюга, — сказал Ирука. — Ответственная — Хьюга Хината. Хината подняла голову. — Да, сенсей. — С тобой — Учиха Саске. Девичий шёпот поднялся почти сразу. Ино резко посмотрела на Сакуру, Сакура на Ино, потом обе — на Саске, потом на Хинату, которая явно не сделала ничего, кроме того что была назначена в группу. Ирука стукнул мелом по доске, не сильно, но достаточно, чтобы шум осел. — Хьюга и Учиха относятся к древним кланам с наследственными додзюцу, — сказал он ровно. — Вам будет проще корректно обсудить, как говорить об открытых сведениях кланов, не затрагивая закрытое. Тема вашей группы: Бьякуган, открытая история клана Хьюга, традиции, порядки, роль клана в Конохе и расположение квартала. Он добавил к ним ещё нескольких учеников, в основном мальчиков. Шикамару отметил это без особого удивления: меньше девочек рядом с Саске — меньше риска, что выступление о Бьякугане превратится в состязание за место возле парты Учихи. Хината за всё это время не сказала ничего, но после слов Ируки стала чуть напряжённее. Не так, чтобы кто-то обязательно заметил, просто плечи у неё выпрямились, а пальцы на краю учебника замерли. Шикамару не придал этому особого значения. Стеснительным людям, наверное, и правда трудно становиться ответственными за группу, особенно когда нужно рассказывать перед всем классом о собственном клане. Ему самому было бы неприятно, а уж Хината, кажется, из тех, кто предпочёл бы раствориться в стене, лишь бы не стоять перед доской. Наруто, конечно, не выдержал. — А почему Саске к Хинате? — спросил он, вытягивая шею. — Потому что я так распределил, — ответил Ирука. — А если ему не понравится? Саске поднял глаза. — Мне не нужна твоя забота. — Я не забочусь, я проверяю справедливость. — Не напрягайся. — Я и не напрягаюсь! — Заметно, — сказал Саске. Несколько мальчишек прыснули. Наруто возмутился, но Ирука оборвал их раньше, чем спор успел разогнаться. — Наруто, Саске, если вам хочется продолжить обмен мнениями, я могу назначить вам совместное дополнительное задание. Оба замолчали почти одновременно. Класс оценил угрозу и тоже притих. До конца урока Ирука объяснял, как пользоваться пособиями, что можно брать из учебника, что нельзя выдумывать «для красоты»,  и почему выступление должно быть коротким. Последнее особенно обрадовало Шикамару, потому что короткое выступление хотя бы теоретически можно было пережить без больших потерь. Когда урок закончился, класс сразу распался на группы, ссоры, обиды и обсуждения. Ино уже командовала своими, Сакура слушала вполуха, потому что продолжала поглядывать на Саске. Киба уверял кого-то, что без демонстрации собачьего нюха их доклад будет неполным. Чоджи спокойно объяснял своей группе, что традиции Акимичи без еды понять нельзя, но Ирука сказал «без закрытого», а не «без вкусного». Наруто подошёл к Шикамару с таким видом, будто они теперь заключили серьёзный союз. — Слушай, если мы рассказываем про Нара, надо начать с чего-нибудь сильного. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я предложу. — Поэтому и нет. — Мы можем начать с вопроса: «Что вы знаете о тенях?» — Закрытая информация. — Тогда: «Что вы знаете об оленях?» — Скучно. — Тогда с того, что наш ответственный ленивый, но умный. — Во-первых, не наш. Во-вторых, если скажешь это у доски, я отдам тебе весь конспект. Наруто задумался, явно не поняв, угроза это или повышение. — Ладно, завтра решим, — сказал Шикамару, пока тот не придумал ещё что-нибудь. — Точно завтра? — Точно. — А ты не забудешь? — Постараюсь. — Это значит «забудешь». — Значит, ты уже учишься понимать людей. Наруто прищурился, но потом отвлёкся на Кибу, который сказал, что олени точно хуже собак, потому что собака хотя бы может укусить врага, а олень просто красиво стоит. Чоджи заметил, что голодный олень, возможно, тоже способен на многое. Спор ушёл в коридор. В коридоре Наруто уже спорил с Кибой о том, можно ли обучить оленя команде «фас». Шикамару собрал вещи не спеша. Класс почти опустел, шум переместился наружу, и только тогда он заметил, что Хината всё ещё сидит за партой, глядя в раскрытое пособие по клановедению. Сбоку от неё стоял Саске с сумкой в руке. Он, кажется, уже собирался уходить, но почему-то задержался и теперь смотрел не на учебник, а на её склонённый профиль. Шикамару мельком подумал, что ответственным за группы в этом классе вообще не повезло, но Хинате, пожалуй, особенно. Ей достался не только доклад перед всеми, но ещё и Саске, а вместе с ним — девичьи взгляды, чужие обиды и необходимость говорить о Хьюга так, будто это просто тема из пособия. Он не стал задерживаться. Это было не его дело, а чужие дела имели неприятное свойство становиться твоими, если стоять рядом слишком долго. Шикамару посмотрел на них и вздохнул. Второй день ещё даже толком не закончился, а уже было ясно, что этот класс будет очень проблемным. Класс опустел и теперь казался Саске до странного умиротворённым местом — не тем, где пару минут назад сидело около тридцати человек, среди которых были те, кто особенно хорошо умел раздражать внутренние стенки его спокойствия. Тишина была плотной, ровной, и он позволил себе прикрыть глаза на секунду — просто потому что мог. Шум коридора снаружи был глухим и далёким, как чужой разговор за стеной. Потом он открыл глаза и вспомнил, что находится не один. Хьюга всё ещё сидела за партой. Слово «группа» и «команда» сидело в нём неудобно, как мелкий камень в сандалии - всё время чувствуется. Он не собирался готовиться к выступлению вместе. Не из высокомерия, просто он работал быстрее один, а чужой темп был ещё одной переменной, которую нужно было учитывать, а учитывать лишние переменные было неинтересно. Лучше сказать об этом сразу, чтобы потом не было недопонимания. Он спустился на несколько ступеней, подошёл к её парте и остановился. Хьюга смотрела куда-то намного дальше пособия по клановедению. Саске подождал. Ничего. — Хьюго. Он сказал это негромко, но достаточно явно, чтобы его услышали. Она все ещё не подняла голову. Саске медленно повёл бровью. Нелюдимая, — подумал он. Или глухая. Скорее первое. Или третье, которое он пока не формулировал. Он уже открыл рот, чтобы произнести что-нибудь более явное — когда скамейка рядом с ней слегка отодвинулась с тихим скрипом. Хьюга выпрямилась резко. Белые глаза вспыхнули и тут же погасли — Бьякуган включился на секунду, не дольше вдох. Потом она смотрела уже обычными глазами. Сначала на дверь. Потом — на него. Она схватила учебник, сложила его поверх тетради, прижала стопку к груди и встала со скоростью человека, который опоздал на что-то важное несколько минут назад. Мимо него прошла быстро, почти не замедляясь, и только у порога на секунду повернула голову. Кивнула. В этом кивке одновременно были приветствие, извинение и прощание — всё, что она, судя по всему, сочла необходимым сообщить. Потом исчезла за дверью. Саске остался стоять у пустой парты. В классе было тихо. Солнце всё так же лежало полосами на досках пола. Снаружи кто-то засмеялся — далеко, в коридоре, уже почти за пределами слышимости. Он посмотрел на дверь. Потом на парту, где только что сидела Хьюга. На ней ничего не осталось — она забрала всё, даже закладку, которую он заметил краем глаза минуту назад. Он взял свою сумку, перекинул через плечо и пошёл к выходу неторопливо, потому что торопиться было некуда — урок закончился и спорить с Наруто об оленях и собаках он не собирался ни при каких обстоятельствах. У двери он остановился на секунду. Подумал, что надо было всё-таки сказать ей про выступление. Что он будет работать отдельно. Что пересекаться для координации можно раз, максимум два. Что он не намерен объяснять семейные техники кому бы то ни было, и это не обсуждается. Всё это было важно. Хьюга кивнула и ушла раньше, чем он успел открыть рот. Нелюдимая, — решил он окончательно, уже без вопроса, и вышел.