Too Close for Comfort

***

together for the last time, both decided to stay, for the sake of conversation?

…

Последняя ночь наступила быстрее, чем Джисон успел к ней приготовиться. Он прекрасно знал, что это случится, он… даже стыдливо отсчитывал дни, сначала делал это с нетерпением, потом же с удивлением, а теперь… а теперь он делал это с какой то странной грустью, которую не мог объяснить. Ремонт в его ставшей уже чужой комнате закончили на день раньше запланированного срока. Это была хорошая новость, да просто отличная новость, новость, о которой он мечтал ещё несколько дней назад, когда мёрз под кондиционером и ненавидел Минхо за его спокойствие. Теперь же… все было почему-то по другому и эта новость пришла как неожиданный удар. Можно было разъезжаться уже сегодня вечером. Можно было вернуться в свою нормальную комнату с привычным запахом, с привычной кроватью и с привычным одиночеством. Но, несмотря на такую заманчивую возможность оба почему то решили переночевать в этой маленькой комнате последний раз. – Глупо это все как-то, – сказал Джисон, когда они ложились спать. – Глупо? Почему это? – спокойно спросил Минхо. Джисон сидел на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрел на Минхо, который уже забрался под одеяло и поправлял подушку. – Мы могли бы уже спать в нормальных кроватях, разве нет? Но, почему-то решили остаться, – добавил Джисон, и в его голосе уже давно не было той уверенности, с которой он обычно говорил. Было что то другое, что то, чему он осознанно не давал названия. – Могли, – согласился Минхо как-то просто, и это согласие прозвучало так легко, будто они обсуждали, пойти или не пойти на прогулку. Минхо зашевелился, медленно и спокойно лёг на спину, точно также неспеша сложил руки на груди и уставился в потолок, который за десять дней стал для него таким же привычным, как собственное лицо в зеркале. – Но ты остался. Для чего? – сказал Джисон, и это было не вопросом, хоть и звучало так, а утверждением. Он смотрел на Минхо и ждал. Ждал какого то объяснения, какого то признания, какого то знака, который помог бы ему понять, что происходит в этой голове, в этом сердце, которое он так и не научился читать. – Ты тоже остался, – ответил Минхо, и этот ответ был одновременно и уклончивым, и прямым. Ты тоже, говорил он. Мы оба. Значит, это не только моё решение. – Для чего? – Я-я… – Не знаешь? Я вот тоже не знаю, Джисон, – Минхо был честен. Джисон не знал, что на это ответить. Слова тупо застряли где то в горле, потому что всё, что он хотел сказать, было слишком большим для этой маленькой комнаты и слишком громким для этой тихой ночи. Поэтому он просто лёг, последовав примеру Ли. Опустился на подушку, вытянул ноги, положил руки вдоль тела и тоже уставился в потолок, на котором в слабом свете уличных фонарей можно было разглядеть трещины и неровности штукатурки. Он смотрел на этот потолок и думал о том, что видит его в последний раз. Завтра он вернётся в свою комнату, и потолок там будет другим, по другому и быть не может. Не только потолок, стены тоже будут другими… воздух будет другим и не будет рядом человека, который дышит так тихо, что это почти раздражает. Свет выключили, но кто именно, Джисон не заметил. Может быть, Минхо, а может быть, они оба одновременно потянулись к выключателю. Темнота резко накрыла комнату, как одеяло, тяжёлое, знакомое, почти родное. Даже эта темнота за десять дней перестала быть чужой. Ведь она помнила их споры и их молчание, их ночной разговор после кошмара и их тихое примирение, которое не было объявлено, но которое оба чувствовали. Темнота была свидетельницей всего, что между ними произошло, и ничего, что между ними не случилось. Джисон повернулся на бок как-то резковато. Это движение было естественным, почти автоматическим, ведь мысли давили, он не мог успокоиться и просто застрял в собственной голове. Он не думал и не планировал его, просто повернулся, потому что ему захотелось смотреть в сторону Минхо. И… неожиданно бнаружил, что Минхо сделал то же самое. Он сделал это в ту же секунду, в тот же момент, будто они… двигались в унисон, подчиняясь одному невидимому ритму. Теперь они лежали лицом друг к другу. Было неловко несмотря на то, что Джисон по сути и не видел лица Минхо в темноте, но он ведь знал, что оно где то там, в нескольких десятках сантиметров. Он чувствовал его присутствие, его дыхание, его тепло, которое доходило через щель, через прохладный воздух комнаты. Щель между кроватями всё ещё была, никуда она не делась, та самая щель в пять сантиметров, которая когда то была пропастью, потом стала просто щелью, а теперь казалась смешной. Она казалась нелепой. Была как своеобразная граница, которую нарисовали на песке, зная, что придёт волна и всё смоет несмотря ни на что. Джисон вдруг подумал, что если бы он протянул руку, он мог бы дотронуться до Минхо… щеки заалели. Всего лишь протянуть руку, и никакой щели бы не существовало. Но он не протягивал, лежал и смотрел в темноту, представляя себе лицо Минхо, его глаза, его… губы, которые за десять дней он научился узнавать даже в полной темноте и неважно каким образом. – Минхо, – позвал Джисон, и его голос прозвучал тихо, почти невесомо, как вздох. – Мм , – отозвался Минхо, и этот короткий звук был таким же тёплым, как одеяло, которое укрывало их обоих. – Спасибо… – еле слышно пробормотал юноша. – Ты меня благодаришь? – удивился старший. – Да. – За что? – Что не убил меня, – сказал Джисон, и в его голосе прозвучала улыбка. Он вспомнил первые дни, когда каждый их разговор мог закончиться поножовщиной, и ему стало смешно от того, как далеко они ушли от того состояния. – Ещё не поздно вообще-то, – ответил Минхо, и в его голосе тоже была улыбка. Не та, которую можно увидеть, а та, которую можно услышать. Лёгкое изменение интонации, расслабление в конце фразы, что то тёплое и почти ласковое, хотя само слово было угрожающим. – Дурак! – Джисон усмехнулся. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Его плечи чуть дрогнули, и он смущенно прикусил нижнюю губу, чтобы не рассмеяться громче. Минхо, кажется, услышал эту усмешку, потому что его дыхание изменилось. Оно стало мягче, глубже, спокойнее. Как будто Минхо тоже улыбался в темноте, и его улыбка была такой же тихой, как Джисонова. Они лежали так долго, минуту, пять, даже, возможно, целых десять, и Джисон потерял счёт времени, глядя в темноту и представляя себе лицо Минхо, а внутри него росло что то большое и… на удивление тёплое, что не помещалось в груди и всеми возможными способами просилось наружу. Ему хотелось сказать что то важное, что то, что объяснило бы все эти десять дней, но он словно не знал таких слов, и, может быть, их даже не существовало. Джисон медленно закрыл свои прелестные глаза. Он твердо решил, что пора уже спать, что завтра будет новый день и эта ночь ничем не отличается от предыдущих. Но потом он почувствовал, как кровать Минхо чуть чуть скрипнула. Тихий, почти неуловимый звук, который в полной тишине показался оглушительным. Минхо подвинулся ближе. Всего на пару сантиметров. Он не пересёк границу, не нарушил ту невидимую линию, которую они оба уважали, но сократил расстояние. Он сделал щель меньше и теперь их разделяли не пять сантиметров, а, возможно, три… или даже два сантиметра. Джисон не знал точно, потому что не открывал глаз. Джисон не открыл глаза. Он боялся, что если откроет, то увидит что то, к чему вовсе не готов. Или же вопреки ожиданиям, наоборот, не увидит ничего, и это будет ещё страшнее. Он лишь улыбнулся снова и даже шире, чем в первый раз. Его красивые, тонкие губы разомкнулись в темноте, уголки губ медленно поползли вверх, и на лице застыло выражение, которое он не мог контролировать. Это была улыбка изнутри. Улыбка, которая рождалась не от мысли, а от переизбытка чувств. И когда он наконец заснул в последний раз в этой маленькой душной комнате, где пахло кофе, лекарствами и чем то ещё, чему не было названия, он понял, что между ними действительно ничего не произошло. Не было никаких признаний. Он не дали друг другу никаких обещаний. Не было никаких «давай встречаться» или «я чувствую что то». Никаких поцелуев не было тем более, хотя в какой то момент, когда Минхо подвинулся ближе, Джисон почти представил себе это. Он стыдливо признался, что представил, как он протягивает руку и касается лица Минхо. Как после этого проводит пальцами по его щеке, по скуле, по губам. Как наклоняется вперёд, преодолевая последние сантиметры, и целует его. В своих мечтаниях он целовал Минхо не страстно, не требовательно, а просто… нежно. Он делал это предельно осторожно, как будто пробуя на вкус то, чего так долго ждал. В его мыслях этот поцелуй был мягким и тёплым, как утренний свет, который проникает сквозь шторы. Джисон хотел этого. Очень хотел… Он понял это совершенно отчётливо, когда лежал с закрытыми глазами и слушал дыхание Минхо. Он хотел поцеловать его. Да. Он хотел узнать, каковы его губы на вкус, хотел почувствовать, как Минхо ответит на этот поцелуй, отстранится или придвинется ближе, застынет или расслабится. Не ответит… конечно не ответит… А если… нет нет нет, быть такого не может. Но все же…. Джисон так ничего и не сделал. Ведь не представлял, как такое может произойти в реальности. В его голове, в полной тишине, в кромешной темноте, этот поцелуй был возможен. Он был вполне естественным и неизбежным, как рассвет после ночи. Однако, несмотря на это в реальном мире, где существовали границы, и щели, невысказанные слова, этот поцелуй казался невозможным, нелогичным и попросту глупым. Как могло случиться, чтобы Минхо, этот невозмутимый робот с программой раздражения, захотел его поцеловать? Как могло быть, чтобы это чувство еще и каким-то магическим образом оказалось взаимным? Джисон не знал ответов на все эти вопросы. Он даже боялся их задавать, боялся даже думать о них слишком долго, потому что надежда была слишком хрупкой, чтобы с ней обращаться так небрежно. Поэтому он просто лежал, улыбался и ничего не делал, а когда сон наконец пришёл, он унёс с собой и странные мысли о поцелуях, и страхи, и даже надежды, оставив только тихое, спокойное тепло в груди. Теперь, когда они вернутся в свои комнаты, и стена снова будет между ними, Джисон будет знать, что что то изменилось. Он не сможет объяснить это словами, не сможет доказать фактами, не сможет показать на пальцах, но он будет знать, ведь молчание, которое раньше было просто молчанием, теперь стало другим. Раньше молчание было пустотой, которую нужно было заполнить, а теперь оно стало чем то самоценным… чем то, что можно делить на двоих, как одеяло, как чай, как тёплый плед, который пахнет чужим, но таким родным запахом. Это молчание стало громче… громче любых слов, которые они могли бы сказать друг другу, потому что в этом молчании слышалось всё: и ночные кошмары, и утренний кофе, и чай с мёдом, и плед, перелетевший через щель. Оно стало теплее чем кондиционер, который когда то был причиной их первой ссоры и теперь Джисону было всё равно, холодно или жарко, ведь тепло было внутри. Оно шло откуда то из глубины, из места, которое раньше пустовало, а теперь заполнилось кем то, кто даже не знает об этом. И… оно стало намного, намного сложнее. Сложнее, чем Джисон мог себе представить в первые дни, когда ненавидел Минхо за его спокойствие. Сложнее, потому что теперь он не мог просто уйти и забыть, сделать вид, что этих десяти дней не было. Они вплавились в него, стали частью его, изменили что то внутри навсегда и это изменение уже было необратимым. Джисон знал это, когда засыпал в последний раз в этой комнате, чувствуя дыхание Минхо в нескольких сантиметрах от своего лица. Он не знал, что будет дальше… увидятся ли они снова. Не знал, станут ли они делать вид, что ничего не было, или попробуют сохранить это странное, хрупкое, необъяснимое что то, что возникло между ними. Он не знал ничего, но даже несмотря на это он улыбался в темноте, улыбался самому себе, улыбался этому новому чувству, которое только начинало распускаться в его груди, как нежный, самый красивый цветок, который ещё не знает, каким он будет, но уже тянется к свету. И этого было достаточно. Пока что достаточно.

***