О звездах и призраках

Несколько дней вся Опера искала Кристину. Шептались, что она умерла; кто-то думал, что одаренную певицу похитили, чтобы вымогать у директоров выкуп — Карлотта так и отказывалась возвращаться, тем более после пропажи Кристины, а других солисток в опере не было, пришлось даже отменить второй показ Ганнибала. Некоторые, особенно хористки, вообще обвиняли саму Карлотту в устранении конкурентки, а Жозеф Буке пугал впечатлительных юных девиц Призраком оперы, и, что самое забавное, был ближе всего к истине. Еще ходила теория — ее особенно придерживались Мари и Луиза, — что у Кристины появился тайный любовник, и после премьеры она сбежала с ним в Италию. Почему именно в Италию? Ну как же, ведь только итальянцы могут организовать тайное похищение возлюбленный, они же такие страстные! Адара не присоединялась к их обсуждениям. Дни слились для нее в один, удручающе длинный и тоскливый, наполненный серостью. Она засыпала под утро, измученная ожиданием, когда от усталости уже не могла держать глаза открытыми и зевала чаще чем вздыхала. Через пару часов просыпалась и шла работать, но и там не могла отвлечься: иногда, сидя за машинкой, слышала в отдалении мужской голос, и ей казалось, что это Эрик — но это неизменно оказывался кто-то другой. Она безвозвратно испортила один из костюмов, потратив дорогой материал, и мадам Арне впервые пригрозила ей вычетом из зарплаты. Но Адаре было все равно: она машинально извинилась, пообещала больше не допускать ошибок и почти сразу же отрезала от пачки слишком большой лоскут тюля. А на третий день Кристина вернулась. Она появилась на улице Скриба из ниоткуда, испуганная, бледная и уставшая, но в общем — невредимая. На вопросы, где она была, Кристина только отмалчивалась или отговаривалась семейными делами. Но она вернулась — и Опера разом выдохнула. Вскоре ее загадочное исчезновение забылось, и Кристину закружили в репетициях. Но Эрик так и не пришел. Адара прождала его всю ночь, думая, что теперь-то, когда Кристина вернулась, он снова появится, заговорит с ней, расскажет о чем-нибудь — о чем угодно! — и она снова сможет успокоиться в его присутствии. Но с каждым часом едва воскресшая надежда теряла силу: Адара звала его, замирая в томительном ожидании, но рассвет забрезжил, окрашивая комнату в бледно-серые цвета, — а Эрик так и не объявился. Она не хотела признавать, что ей больно — но больно было. И потянулась неделя. Казалось, сама природа оплакивала потерю Адары: небо над Парижем затянули тучи, тяжелые, как мокрые комья пыли, и мелкий противный дождь отбивал неровный ритм по мостовым и крышам. Самое то, чтобы впасть в отчаяние. Каждую ночь, когда могла уснуть, Адара просыпалась со слезами. Дождь скрадывал тусклый свет уличных фонарей, и она лежала в темноте, безмолвно глядя в потолок, где тени извивались по углам, образуя страшные фигуры акромантулов, оборотней, нунду и химер. И она будто теряла грань между сном и реальностью: кошмары были наполнены холодной темнотой, в которой она оставалась брошенной и никому не нужной. А в реальности, слыша дробь капель по стеклу, Адара думала, что это отец стучится к ней в комнату. Тогда она вскакивала с постели и бросалась проверять, заперлась ли перед сном, но то была хлипкая защита — он мог снести маггловские замки одним взмахом палочки. Наверное, от недосыпа с ней творилось что-то странное: иногда руки и ноги начинали дрожать без видимой причины, а легкие сжимались до ноющей боли, не давая воздуху заполнить их, и Адара могла остановиться посреди коридора или во время шитья, потому что из-за страха задохнуться ее мозг отказывался работать. Но несколько секунд спустя напряжение отпускало, и она, боясь, что больше не сможет, вдыхала так много, что кружилась голова. Но хуже всего были слезы — Адара редко плакала, но всю неделю, растянутую до бесконечности, боролась с собой, лишь бы не разреветься на глазах у коллег. Это сводило с ума. И Адара ненавидела себя за такую отвратительную слабость: семь лет прошло, как она сбежала, и ни разу Адара не чувствовала беспомощность и тоску по кому-то, но стоило появиться человеку, которому не все равно — и она побежала за ним подобно слепому котенку. Котенка приласкали, дали налакаться молока, даже обогрели, а потом просто выкинули, как надоевшую игрушку, и вот он, маленький и взъерошенный, сидел под дверью, жалобно мяукая. И невдомек ему было, за что и почему его бросили. Иногда, когда тоска наваливалась особенно тяжело, Адара сидела на подоконнике, рассматривая пустующую ночную улицу, и говорила вслух. Спрашивала, почему Эрик ушел. Это она что-то сделала, в чем-то провинилась? Или все дело было только в Кристине? Зачем тогда ночные разговоры, звездное небо, которое она когда-то так мечтала увидеть? Почему он был рядом? Но то было лишь жалкое подобие разговора — ей никто не отвечал. Эрик вошел в ее жизнь легко — и точно так же исчез. Два раза она ходила к Пятой ложе, но так и не решилась открыть дверь. Пальцы дрожали на ручке, и Адара боялась опустить ее вниз, шагнуть — и увериться в том, что Эрика там нет. Вот и стояла, прижимаясь лбом к двери и пряча слезы даже от самой себя. За неделей потянулась вторая, столь же серая и наполненная дождем. С возвращением Кристины у швей опять прибавилось работы, и Адара уже привычно бегала за кулисами, спасая артистов от позора оголенной спины или дырки на самых интимных местах, а после — собирала костюмы и проверяла их цельность. Ничего нового, одна рутина, но, наверное, только она и помогала держаться на плаву. Под стук машинки и шорох тканей, под шипение утюгов и шум воды в постирочных почти не хотелось думать. Адара словно погружалась в транс и взирала на окружающий мир с высоты птичьего полета. И пускай ночами ей все еще чудился красный луч Круциатуса и смех отца, пускай она все еще ждала Эрика, бродя по Опере, как одержимая — днем Адара могла притвориться, что все в порядке.

***

Но одной ночью все изменилось. Адара проснулась от ощущения мокрой подушки, прилипшей к щеке. Проведя пальцами по лицу, она с удивлением поняла, что плакала — а потом вспомнила. Ей снилось, что Эрика никогда не существовало, что она его просто выдумала, окончательно скатившись в безумие от тоски. Громкий всхлип вырвался из горла, и Адара, вздрогнув от испуга, бросилась к шкафу. Блокнот лежал на дне саквояжа — в порыве злости Адара хотела вырвать набросок, но не решилась и только убрала подальше. Скованными пальцами она долистала до последнего рисунка: смазанный силуэт, и две надписи — ее и Эрика. Только… Надписей было больше. Под убористой и острой нитью слов, которые Эрик оставил в первый раз, хаотичные, резкие линии закрывали другие надписи. Адара насчитала семь попыток написать что-то и почти смогла разобрать одну: «Почему я не могу перестать думать о…» — а дальше все зачеркнуто с такой силой, что перо прорвало пергамент. И только в самом низу нетвердой рукой Эрик оставил одно слово: «Прости». Эта надпись была свежей. У Адары затряслись руки, она выронила блокнот на пол и мелко задышала, борясь с очередным приступом слез. Он был здесь. Эрик, чтоб его, был здесь! Но почему не заговорил? Зачем это тайное послание? Прости… За что именно: за исчезновение или за то, что не смог найти в себе смелость и поговорить? Мерлин бы его побрал! Чувствуя, что ее начинает колотить, Адара медленно поднялась и натянула первое попавшееся платье прямо на ночную рубашку. Ей нужны ответы. И помогай Мерлин, если Эрик их не даст! Адара бросилась в заброшенную гримерную, несясь по коридору, словно за ней гналась стая оборотней. Зрение сузилось и устремилось лишь на одну точку, и только болезненный стук сердца напоминал, что она все-таки человек, а не пустая оболочка. Адара добежала с такой скоростью, что сбилось дыхание и ей пришлось остановиться прямо перед дверью, приложив руку к солнечному сплетению, чтобы отдышаться и переждать болезненное жжение. Дверь была не заперта. Адара заглянула внутрь: комната была темной и пустой, ее хозяйка уже давно спала. Медленно, ступая мягко, как крадущаяся кошка, Адара вошла и поставила свечку на большое трюмо. Гримерная сильно изменилось: отсюда вынесли почти всю мебель, оставив только пузатый шкаф из красного дерева, трюмо, диванчик на ножках-лапах, обитый синим бархатом, и шелковую ширму с вышитым драконом. «Какое сходство», — подумала Адара мимоходом и повернулась к овальному зеркалу в старинной раме. Отражение с жалостью взирало в ответ. Адара поморщилась, разглядывая спутанные тусклые волосы и огромные синяки под глазами. Поставь рядом Кристину, контраст был бы очевиден, как между днем и ночью. Кристина, даже бледная и напуганная, была красивее в сто раз: ее кожа сияла изнутри, глаза по-девичьи блестели, точно скованное льдом озеро в морозный день, но самое главное — в ней была легкость, которой никогда не было в Адаре. Кристина была журчащим горным ручейком, а она — пыльным сундуком, в котором прятался боггарт. Совсем неудивительно, почему Эрик предпочел Кристину — Адара слышала, что мужчины любят глазами. А Кристина и на слух была великолепна. Но зачем-то он залез в ее блокнот, и ведь не один раз! Адара с силой потерла лицо, пытаясь разобраться в собственных чувствах, раздирающих ее на куски: злость кипела на поверхности, выплескиваясь за края, как убежавшее зелье; но на дне котла осела боль и щемящая, горькая, как полынь нежность. Казалось, Эрику было так же тяжело, как и ей. — Знаешь, — сказала Адара в пустоту. — Ты мог бы сказать мне лично, а не через блокнот. Ты ничего не обещал, но я… почему-то я решила, что тебе не все равно. Никто не ответил. Ну конечно же, было глупо даже предполагать, что он в гримерной, — с таким же успехом она могла бы разговаривать со стенами в комнате. Разочарование подняло уродливую голову и разлилось по венам болезненным огнем. Адара отвернулась от зеркала, подошла к трюмо. Дерево было гладким, глянцем переливалось в свете свечи, и она осторожно провела пальцем по начищенной столешнице. А потом с силой ударила кулаком. Свеча упала так медленно, будто преодолевала сопротивление ставшего густым воздуха, и дрожащее пламя погасло еще до того, как подсвечник с металлическим звоном коснулся пола. Адара пару секунд смотрела вниз, не осознавая, что произошло, но странное ощущение, что на нее смотрят, защекотало шею. Она подняла голову. — Эрик? Секунда. Две. И знакомый до мельчайшей интонации голос: — Я здесь. Мир словно рухнул, перевернулся с грохотом и взрывами и встал на место. И Адара почувствовала, действительно почувствовала. Ее способность точно определять, откуда говорил Эрик, снова работала вовсю, и она, в два шага преодолев расстояние, сжала края овальной рамы, не обратив даже доли внимания на впившийся в кожу барельеф. Эрик был там, за зеркалом. — Почему? Она не задала точный вопрос, все слова просто разбежались. Но Эрик понял ее и так. — Я не мог… Я видел тебя у ложи, видел, как ты спишь, но я не… Мне нужно было разобраться, — прошептал он, будто признавался в страшном грехе. Адара истерично хихикнула и прижалась лбом к холодному зеркалу — Я ждала тебя. — Прости… Я знаю, что… — и он добавил надломленно. — Почему Эрик причиняет только боль? Невольный укол жалости впился в ее сердце. Адара сжала пальцы на раме еще сильнее, намеренно причиняя себе боль, чтобы сочувствие не потушило Адское пламя злости. Ей нужно было злиться. — Я понимаю, что ты выбрал Кристину, — сказала она сквозь зубы. — Перед тобой и выбора не стояло, да? Но ты мог бы хотя бы сказать… Я так… — Дело не в Кристине! — воскликнул Эрик порывисто. — Все совсем не так, как ты думаешь! — его тон упал до болезненного шепота. — Почему ты… что ты со мной сделала? Он будто говорил сам с собой, и потому Адара молчала. Да и что ей было отвечать? Он изменил ее не меньше… — Эрик просто напугал бы тебя, — сказал он наконец, громче и тверже. И снова Адара почувствовала его взгляд, обжигающий кожу. Но, не видя его глаз, она не понимала, злость или отчаяние обжигали ее. — Неправда. Я говорила, что не испугаюсь! — Ты просто не ведаешь, что говоришь. Если бы ты видела… — Но я не видела! — Адара вскочила на ноги и со всей силы стукнула кулаком по стене. Удар пришелся на запястье, и рука тут же взорвалась болью. Она зашипела. — О, дракклы тебя дери! Ты прятался от меня, чуть не убил человека, но я не испугалась! Почему ты решил все за меня? Она сама не заметила, как начала кричать. Злость на саму себя, обида на Эрика, усталость от вечного страха, впивающегося в нее пиявкой. В нее словно положили сухостой и поднесли горящую спичку. Стоило ли удивляться, что пожар занялся мгновенно? Прижав ноющую руку к животу, Адара зашагала перед зеркалом, как запертая в клетке нунду — резко, порывисто, стремительно. — Ты даже не дал мне шанса! — сказала она. — Просто исчез, будто тебя и не было. Эрик за стеной судорожно вздохнул. — Прости. Эрик… Я ошибся. Его голос звучал хрипло и надломленно, болезненно даже, и Адара могла кончиками пальцев потрогать сожаление, повисшее в воздухе. Она остановилась и обняла себя за плечи. Все ее существо, измученное двумя неделями полного отсутствия, тянулось к нему, как хилый цветок тянется к живительному свету солнца. Но злость, пусть и притихшая, все еще клубилась внутри, мешая разумно мыслить. Рваный выдох вырвался из груди, подобно стремящейся в небо птице. Что ей теперь делать? Адара опустилась прямо на пол и уткнулась лбом в колени. Тело гудело от усталости и нервного напряжения. Адара каждой клеточкой кожи ощущала взгляд Эрика, преследующий ее неотрывно сквозь преграду стены, и болезненное чувство, которому она не могла дать название, затопило с головой. Это было похоже и на облегчение оттого, что он пришел, и на обиду за то, что пришлось так долго ждать, и на жалость, и на нежность одновременно. Дракклы бы его побрали! Ну почему все так сложно! Эрик за стеной снова вздохнул, судорожно, как будто сдерживал плач, и тихо, на грани неразборчивого шепота сказал: — Прости меня… Адара зажмурилась с такой силой, что точки заплясали перед глазами. Ей хотелось, безумно хотелось простить. Может, она уже простила, еще когда открыла блокнот. Но теперь совершенно новый, еще неизведанный страх проклюнулся в душе. Что, если он снова уйдет? — Больше не уйду. Обещаю. Если сама не попросишь, — сказал Эрик мягким и дрожащим голосом. Она что, сказала это вслух? Адара в смятении закусила губу, но после его слов дышать стало легче, будто в душной комнате открыли окно. Она подняла голову и уставилась в зеркало, пытаясь определить, где могло быть лицо Эрика. — Чем ты занимался все это время? — спросила слегка дрожащим от недавних слез голосом. — Пытался писать музыку, — ответил Эрик так устало, будто признался в поражении, — но у меня не получилось. — Почему? Это… из-за Кристины? Она старалась звучать так легко, как могла, но все равно на имени ее невольной соперницы голос дрогнул, выдавая эмоцию. Эрик не отвечал долго, наверное, искал правильные слова. Но он был рядом, и теперь, когда злость ушла, на нее нахлынуло спокойствие. Адара будто сидела на берегу озера, ветер едва качал склоненные к безмятежной поверхности воды ветви плакучей ивы, и только шелест травы нарушал сакральную древнюю тишину. — Сначала я думал, что да, — сказал Эрик наконец. — Но дело не в ней, а… Это… хуже. Эрик говорил отчаянно, сбиваясь на лихорадочный шепот, и у нее мурашки побежали по коже от чистых, болезненно-ярких эмоций в его голосе. Адара не понимала, что значит «хуже», а может, боялась самой себе признаться. Но одно она знала точно — признавшись в том, что музыка не пришла, Эрик оказал ей огромное доверие. От неожиданного волнения у нее перехватило дыхание. — Знаешь, — начала она, желая ответить ему таким доверием, — когда ты пропал, я стала покупать больше свечей, — она шумно сглотнула, борясь с эмоциями. — Я уже семь лет проверяю замки на дверях и окнах, но все равно, ложась в кровать, подскакиваю, чтобы проверить еще раз. А самое забавное, что это бесполезно. Она горько хмыкнула и уперлась лбом в колени. — Наверное, этот страх никогда не уйдет. Но когда ты был рядом, пусть даже и прятался за стенами, я могла просто… забыть? Ты был со мной в этой тьме, а значит, мои кошмары были всего лишь кошмарами. Эрик молчал. Минуты тянулись одна за другой, медленно, следуя за ритмом ее сердцебиения, и на миг Адаре показалось, что он ушел. Она зажмурилась и помотала головой, пытаясь отогнать непрошенные страхи — ведь он вернулся, вернулся! И сказал, что больше не оставит ее. Но вдруг — скрип. Он раздался так близко, прямо перед ней, и Адара распахнула глаза, чтобы на месте зеркала увидеть темный проход. Оттуда тянуло холодом и сыростью, но вместе с тем запахом угля и чего-то неизвестного, но напоминающего запах в оркестровой яме или на складе. А в самом проходе стоял человек. Адара не могла разглядеть его лицо, только силуэт, высокий, худой и немного сутулый, и два желтых, сияющих глаза. Это был он. Эрик. Он стоял так напряжено, будто в любой момент готов был сорваться с места и сбежать от нее, а взгляд, одновременно растерянный и полный надежды, скакал по ней, не зная, где остановиться — на руках, на плече или на подоле ее юбки. — У меня есть место, где ты можешь… Где тебя никто не найдет, — сказал он, и теперь его голос, не запертый за стенами, звучал совершенно по-человечески. И очень близко. Хрупкая, почти хрустальная тишина повисла между ними, и Адара боялась, что если скажет хоть слово — Эрик исчезнет. Она только стояла и смотрела, пытаясь поймать его взгляд, но Эрик будто нарочно прятал глаза. — Это не ловушка, — добавил он. — Это мой дом. Я живу под Оперой. Там тебя никто не найдет. Я хочу., — он запнулся и добавил, переходя на срывающийся шепот. — Я хочу, чтобы ты пришла. И он замер, точно притаившийся зверь. Но если раньше ей казалось, что он хищник, то теперь роли поменялись — и он ждал ее решения с тихим смирением. Адара поднялась. Сделала шаг. Еще один. Не сводя с него взгляда, протянула руку и, давая ему время отшатнуться, коснулась плеча. Плечо было твердым и теплым. Живым. Эрик был живым. Она миг прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом: Эрик, настоящий, из плоти и крови, стоит перед ней и она может свободно коснуться его, посмотреть на него, увидеть выражение глаз, переменчивых и странно-красивых. — Там темно? — спросила она шепотом. — Да, — ответил Эрик. — Но я знаю дорогу. И протянул ей ладонь, затянутую в черную перчатку. У него были длинные пальцы, и даже под слоем ткани Адара отчетливо видела выпирающие костяшки и тонкие фаланги. Она заметила легкую дрожь и на миг сжала кулак — ее пальцы дрожали так же сильно. Задержав дыхание, Адара протянула руку и медленно вложила свою ладонь в его.