"Брачный период"

Мысли отключились, остался только бег. Только цель. Только дом Кирилла — двухэтажный особняк из светлого кирпича, с колоннами у входа, с кованой калиткой, с фонарями, которые сегодня почему-то не горят. Сергей вылетает на улицу. Всё. Прибыл. Сердце колотится так, что, кажется, рёбра сейчас треснут. Он сгибается пополам, упираясь руками в колени. Дышит — ртом, носом, всем, чем можно. В лёгких пожар. Но он не останавливается. Выпрямляется. Идёт к калитке. Кулак уже сжат для удара.

***

Внутри дома, в спальне на втором этаже, Кирилл стоит у окна. Шторы задёрнуты почти до конца — оставлена только узкая щель, полоска темноты. Шторы тяжёлые, бархатные, тёмно-бордовые. Мать заказывала из Италии. Как и кровать с латунной спинкой, как и прикроватные тумбочки из массива дуба, как и картину на стене, которую Кирилл ненавидит, но она стоит как новая машина. Он смотрит туда. Уже не знает, сколько прошло. Час. Два. Время стёклось в одну тягучую каплю. Внизу ничего. Фонари не горят. Двор пустой, чёрный, вымощенный дорогой плиткой. "Не придёт, — думает Кирилл. Мысль вязкая, тяжёлая, она не летит, а ползёт. — Испугался. Решил, что Даня не стоит такого. Оставил друга в подвале. Трус". Слово повисает в голове. Трус. Кирилл почти чувствует его вкус — металлический, противный. Он отходит от окна. Ноги затекли — покалывает в ступнях. Садится на кровать. Дорогой матрас обиженно скрипит — но скрип качественный, итальянский. Телефон на тумбочке лежит экраном вверх. Чёрный. Ноль уведомлений. Кирилл смотрит в потолок. В груди пусто — так бывает, когда ждёшь слишком долго и уже перестал верить. В паху ноет, глухо, как зуб под старой пломбой. А тело горит: то жарко, то озноб пробирает, и мурашки ползут по рукам, хотя в комнате тепло, потому что полы с подогревом и кондиционер работает на двадцать три градуса. — Не придёт, — говорит он вслух. Голос сиплый, чужой. Будто не он, а кто-то другой внутри. — Зря я надеялся. Тишина. Только часы на стене тикают — старые, с маятником, антикварные, восемнадцатый век. Кирилл их ненавидит, но выкинуть жалко — они стоят как однокомнатная квартира. От них будто время становится ещё медленнее. И вдруг — стук. Громкий. Настойчивый. Кулаком по дереву. Сердце ухает куда-то в горло, и Кирилл вскакивает так резко, что в голове темнеет на секунду. Подбегает к окну, отодвигает штору — тяжёлая бархатная ткань с шорохом скользит по карнизу. Внизу, у калитки, стоит Сергей. В серой кофте с синим капюшоном. Стучит. Бьёт по кованой калитке — зло, требовательно, так, что железо ходит ходуном. Кирилл смотрит на него. На смуглое лицо — злое, напряжённое. На каштановые волосы, выбившиеся из-под капюшона, прилипшие ко лбу — он бежал, он запыхался, он пришёл. Пришёл. На то, как он замахивается снова, потому что никто не открывает, и с каждым ударом злость растёт. "Пришёл, — выдыхает Кирилл. — Пришёл, дурак". И сам не замечает, как улыбается. Уголки губ дрожат. Внутри всё подпрыгивает — какая-то детская, дурацкая радость. Хочется заплясать на месте, хлопнуть в ладоши, заорать в форточку: "Я здесь, сейчас спущусь!" Но он заставляет себя дышать. Вдох. Выдох. Медленно. "Спокойно. Не спеши. Он никуда не денется". Кирилл отходит от окна. Поправляет штору — плотнее, чтобы щели не осталось. Потом идёт к зеркалу, которое висит на противоположной стене — в раме из красного дерева, тоже антикварное. Смотрит на своё отражение. Свет от ночника падает косо, выхватывая скулы, провалы под глазами. Волосы дурацкие — торчат в разные стороны после того, как он взъерошил их руками. — Волосы, — говорит себе вслух. Зачёсывает прядь назад. Она снова падает на лоб. — А ладно, и так сойдёт. Кирилл кривит губы в усмешке. Так даже лучше. Невозмутимый лёгкий беспорядок. Не прилизанный, не старательный. Красачик. Он выходит из спальни. Кирилл идёт по коридору. Ноги ступают бесшумно — толстый персидский ковёр ручной работы глушит шаги. Проходит мимо картин в дурацких позолоченных рамках, которые мать вешала лет десять назад, мимо антикварных часов с маятником, которые давно не ходят, но заводятся раз в месяц для вида. Он их даже не замечает уже — столько раз проходил. "Сначала — дверь, — прокручивает он в голове. — Он злой. Будет требовать Данила. Не показывай, что рад. Будь спокоен. Надменен. Он должен думать, что ты контролируешь ситуацию". Кирилл улыбается своим мыслям — той самой улыбкой, которую никто не должен видеть. Кривой, внутренней. "Потом — прихожая. Скажу разуваться. Он взбесится. Это смешно. Он всегда взбешивается из-за мелочей". Он спускается по лестнице. Ступеньки из дуба не скрипят — он знает, куда наступать, где половица держит, а где выдаёт. Перила резные, литые. На стенах — бра с хрустальными подвесками. Всё дорого. Всё не его. Всё родителей. "Потом — спальня. Разденется сам. Не надо его торопить. Пусть постоит. Помучается." Кирилл поправляет худи. Тёмно-зелёное, с белой эмблемой на груди. Не самое дорогое, что у него есть, но хорошо сидит. Он чувствует ткань на плечах — приятно, надёжно, как броня. "А потом — кровать. Я лягу первый. Покажу, что я открыт. Что я готов. Что я не боюсь. А он… — Кирилл прикусывает губу, чувствуя, как внутри поднимается горячая волна. — Он будет стоять. И смотреть. И ненавидеть. И делать". Он останавливается перед дверью в прихожую — дверь дубовая, резная, с латунной ручкой. Слышит стук — Сергей всё ещё барабанит по кованой калитке. Злой. Нетерпеливый. С каждым ударом — глухой, тяжёлый звук, от которого что-то вибрирует в груди. Иду, — шепчет Кирилл почти неслышно, одними губами. — Иду, мой герой~". Кирилл щёлкает выключателем. В прихожей загорается жёлтый, тусклый свет. Хрустальная люстра под потолком мигает раз-другой, будто сомневается, — и загорается ровно. Люстра венецианская, мать привозила из Италии. Кирилл поворачивает ручку. Открывает дверь. Сергей стоит на крыльце — крыльцо из тёсаного камня, колонны, ступени полированные. Кулак занесён для следующего удара — он уже не стучит, он застыл в этом движении. Глаза злые, узкие, на переносице залегла складка. Капюшон съехал набок, одна прядь прилипла к потному лбу. Дышит тяжело — видно, как ходит грудная клетка под серой кофтой. — А вот и ты, — говорит Кирилл. И чувствует, как губы сами расползаются в улыбку. Нельзя, но он не может сдержаться. — Ты почему так долго? — голос Сергея хриплый, с рыком — будто он не человек, а зверь, которого дразнили слишком долго. — Я звоню, звоню… — Не слышал, — Кирилл пожимает плечами. Стоит спокойно, даже лениво, прислонившись плечом к косяку. — Занимался делами. — Делами? — Домашними. Неважно. Кирилл отходит в сторону, освобождая проход. Жест — приглашающий, но небрежный. Не "заходи, пожалуйста", а просто — освободилось место. — Заходи. Сергей переступает порог. Кеды стучат по деревянному полу — грубо, тяжело. Под ногами — мраморная плитка в прихожей, холодная. На стенах — зеркало в позолоченной раме, вешалка из красного дерева. Вся его фигура — напряжение, сжатая пружина. — Обувь сними, — говорит Кирилл, закрывая дверь. — Не хочу грязи на итальянском паркете. Сергей смотрит на него. Секунда. Другая. Кажется, сейчас взорвётся — челюсть сжата, желваки ходят, кулаки сжимаются и разжимаются. Но он наклоняется. Развязывает шнурки. Кирилл смотрит на его спину. Широкие плечи под серой кофтой — они напряжены, даже когда он просто снимает кеды. Позвонки выпирают под тканью, когда он нагибается. Кирилл замечает, как кофта натягивается на лопатках. "Красивый, — думает он. Мысль приходит сама собой, горячая и острая — я хочу его". Сергей выпрямляется. Смотрит исподлобья — снизу вверх, Кирилл выше на полголовы, и это преимущество приятно греет где-то под рёбрами. — Веди. — Куда? — Туда, где Даня. — Сначала в спальню. — Я хочу увидеть Данила. — Увидишь. Потом. Кирилл разворачивается и идёт вперёд. Не оборачивается. Специально. Чувствует спиной взгляд — тяжёлый, ненавидящий. Он буквально кожей ощущает этот взгляд — давит между лопаток, заставляет мурашки бежать по позвоночнику. "Шаг. Ещё шаг. Он идёт за мной. О Господи, уже не терпится". Они поднимаются по лестнице. Кирилл слышит дыхание Сергея за спиной — частое, с хрипотцой, и каждый выдох отдаётся в затылке. — Долго ещё? — бросает Сергей в спину. — Потерпи. Кирилл не оборачивается, но улыбается в темноту лестничного пролёта. Кончики губ дрожат — он их закусывает. Нельзя показывать, как ему весело. Кирилл открывает дверь в спальню. Входит первым. Включает ночник — тусклый оранжевый свет падает на кровать с латунной спинкой, на разбросанные вещи на стуле, на пустые стены без картин — здесь Кирилл сам попросил убрать всё лишнее. Только кровать, тумбочка из дуба, зеркало в полный рост в резной раме, бархатные шторы. — Здесь, — говорит Кирилл. — Заходи. Сергей переступает порог. Останавливается. Оглядывается быстро — профессионально, как будто ищет выходы, засады, оружие. Потом смотрит на Кирилла. — Где Даня? — Увидишь. — Я не играю в твои игры. — А я и не играю. — Кирилл поворачивается к нему лицом. Стоит спокойно, руки в карманах худи. — Раздевайся. Сергей замирает. Глаза сужаются до щёлок. — Чё? — Кофту сними. Штаны. Носки. Всё. Сергей делает шаг вперёд. Кулаки сжаты, плечи расправлены — он как будто вырос на полголовы. Сейчас он опасен. Кирилл это чувствует — запах адреналина, готовность рвать. — Ты че, охренел? — Нет. — Кирилл не отступает. Даже наоборот — делает полшага навстречу, сокращая расстояние. — Ты пришёл за Даней. Я сказал — раздевайся. Или поворачивайся и вали. Выбирай. Повисает тишина. Только часы на стене тикают — старые, антикварные, с маятником, которые Кирилл ненавидит. Каждое "тик-так" растягивается в вечность. Сергей смотрит в глаза. Кирилл не отводит взгляд. У самого внутри всё трясётся — где-то в животе холодный комок, в коленях слабость — но он держит лицо. Смотрит ровно, спокойно, даже скучающе. Сергей медленно стягивает кофту через голову. Движение резкое, злое — ткань трещит. Кирилл видит живот — напряжённый, смуглый, с тёмной дорожкой волос, спускающейся ниже пупка. Видит грудную клетку — широкую, с редкими чёрными волосками. Видит, как Сергей дышит — глубоко, тяжело, как перед прыжком в ледяную воду. — Штаны, — тихо говорит Кирилл. Сергей смотрит на него. Взгляд — ножом. Потом медленно — каждое движение будто через боль — стягивает красные спортивные штаны с белой завязкой. Штаны падают на пол, и белая верёвочка торчит в сторону, смешная, нелепая. Сергей остаётся в серых боксерах, обтягивающих бёдра. Красное пятно штанов на полу — яркое, дурацкое — контрастирует с напряжённой фигурой и дорогим паркетом. — Всё, — говорит Сергей. Голос сел, охрип. — Дальше не буду. Кирилл молчит. Проходит мимо него — специально близко, почти касаясь плечом. Кирилл проходит медленно, давая Сергею время отшатнуться. Сергей не двигается. Только сжимает челюсть так, что желваки выпирают. Кирилл садится на край кровати. Смотрит на Сергея сверху вниз. — Стой тогда, — говорит тихо. — Смотри. Красные штаны валяются между ними на полу. Белая завязка торчит в сторону, как высунутый язык. Кирилл смотрит на эту верёвочку и еле сдерживает усмешку. Почему-то именно эта деталь — белая нитка на красном — кажется ему самой правильной во всей этой сцене. Сергей стоит. Руки в кулаках. Дышит носом — тяжело, как загнанная лошадь. Мускулы на плечах перекатываются под кожей. — Ну, — говорит Кирилл, откидываясь на подушку. Руки за голову. Поза расслабленная, почти скучающая. — Что дальше? Молчание. — Ты пришёл. Разделся, а теперь стоишь словно на позирование для картины пришел — Кирилл поворачивает голову, наконец встречается с ним взглядом. Сергей смотрит в пол, в стену, куда угодно, только не на Кирилла. — А дальше то что? Сергей молчит. Губы сжаты в тонкую нитку. На щеке тик — дёргается мышца. Кирилл замечает, и ему нравится. Ему нравится, что он может вызвать эту дрожь. "Сейчас лопнет, — думает он." — Где Даня? — голос Сергея глухой, будто из-под одеяла. — Рядом. — В каком смысле — рядом? — В прямом. Кирилл садится на кровати. Свешивает ноги. Пол прохладный, паркетный — ступням приятно. — В подвале он, — говорит спокойно. — Жив. Цел. Даже не связан. — Пауза. Кирилл смотрит на свои пальцы, на ногти — коротко стриженные, чистые. — Мог бы. Но не стал. Сергей делает шаг вперёд. Один. Теперь он почти вплотную — Кирилл чувствует тепло его тела, запах пота и улицы, горький и острый. — Отпусти его. — Отпущу. — Когда?! — Когда ты сделаешь то, зачем пришёл. Сергей смотрит в глаза. Кирилл не отводит. Чувствует запах — под уличной горечью что-то своё, тёплое, живое, то, от чего у Кирилла в голове путаются мысли. — Ты! Бля... Сука, ты больной,— тихо говорит Сергей. — Знаю. — Это не комплимент. — А я как бы не жду комплиментов. Кирилл поднимает руку. Медленно. Даёт Сергею время отшатнуться. Тот не двигается. Только смотрит — на пальцы, которые приближаются к его животу. Кирилл касается. Кончиками пальцев. Кожа Сергея горячая, влажная после улицы, и под пальцами напрягаются мышцы. — Закрой глаза~ — шепчет Кирилл. — Не закрою. — Тогда смотри. Кирилл проводит ладонью вверх — по животу, по груди, по ключице, по шее. Останавливается на затылке. Пальцы тонут в волосах — каштановых, тяжёлых, влажных. — Какой же ты… — начинает Сергей и замолкает. Потому что Кирилл тянет его вниз. За волосы. Не больно, но властно. Как поводок. Сергей упирается руками в кровать по обе стороны от Кирилла. Простыня мнётся под его ладонями — дорогая, итальянская, из того же комплекта, что и шторы. Теперь их лица в паре сантиметров друг от друга. Сергей дышит — горячо, часто, обжигая щёки Кирилла. — Не смотри так на меня, — выдыхает. — Не стесняйся моих глазок. Кирилл смотрит в его глаза. В них — злость, чистая, как спирт. И ещё что-то. То, что Сергей не даёт назвать даже сам себе. — Можешь меня ударить — говорит блондин. – Или сделай то, что я прошу. Выбирай. Сергей не двигается. Секунда. Вторая, третья. Кирилл слышит, как он дышит — носом, с присвистом, как будто воздуха не хватает. Видит, как расширены его зрачки — почти на весь глаз. Чувствует, как дрожат его руки на простыне. А потом Сергей резко убирает руки. Перехватывает себя за край кровати. Смотрит в сторону — на стену, на шторы, на что угодно, только не на лицо под собой. — Делай что хочешь, — глухо говорит. — Просто… давай уже. Кирилл улыбается. Медленно убирает руку с его затылка. Кладёт ладони на кровать — распятый, открытый, готовый. — Тогда приступай, мой герой.~ Кирилл ложится на спину. Раскидывает руки. Поза крестом. Смотрит в потолок. Сердце колотится где-то в горле, но он держит лицо спокойным, даже скучающим. "Сейчас. Сейчас он будет надо мной. Наконец-то". — Давай, — говорит лениво. — Иди сюда, девственник. Сейчас я из тебя мужчину сделаю.~ Сергей сжимает челюсть так, что зубы скрипят. "Девственник, блядь. Сам ты девственник. Заколебал" Он смотрит на Кирилла. На бледное тело на тёмной простыне. На то, что между его ног. И замирает. Два члена. Верхний — тонкий, розовый, с острой головкой. Нижний — толще, темнее, лежит на мошонке, наливается. Сергей знал, что у рептилоидов гемипенис. Читал где-то. Но знать и видеть — разные вещи. Видеть, когда они шевелятся по отдельности, как два живых существа, — совсем другое. Внутри всё переворачивается. Отвращение подкатывает к горлу, смешиваясь с невольным, запретным любопытством. — Два… — выдыхает Сергей. Голос сел до шёпота. — Господи… — Внимательный, — Кирилл кивает. Его голос — ленивый, довольный. Нижний член дёргается, как будто здоровается. — Хех, ты скоро привыкнешь. Сергей смотрит. Не может отвести взгляд. Внутри — тошнота и жар одновременно. "Блядь, — проносится в голове. — У него их два. Два. ДВА?! Как я вообще на это согласился? Так, ладно Сергей. Держи себя в руках. Точно, презервативы же нужны." — У тебя есть… ну… Пре...— начинает Сергей. Голос сел. — Презерватив? — Кирилл приподнимает бровь. — Это мне надо бояться от такого, как ты, подхватить человеческую дрянь. 'Человеческую? Да ты сам дрянь. Ты, блядь, даже не человек. Рептилоид хуев. И от тебя вообще воняет террариумом". — Я здоров. — Докажи. Сергей плюёт на пальцы. Растирает по члену. Рука дрожит. Кирилл смотрит на его руку — широкую, с твёрдыми пальцами, с коротко стрижеными ногтями. Кирилл чувствует, как текут мысли — вязкие, горячие, одна за другой. Как низ живота немеет от желания. Сергей приставляет член ко входу. — Ну? — шепчет Кирилл. "Входи. Войди в меня. Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты заполнил меня собой. Своим запахом. Своим телом. Своей ненавистью...". Сергей входит. Резко. Глубоко. Одним толчком. Кирилл выгибается — спиной в матрас, затылком в подушку. Боль — острая, горячая, раскалённая — режет где-то глубоко внутри. На секунду темнеет в глазах. Но следом — волна, которая смывает всё. Заполненность. Полнота. Сергей внутри — твёрдый, горячий, пульсирующий. "Блядь, — мысль Кирилла рваная, почти без слов. — Тесно. Как же тесно. Но как хорошо. Как до хрена хорошо. Он внутри меня. Он. Да-а-а-а, это просто экстаз". Сергей замирает. Не двигается. Стоит внутри — и дышит. Грудь ходит ходуном. Глаза закрыты. Губы сжаты. "Тесно, блядь. Как же тесно. Господи, как в масло пальцем… Горячо. Как же горячо внутри. И влажно. Я не думал, что там так… И этот запах, блядь. Запах. Как в зоомагазине. Чешуя, что ли, так воняет? И пот какой-то сладкий… Гадость". — Шевелись, — выдыхает Кирилл. Голос прерывается. Сергей открывает глаза. В них — растерянность. На секунду. Потом злость возвращается, становится ещё ярче и ещё острее. Он двигается. Сначала медленно. Толчок — и пауза. Толчок — и пауза. Кирилл чувствует каждое движение отдельно: как член выходит почти полностью, оставляя только головку, и как снова входит — глубоко, до упора. "Да-а-а, — мысль тянется, как патока. — Вот так. Делай это. Трахай меня. Трахай так, словно это в последний раз". Сергей ускоряется. Теперь это не секс — наказание. Толчки становятся короче и злее. Кровать бьётся о стену — глухой стук каждую секунду. Кирилл стонет. Не сдерживается. Пусть слышит. Пусть знает, как ему хорошо. "Какой же запах исходит от него... Приятный. Хочется слизать с него этот запах, хотя я уже его чувствую на вкус" — Сильнее, — командует Кирилл. Сергей рычит — глухо, из груди. Ускоряется ещё. Бёдра шлёпаются о задницу Кирилла — влажный звук, от которого Сергея тошнит. Но к несчастью, Сергей не может остановиться. Кирилл закрывает глаза. В темноте под веками — вспышки. Каждый толчок отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. "Он ненавидит меня... А я люблю, как он ненавидит. Люблю, как он сжимает челюсть. Как скрипит зубами. Как сдерживается, чтобы не застонать самому. Но я слышу. Я слышу твой голос, Серёжа. Ты почти стонешь. Ещё немного — и сломаешься. И я это увижу и услышу". Кирилл открывает глаза. Смотрит на Сергея — красное лицо, капли пота на лбу, на верхней губе, на шее. Волосы слиплись, висят тяжёлыми прядями. — Тебе идёт быть злым, — говорит Кирилл. Голос прерывается от толчков, но он говорит. Должен говорить. Должен слышать свой голос сверху, над этим чавканьем и скрипом. — Закройся, — рычит Сергей. — Когда ты злой — ты не думаешь о том, как тебе противно. Ты просто делаешь. И у тебя всё получается. — НЕ ОТКРЫВАЙ СВОЙ РОТ ВООБЩЕ! Сергей вбивается в него. Ещё быстрее. Ещё жёстче. Чувствует, как напряжение нарастает в паху — тугое, горячее. Значит, скоро. "Скоро. Ещё немного. Кончай уже, твою мать. Кончай и вали. Только бы не застонать. Только бы не показать, что… что мне… А, блядь. Всё равно. Кончить быстрее — и свалить. Кончить — и забыть, как страшный сон". Кирилл улыбается. Улыбка кривая, пьяная. Потому что внутри — тепло, и приятно.... И хорошо... А брюнетик уже не может сдерживать стон, и от этого у Кирилла еще сильнее шишка загорается. Он высовывает язык. Медленно. Два тонких розовых отростка появляются изо рта, скользят по губам — раздельно, как два щупальца. Кончики вибрируют, пробуют воздух. Сергей видит. Впервые. Его передёргивает от отвращения. — Что за… — выдыхает он. — А ты не знал? — Кирилл шепчет. Язык прячется обратно. — У рептилоидов есть особенности. — Убери это. — Это моя часть, — спокойно отвечает Кирилл. — Как рука или нога. Тебя же не бесит моя рука. Верно? Сергей сжимает кулаки. Отворачивается. Не хочет видеть. Но чувствует — Кирилл смотрит. "Сейчас. Ещё немного — и он кончит. Я чувствую. Он стал быстрее. Жёстче. Он близко. Я хочу, чтобы он кончил в меня. Глубоко. Чтобы я чувствовал его внутри ещё долго. Чтобы не мог отмыть с себя это....". И вдруг Кирилл тянется к нему. Не рукой. Не телом. Лицом. Сергей видит, как его голова поднимается с подушки. Как приближаются эти глаза — чёрные щёлки расширенных зрачков. Как приоткрываются губы. Как изо рта снова высовывается раздвоенный язык — два розовых отростка, влажных, живых. — Нет, не надо — выдыхает Сергей. Кирилл не слушает. — Нет, блядь! Сергей пытается отстраниться — но он сверху, он вошёл глубоко, и движения скованы. Он не может отпрыгнуть, не выйдя. А Кирилл тянется медленно, как удав, давая время прочувствовать каждую секунду приближения. Губы Кирилла касаются губ Сергея. Они холодные. Рептильно-холодные, как кожа ящерицы, как вода из крана зимой. И язык — раздвоенный — скользит по сжатым губам Сергея, пытаясь проникнуть внутрь и раздвинуть их. Сергей замирает. А потом его выворачивает. Не морально — физически. Желудок сжимается в тугой узел, желчь подкатывает к горлу, и он чувствует этот вкус — холодных губ, раздвоенного языка, чешуи — хотя чешуи там нет, но ему кажется, что есть. Он вырывается. Резко. Выходит из Кирилла — член выскальзывает с влажным звуком. Откатывается в сторону, на край кровати. Свешивает голову вниз, к полу. Дышит ртом. Глубоко. Часто. — Не… — голос прерывается. — Не смей… Кирилл поднимается на локтях. Смотрит на него. На согнутую спину, на дрожащие плечи, на то, как Сергей борется с рвотным рефлексом. В его змеиных глазах — не удивление. Не обида. Любопытство и удовлетворение. — Так тебе противно? — спрашивает Кирилл. Голос спокойный, даже ласковый. — Ну надо же. Он облизывает губы — раздвоенным языком, медленно, демонстративно. — Нет блин, приятно! Как будто змея в рот заползает... Хотя о чем я говорю! Ты и есть змея! Противная, мерзкая, рептилия. — Хм, если ты пытаешься задеть мои чувства и эго, то у тебя это плохо получается. —Да пошел ты. – томно выдыхая произнес брюнет. — Уже пошёл. И ты со мной. Или нет? — Кирилл кивает на член Сергея — твёрдый, напряжённый, с каплей на головке. — Тело то не врёт. Сергей смотрит вниз. На себя. На свою эрекцию, которую не убило даже отвращение. И его тошнит ещё сильнее. — Я… я не могу, — шепчет. — Я не буду… — Будешь, — Кирилл подползает к нему. Кладёт холодную ладонь на спину — между лопаток. Сергей вздрагивает, но не отстраняется. — Ты пришёл ради своего дружочка. Помнишь? Бедняжка, он там, ждёт, когда же спасет его принц на белом коне. А ты хочешь всё бросить из-за какого-то поцелуя? Сергей молчит. Желудок медленно отпускает. Тошнота отступает — остаётся только пустота, злость и стыд. — Поцелуя не было, — говорит он глухо. — Ты просто… коснулся. Фу. — Как скажешь. — Кирилл убирает руку. — Идем, закончим. Сергей поднимает голову. Смотрит на Кирилла. На его холодные губы, на раздвоенный язык, который прячется обратно в рот, на вертикальные зрачки, которые расширены в темноте. Его тошнит. Но он подползает обратно. Он медленно входит. Закрывает глаза. Двигается. Быстро, чтобы скорее кончить, и забыть это все нахрен. Губы Кирилла больше не тянутся к нему. Но Сергей знает — что эта змея белобрысая так просто не отступит, и попытается выкинуть что-то еще. И от этой мысли его тошнит сильнее, чем от поцелуя. Сергей кончает. Сквозь зубы. Сдавленно. Кирилл чувствует — член дёргается, пульсирует, и горячо разливается внутри. Тепло. Много тепла. Потом — ещё. И ещё. «Да-а-а, — мысль тает. — Вот так. Залей меня собой. Отметь меня изнутри. Теперь ты во мне. Господи, как же хорошо". Сергей замирает. Дышит тяжело. Смотрит в сторону. Кирилл видит — его лицо: красное, мокрое, с закрытыми глазами. "Слава богу, не меня ебут, — проносится в голове Сергея. — Слава богу, я сверху. Но… блядь… этот варик тоже не самый лучший. Я только что выебал парня. Парня. Рептилоида. С двумя членами. С раздвоенным языком. С этими глазами… И мне было… хорошо? Нет. Не хорошо. Просто… тело сделало своё. А я тут ни при чём". Он открывает глаза. Кирилл смотрит на него — сверху вниз, хотя Сергей сверху. Это чувство — власти, победы — сильнее, чем любая боль. Сильнее, чем оргазм. — Молодец, — шепчет Кирилл. — Я знал, что ты сможешь. Сергей поднимает голову. Смотрит. В глазах — пустота. И ненависть. И — Кирилл видит — что-то ещё. Стыд. Или страх. Или и то, и другое. — Если ты когда-нибудь, — говорит Сергей тихо, почти спокойно, — тронешь Данила ещё раз, я найду тебя. И придушу. Голыми руками. Понял? — Понял - понял, — блондин кивает, и поднимает обе руки вверх – в знак "поражения". — Хех, а знаешь? Я даже не против, чтобы меня немного придушили. – он приблизился ближе к Лицу Сергея, а улыбка стала еще шире. У нашего брюнета задёргался глаз, а на лице появилась гримаса "отвращения" хотя тут кавычки будут лишние. Сергей смотрит на него. О-о-о-о-очень долго смотрит. На блондинестую голову. На тонкую шею, которую так легко обхватить пальцами. На улыбку, которую хочется стереть кулаком. "Как же хочется эту белобрысую змею задушить. Сжать пальцами — и смотреть, как глаза вылезают из орбит. Чтобы эта улыбка исчезла навсегда". Он не двигается. Стоит на локтях. Смотрит на Кирилла сверху вниз. Потом резко отстраняется. Выходит — одним движением, дёргано. Кирилл чувствует пустоту — сразу, как холодный воздух на влажное. Тепло начинает вытекать. Медленно и тягуче–липко. Сергей встаёт с кровати. Быстро. Член всё ещё влажный. Ноги дрожат. Он не смотрит на Кирилла. Смотрит в пол, на красные штаны с белой завязкой, на футболку и кофту. – Теперь отпустишь Даню?! Или мне ещё какие-то пытки придётся испытать?! – по голосу Сергея можно сказать, что он еле-еле сдерживается чтобы не набросить на Кирилла и не задушить его. – Ну-у-у — протянул блондин – нет. И чтобы ты знал, Данил уже свободен.