Извращённая месть

2 года назад

Роуэн Олдман 24 года

Свинцовое небо Лондона казалось продолжением потолка в моем кабинете — таким же тяжелым, давящим и безнадежным. За окном расстилался город, выцветший до пятидесяти оттенков серого: дым из труб смешивался с плотной пеленой дождя, а редкие машины внизу напоминали черных жуков, барахтающихся в грязи. Говорят, Лондон никогда не спит, но сегодня он казался мне огромным склепом, запечатанным туманом. Я сидел, откинувшись на спинку кожаного кресла. Передо мной высилась стопка бумаг — сухие отчеты, которые должны были быть подписаны еще вчера, но буквы расплывались, превращаясь в бессмысленные черные нити. Три дня. Вечность, уместившаяся в семьдесят два часа. Эмилия. Наш брак был заключен не в небесах, а в душных переговорных комнатах адвокатов. Это был союз активов, объединение двух влиятельных семей, где вместо клятв верности звучали условия слияния капиталов. Мы были как две параллельные прямые — жили под одной крышей, делили одну фамилию, но почти не соприкасались душами. Я не искал в ней любви, а она не ждала от меня нежности. Но её смерть… она оставила в доме не просто тишину, а вакуум, который теперь высасывал весь воздух из моих легких. В полицейском рапорте, лежащем сверху, сухим канцелярским языком описывалось, как «Ягуар» вылетел с трассы. «Несчастный случай». Я закрыл глаза, и перед внутренним взором возникли изуродованные тормозные шланги, о которых мне шепнул мой личный механик. Это не была случайность. Это был расчет, такой же холодный, как наш брачный контракт. Кто-то решил, что Эмилия — это приемлемая цена, чтобы отправить мне предупреждение. Я посмотрел на свои руки — они были неподвижны, но внутри всё дрожало от с трудом сдерживаемой ярости. Я остался один на один с этим городом, с этой тайной и с двумя крошечными жизнями, за которые теперь отвечал только я. Генри еще совсем мал, он лишь капризно тянет руки к двери, не понимая, что мать больше не войдет в нее. Но… Тихий скрип массивной двери заставил меня вздрогнуть. Я не звал никого и просил няню не беспокоить меня до утра. На пороге, в полосе тусклого света из коридора, стояла маленькая фигурка. Оливия. Ей едва исполнилось три, но в её глазах сейчас застыла растерянность, которой не должно быть у ребенка. Она стояла в одной тонкой пижаме, босая, прижимая к груди своего любимого игрушечного зайца с оторванным ухом. Золотистые локоны, которые Эмилия так бережно расчесывала каждое утро, были в полном беспорядке, торчали в разные стороны, словно нимб падшего ангела. Её личико, всё в пятнах от слез, дрогнуло, когда она увидела меня. Она снова сбежала. Снова обманула бдительность няни, проскользнула мимо спящих слуг, чтобы найти меня. — Папа… — прошептала она, и этот звук расколол тишину кабинета болезненнее, чем любой крик. В этот момент я понял, что месть подождет. Лондон может гореть в огне, мои враги могут захлебнуться в собственной желчи, но сейчас я должен был стать для неё чем-то большим, чем просто расчетливым бизнесменом в дорогом костюме. Она сорвалась с места, топоча босыми пятками по холодному паркету, и прежде, чем я успел отодвинуть кресло, её маленькие пальцы мертвой хваткой вцепились в мои брюки. Оливия уткнулась лицом мне в колени, содрогаясь от беззвучных рыданий. Игрушечный заяц выпал из её рук, растянувшись у моих ног. Я замер. Мои руки, привыкшие подписывать приговоры конкурентам и пересчитывать нули в контрактах, на мгновение зависли в воздухе. Я не знал, как быть. В нашем с Эмилией мире чувствами занималась она. Но сейчас её не было. Была только эта крохотная девочка, которая пахла детским мылом и безграничным горем. Я осторожно поднял её на руки. Она казалась невесомой, почти прозрачной. Оливия тут же обхватила мою шею своими тонкими ручками, пряча мокрое от слез лицо у меня на плече. — Папа, а где мама? — её голос прозвучал так глухо, что у меня перехватило дыхание. — Она обещала почитать про Питера Пэна. Почему её так долго нет? Она заблудилась? В её мире люди не умирали. Они могли уйти на работу, уехать в магазин или, в крайнем случае, спрятаться в саду. Смерть для неё была лишь словом из сказок, чем-то далеким и ненастоящим. Она не понимала, почему в доме пахнет ладаном и лилиями, почему все ходят в черном, и почему её вечно веселая мама теперь не откликается на зов. — Мама... — я запнулся, чувствуя, как в горле встает колючий ком. — Мама уехала очень далеко, Ливи. Там, где она сейчас, всегда светят звезды. — Ей там не страшно? — Оливия подняла на меня свои огромные, полные надежды глаза. — Она возьмет нас с Генри к себе, когда закончит дела? Я прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце бьется о мою грудную клетку — быстро, как у испуганной птицы. Я смотрел поверх её золотистой головы на стопку документов о «несчастном случае» и понимал: я не могу сказать ей правду. Не сейчас. — Она всегда будет присматривать за тобой, маленькая. Оливия всхлипнула последний раз и, совершенно обессилев от слез и долгого побега из детской, обмякла в моих руках. Её дыхание стало ровным. Она заснула, всё еще судорожно сжимая воротник моей рубашки, словно боялась, что, если отпустит — я тоже исчезну в этом проклятом лондонском тумане. Убедившись, что она крепко уснула, я осторожно поднялся с кресла, прижимая к себе спящую дочь. Она была такой хрупкой, что казалась почти невесомой, словно была сделана из того же тончайшего фарфора, что и её куклы. Стараясь не разбудить её, я вышел из кабинета, где запах старой кожи и табака слишком сильно контрастировал с её детской чистотой. Детская Оливии была настоящим святилищем маленькой принцессы, созданным Эмилией с почти маниакальным вниманием к деталям. Стены были обтянуты обоями цвета утренней зари и замысловатым орнаментом, а под высоким потолком висела люстра с хрустальными каплями, которые сейчас таинственно мерцали в полумраке. Повсюду были приметы её высокого статуса: кровать с балдахином из невесомого тюля, напоминающая облако, крошечный туалетный столик с серебряными гребнями и целая армия плюшевых зверей и кукол, одетых в атласные ленты. Я уложил её на подушку, и её золотистые волосы рассыпались по шелку, точно солнечные нити, случайно попавшие в этот сумрачный дом. В этом антураже она выглядела как истинная наследница империи — гордая даже во сне, с тонкими чертами лица, которые уже сейчас обещали превратиться в ту самую ослепительную красоту, что была у её матери. Поправив одеяло, я вышел и направился в комнату Генри. В спальне сына царила иная атмосфера — более сдержанная, наполненная тихим тиканьем напольных часов. Генри, которому не было и двух, спал в резной кроватке из светлого дуба. Его личико всё еще сохранило младенческую припухлость, но даже во сне между его бровей залегла крохотная морщинка, словно отражение той тревоги, что поселилась в нашем доме. Последние ночи были для него невыносимы. Он не мог понять, куда исчезла та, что была его миром, его защитой. Он постоянно плакал, и этот плач, переходящий в хрип, резал мне сердце сильнее, чем любые угрозы врагов. Генри был младше сестры всего на год, их называли «Золотым дуэтом» Лондона. Оба они унаследовали этот невероятный, почти сверхъестественный оттенок волос матери — чистейшее золото, которое, казалось, могло осветить даже самую темную подворотню. Я стоял над его кроваткой, глядя на это маленькое существо. В его жилах текла кровь двух могущественных кланов, но сейчас он был просто напуганным ребенком. Глядя на его разметавшиеся золотые кудри, я почувствовал, как холодная решимость в моей груди превращается в настоящий лед. Я медленно закрыл дверь детской, стараясь, чтобы щелчок замка не прозвучал слишком громко в этой гулкой, мертвенной тишине коридора. Мои шаги тонули в ворсе дорогих ковров, но в ушах всё еще стоял ритмичный стук собственного сердца. В этом огромном доме, где каждый угол был выверен до миллиметра, я впервые чувствовал себя чужаком. Я прошел мимо комнаты Оливии. Там, за дверью, моя маленькая принцесса видела свои хрупкие сны, всё еще сжимая в руках того несчастного зайца. Проходя мимо, я невольно коснулся ладонью холодного дерева двери, словно пытаясь передать ей ту кроху тепла, что еще теплилась во мне. Теперь я был их единственным щитом. Только оказавшись в своей спальне, я позволил себе выдохнуть. Я не стал зажигать верхний свет, довольствуясь тусклым сиянием настольной лампы, которая отбрасывала на стены длинные, ломаные тени. Я подошел к зеркалу и начал медленно, почти механически, снимать рубашку. Тонкий хлопок лип к коже, словно пропитался тем самым туманом, что застилал улицы за окном. Пальцы двигались сами собой: расстегнуть запонки, расслабить узел галстука, который весь день душил меня не хуже петли. Галстук упал на пол змеиным кольцом. В отражении я видел мужчину, чье лицо превратилось в застывшую маску. Я всматривался в свои черты, ища в них хоть каплю того сочувствия, которого ждали от меня окружающие на похоронах, но находил лишь холодный, расчетливый гнев. Мы были идеальными союзниками в этой светской войне. Наш брак был архитектурным шедевром из камня и стали — величественным снаружи и ледяным внутри. Мы не клялись друг другу в вечной любви, мы клялись в верности общим интересам. И я доверял ей больше, чем самому себе, потому что знал: она так же предана нашей фамилии, как и я. Но теперь её нет. И то, что я чувствовал, не было просто скорбью вдовца. Это была фантомная боль от потери части сложного механизма. Без неё мои дети выглядели слишком беззащитными в этих огромных комнатах. Я подошел к бару и плеснул себе виски. Лед со звоном ударился о дно стакана — этот звук показался мне громче выстрела в гробовой тишине спальни. Обжигающая жидкость привычно скользнула в горло, но не принесла тепла. Только горечь, осевшую на языке. Я снова вспомнил её последний взгляд. Там, за завтраком, она смотрела на меня не как партнер, а как человек, заглянувший в бездну. «Будь осторожен сегодня, Роуэн». Я тогда лишь поправил манжеты, считая её слова излишней драматизацией. Как же я ошибался. Тот, кто перерезал тормозные шланги её «Ягуара», не просто убил женщину. Он разрушил мой порядок. Он осмелился тронуть то, что принадлежало мне. Я поставил стакан на комод и повернул голову к двери её гардеробной. Там, за резным дубом, скрывался её мир, пахнущий холодным жасмином и дорогим шелком. Эмилия всегда была мастером скрывать истинные чувства за безупречным фасадом. Я уже почти нажал на ручку её двери, когда тишину особняка, заполнившую каждую щель между половицами, прорезал звук, от которого кровь в моих жилах превратилась в ледяную крошку. Это не был тот привычный, требовательный плач, которым Генри обычно извещал мир о своем неудовольствии. Это был надрывный, захлебывающийся крик абсолютного, первобытного ужаса. Так кричит существо, заглянувшее в лицо самой смерти и не нашедшее там милосердия. Я развернулся так резко, что стакан с виски, оставленный на комоде, опасно качнулся. Забыв о рубашке, о босых ногах, о своей вечной маске невозмутимости, я рванул по коридору. В моей голове, обычно работающей как безупречный хронометр, сейчас пульсировала одна-единственная, ослепляющая мысль: кто блять посмел войти в его комнату? Коридор казался бесконечным, тени от настенных бра метались по стенам, словно призраки тех, кого я не смог спасти. Я ворвался в спальню сына, едва не выбив массивную дверь плечом. Воздух в комнате был другим — холодным, пропитанным запахом сырого лондонского ветра. Генри сидел в своей резной кроватке, вцепившись крошечными, побелевшими пальцами в дубовые прутья. Его личико, было багровым от натужного крика, а золотистые кудри прилипли к потному лбу. Он дрожал так сильно, что мне самому стало не по себе. Его глаза, огромные и полные слез, были прикованы не ко мне, а к темному углу комнаты, где тяжелые бархатные портьеры медленно оседали, словно их только что выпустили из рук. Окно. Окно, которое я лично проверял перед тем, как уйти в кабинет, было распахнуто настежь. В комнату врывался промозглый ночной воздух, принося с собой шум далекого города и запах гари. Я в два прыжка преодолел расстояние до кроватки и буквально вырвал сына из его «крепости», подхватывая на руки. Мальчик тут же мертвой хваткой вцепился в мою шею, пряча лицо у меня на ключице. Его маленькое сердце колотилось так быстро и неритмично, что мне на мгновение стало по-настоящему страшно. Я прижал его к своей голой груди, чувствуя, как его жаркий пот и слезы обжигают мою кожу. — Тише, маленький... Папа здесь, — мой голос надломился, превратившись в хриплый шепот. Я медленно повернулся к окну, инстинктивно закрывая сына своим телом, превращаясь в живой щит. На белоснежном подоконнике, прямо на безупречной краске, темнел влажный, размазанный след от ботинка. Грязь с улиц осквернила святилище моего сына. Кто-то стоял здесь. Кто-то, чье дыхание Генри почувствовал на своем лице, пока я готовился ко сну в соседней комнате. Ярость, холодная и расчетливая, окончательно вытеснила из моей души остатки скорби. Тот, кто убил Эмилию, не просто хотел моей смерти. Он хотел уничтожить всё, что мне дорого, методично и жестоко. Он хотел показать, что мои дети — всего лишь пешки в его игре. — Папа здесь, Генри. Я никуда не уйду, — прошептал я, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Больше никто не придет. Никогда. Я крепче сжал сына, чувствуя, как его дыхание постепенно выравнивается, хотя он всё еще судорожно всхлипывал. В дверях, привлеченная шумом, появилась заспанная и смертельно бледная няня, а за её спиной, прижимая к себе зайца, стояла Оливия. Её глаза встретились с моими, и в этом взгляде трехлетней девочки я увидел недетское понимание: наш мир изменился навсегда. Я обернулся к няне, и мой голос прозвучал как удар хлыста: — Поднимайте охрану. Заприте все выходы. И принесите мой телефон. Живо. С этого дня всё меняется. Я не имею право на ошибку.