Извращённая месть

Я провела в четырех стенах уже три часа: настраивала гитару, проверяла звук, до боли в подушечках пальцев проигрывая одну и ту же недавно написанную мелодию. Тонкая сталь струн впивалась в кожу, превращая чернильные пятна на бумаге в живое звучание, но всё было без толку. В этой безупречной гармонии зияла ледяная пустота. Мотив казался пресным и мертвым, словно я пыталась вдохнуть жизнь в мертвеца. Чего-то отчаянно не хватало… какой-то искры, которая заставила бы сердце сбиться с ритма. Музыка была моей единственной настоящей любовью с самого детства. Это было единственное, что имело смысл. Помню, как маленькой девочкой я умоляла маму сыграть мне на пианино. Я устраивалась у её ног, доверчиво прислонившись головой к теплому бедру, закрывала глаза и просто тонула. Тогда мир казался безопасным, а музыка — чистым светом. Я обожала то непередаваемое ощущение трепета, которое разливалось по венам, стоило лишь первой ноте сорваться с клавиш. Со временем я и сама села за инструмент. В десять лет я уже бегло играла, пытаясь выразить в неумелых пьесах свои первые детские обиды. Позже, на пороге подросткового бунта, когда внутри всё начало клокотать от невысказанного гнева, я открыла для себя гитару. Теперь в моей коллекции было шесть великолепных инструментов, каждая из которых стоила мне несколько тысяч доллорав. Помимо гитар в моей жизни были и барабаны. Они стояли в отдельной комнате, которую отец позволил переоборудовать под студию. Там было всё: профессиональное оборудование, дорогая электроника и безупречная шумоизоляция, которая спасала мою семью от моей музыки. Так и не сумев выудить из тишины ни одной стоящей ноты, я почувствовала, как внутри начинает нарастать знакомая, липкая тревога. Пальцы мелко задрожали. Я вновь потянулась к сумке. Это был мой позорный, маленький секрет, который я тщательно оберегала от семьи. Я ненавидела эту слабость, презирала себя за каждый вдох этого дурмана, но пустота внутри требовала заполнения. И я сдавалась. Снова. В кошельке ждал заранее скрученный косяк, в кармане — привычная тяжесть зажигалки. Я не стала даже подходить к окну, мне было плевать, если запах впитается в шторы. Я закурила прямо на кровати, с какой-то жадностью впуская едкий дым глубоко в легкие, пока в голове не зашумело. Я уже плохо разбирала, что именно жгло мне горло. Крэк? Марихуана? Какая, к черту, разница… Я слишком отчаянно гналась за призрачным вдохновением. Я искала свою гребаную музу в мутном океане наркотического угара. И муза всегда ждала меня там. В этом туманном, пограничном состоянии, где боль притуплялась, а звуки обретали цвета, я писала свою лучшую музыку. Я была испорченной. Бракованной деталью в их идеальном механизме. В нашей семье считалось, что женщины — это ангелы, тихие гавани, созданные для спасения гнилых и заблудших мужских душ. Но во мне не было света. Я оказалась дефектом, ошибкой природы. Я не святая. Я не та чистая и невинная душа, какой была мама. И я вовсе не та «папина гордость», которую он видел в своих мечтах. Я была собой. Я была сумасшедшей как и все Фальконе. В клубе стоял невыносимый гул, а коктейль из алкоголя и дряни, гулявший по моим венам, лишь усугублял ситуацию. Сегодня я сорвалась окончательно, перейдя все мыслимые границы. Не помню, сколько именно я выкурила и приняла, но мне было паршиво. Тошнота подступала к горлу не столько от химии, сколько от осознания того, что я натворила. Узнав, что отец вернется лишь под утро, а братья планируют очередную «судную ночь», чтобы вдоволь покошмарить город, я решилась на побег. Этот клуб не принадлежал Каморе. С одной стороны, это давало призрачный шанс не попасться на глаза своим, с другой — риск остаться без головы в чужом районе возрастал в разы. Но мне было плевать. Чья-то тяжелая рука легла мне на плечо. Вспышка адреналина заставила мышцы напрячься — я хотела развернуться и ударить, но сил хватило лишь на то, чтобы медленно повернуть голову. Это был Майки. Мы оба были здесь «сопляками» среди совершеннолетней толпы, учились в одной школе и знали друг друга целую вечность. Он был славным парнем. Слишком правильным для этого места. Майки честно пытался ограничить мои дозы, взывал к разуму, но всё мимо. Я уже слишком глубоко увязла в этом дерьме, и, кажется, точка невозврата осталась далеко позади. Всё началось пару месяцев назад, когда я связалась с ребятами из музыкального кружка. Сначала — глупое любопытство, проба «ради прикола». А дальше сценарий был избит до дыр: отчаянное желание казаться взрослой и крутой, нехватка воли, чтобы затормозить на повороте, и стремительное падение в пропасть. Самокрутки, таблетки и дорожки белого порошка стали обыденностью, частью моей повседневной рутины. Что-то из этого списка всегда было под рукой, как талисман моего разрушения. Странно, что семья до сих пор ничего не учуяла. Я молилась всем богам, в которых не верила, чтобы этого никогда не случилось. Мама будет в ужасе. Её хрупкий мир рухнет, а её расстраивать нельзя — это был единственный незыблемый закон в нашем доме. — Принести воды? — Майки обеспокоенно коснулся ладонью моего лба. — Угу… — выдохнула я, едва заметно кивнув. Он поднялся и начал неуклюже пробираться сквозь плотную, потную толпу. Высокий, худощавый — в этой суматохе он выглядел почти комично. Я попыталась усмехнуться, но губы не слушались, а слабость окончательно сковала тело. Мой мозг превратился в чертово желе или в густой крем. Точно такой же мама выдавливала в эклеры вчера вечером. Они были божественно вкусными. Боже, как же сильно мне захотелось их прямо сейчас… среди этого ада, запаха пота и дешевого кайфа. Сквозь плотную пелену тумана я почувствовала, как чьи-то руки бесцеремонно подхватили меня и куда-то понесли. Сознание отчаянно сопротивлялось забытью: я напряглась, пытаясь осознать, что за чертовщина происходит. Упершись ладонью в чьи-то твердые мышцы, я с трудом откинула голову и приоткрыла один глаз. На меня смотрел Крис. Этот ублюдок никогда мне не нравился, но сейчас в его взгляде проскальзывало нечто по-настоящему маньяческое. Я попыталась ударить его локтем под дых, но движение вышло слабым и жалким. Крис резко свернул в сторону, погружая нас в вязкую темноту. Грохот музыки и вопли толпы начали стихать, пока не превратились в едва различимый гул. Еще один поворот, лестница вверх — и мы оказались в кромешной тьме. Ни черта не видно. Раздался сухой щелчок, а за ним — жуткий скрип двери. В следующий миг спину обжег холод бетонного пола. Из одежды на мне были лишь короткий топ и шорты, едва прикрывавшие задницу. Никогда еще я так остро не нуждалась в одеяле и паре теплых носков. Затем я почувствовала его руки. Они шарили по моему телу: грудь, талия, бедра… Прикосновения были грубыми, резкими, тошнотворными. То ли от липкого страха, то ли от пробирающего до костей холода туман в голове начал рассеиваться. И именно в тот момент, когда шорты сползли до середины бедер, в моем заторможенном мозгу наконец взвыла сирена, врубая режим «SOS». Собрав в кулак все остатки сил, я с силой впечатала подошву берца ему в грудь. Мои ботинки на массивной платформе — оружие серьезное, так что удар вышел знатным. В тишине отчетливо хрустнуло. Кажется, этот урод отлетел назад и приложился обо что-то спиной, удвоив собственную боль. Крис взревел, но мне этого было мало. Мало его мучений. Мало криков. Я хотела видеть его кровь. Мне была жизненно необходима его гребаная кровь. Я вскочила на ноги, на ходу дернув шорты вверх, и тут же всем весом обрушилась на живот Криса, седлая его. Внутри меня полыхало чистое, первобытное пламя — оно требовало уничтожения. Массивные кольца на моих пальцах превратились в подобие кастета. Я методично, с каким-то пугающим упоением вбивала его лицо в бетон, не жалея ни сил, ни собственных рук. Каждый удар отзывался в моих костях тупой болью, но она лишь подстегивала меня. Он пытался сопротивляться, его пальцы царапали мои колени, но вскоре его тело подо мной обмякло, теряя волю к борьбе. В нос ударил резкий, ржавый запах крови, а в ушах стоял гул собственного бешеного пульса. Внезапно вспыхнул свет, ослепляя и вскрывая реальность, как скальпелем. Мир превратился в калейдоскоп из острой боли и багровых пятен. Вдруг чьи-то сильные руки рывком оттащили меня назад. Я взвизгнула, словно загнанный зверь, и попыталась ударить того, кто стоял за спиной — мне казалось, что эта бойня никогда не закончится. Но мою ладонь перехватили и жестко прижали к боку. — Массимо… — едва выдавила я, узнавая его сквозь бурю перед глазами. Ноги тут же подкосились. Вся та ярость, что держала меня, испарилась, оставив после себя пустоту и слабость. Тело сделалось ватным, а связь с конечностями окончательно прервалась — я превратилась в тряпичную куклу, зажатую в его стальной хватке. — Ты под кайфом, — голос брата прозвучал не как вопрос. Это был приговор, в котором сквозило ледяное разочарование и скрытая боль. — Нет… — я мотнула головой, пытаясь отогнать липкий морок. — Ты еще смеешь спорить?! — его рык заставил меня вздрогнуть. Буквально повиснув на его руках, я уткнулась лбом в плечо брата, ища у него защиты от самой себя. Мир вращался в бешеном ритме, к горлу подкатила невыносимая, обжигающая тошнота. Я опустила взгляд на пол, и реальность ударила наотмашь: меня вывернуло наизнанку прямо к ногам Массимо. Он среагировал мгновенно, перехватив меня под грудь и не дав рухнуть в лужу собственного позора. Лицо Криса... Боже, я сделала это? Оно превратилось в кровавое месиво. То, что раньше было носом, теперь представляло собой бесформенную сплющенную массу; щека была разорвана до кости, а челюсть замерла в неестественном положении, удерживаясь буквально на соплях. Крови было слишком много — она растекалась по бетону алой глянцевой лужей, и я с ужасом поняла, что эта кровь теперь на моих руках. Навсегда. — Блять, Селия! Посмотри на меня! — рявкнул Массимо, встряхивая меня так, что зубы клацнули. Он пытался удержать меня на краю сознания, но я уже соскальзывала в спасительную бездну. Последним, что донеслось до моего угасающего мозга, был резкий, оглушительный грохот выстрела, поставивший точку в этом кошмаре.