Манифест глаз

Воскресенье. Двадцать первое октября. Воскресенье растворялось в серой дымке за окном, не оставив после себя ничего, кроме липкого послевкусия тревоги. Фрэнк почти не заметил, как пролетали эти бесконечные часы, потому что они слились в одно тягучее марево, которое было невыносимым. Его жизнь всегда была такой — пустой рутиной, больше похожей на существование. Он был похож на робота, что исполняет команды, заданные обществом. Просто натягивал улыбку, старался терпеть прикосновения своей девушки, радоваться её заботе с переменными попытками всё же заставить себя почувствовать хоть что-то, кроме привязанности. С этой целью он даже когда-то специально устраивал всякие свидания: походы в кино, рестораны, романтические ужины. Все эти попытки он предпринимал чуть больше полугода, потому что первое время чувствовал радость от любой инициативы Джамии и наслаждался её проявленной тактильностью. Это вдоволь перебивало чувство вины за линзы на глазах, ведь надежда воспылать теми же чувствами его не покидала. Несколько месяцев. Потом же дофамина становилось всё меньше и меньше, что привело к тому результату, что был сейчас — неприятной дрожжи в теле от навязчивых касаний и лжи. Терпеть маску на лице и тешить себя несбыточными надеждами стало ещё сложнее, когда в жизнь ворвался художник. Он с первого дня вводил в ступор — сначала безобидный рисунок, затем его идеализм, а после и вся его философия, которую он бросал в разговорах, не замечая, как от этого сбивается дыхание собеседника каждый раз. Но Айеро это нравилось так сильно, словно он был мазохистом. Потому что он не встречал никого, кроме Джерарда, кто также смело бы выкладывал всё, что творится у него в голове. Фрэнк не знал, чем сильнее Уэй затянул его в омут своих зелёных глаз: резкостью, колкостью, открытой позицией, честностью или тихой заботой, ненавязчивым вниманием, вовремя протянутым наушником, просто уютом рядом с собой даже в тишине. Художник умудрялся создавать комфорт и на расстоянии одними лишь сообщениями, отвлекая от всех неприятных ощущений наедине с Нестор.

Can you hear me cry out to you?

Ты слышишь, как я взываю к тебе

Words I thought I'd choke on figure out.

Со словами, которые едва сходят с губ?*

Джерард был его спасением от монотонной реальности, от девушки. Сейчас же этот проблеск света в безграничной серости исчезал, избегая юношу всю субботу и даже мельком ни разу на него не взглянув. В голове Айеро это вызывало так много вопросов, но ответа он не нашёл ни на один из них. Хотя размышлял об этом всё время, включая воскресенье.        Джамия, заметив состояние своего молодого человека, сначала пыталась его развеселить — строила рожицы, рассказывала смешные истории, даже станцевала что-то нелепое посреди комнаты. Парень улыбался, но даже девушка понимала, что эта улыбка натянута. — Фрэнки, — сказала она наконец, садясь рядом и взяв его руку в свою, — я понимаю, что ты переживаешь из-за Джерарда. Я тоже. Но может, ему правда нужно просто побыть одному? Может, у него что-то случилось, о чём он не хочет говорить? Айеро посмотрел на неё. В её глазах было столько тепла, столько искренней заботы, что на секунду ему стало стыдно за то, что он думает не о ней, а о нём. За то, что его сердце бьётся быстрее не от её чая с лимоном в кружке, а от этого же напитка в бумажном стаканчике от него. — Может быть, — тихо ответил он. После этого от злости на Джамию за украденное время с художником ни осталось и следа. Теперь её заменило чувство вины и стыда за свою нелепость, за свои чересчур частые мысли о Джерарде. Фрэнк знал, что девушка не врёт, когда говорит о том, что также волнуется за Уэя. Джамия была слишком доброй — не могла иначе. Он видел, что она тоже успела немного привязаться к общению с Джерардом. Просто чуть меньше, чем сам Айеро, который думает о их дружбе и страхе потерять её круглыми сутками. В ночь с воскресенья на понедельник парень не мог уснуть. Ни одного сообщения за двое суток. Он начал прокручивать все воспоминания в голове за прошедшую неделю, но, как и всегда, ничего походящего на объяснение холодного поведения художника так и не нашёл. Холод. Раньше именно это и нужно было Фрэнку после духоты квартиры и тепла девушки, однако сейчас это начинало раздражать. Теперь ему хотелось не находить лёд в Уэе, а лишь поменять местами со всем жарким воздухом его жизни. Айеро потянулся к телефону и почувствовал как яркий свет экрана неприятно ударил в его уставшие глаза. Ему нужно было прочитать переписку с самого начала. Найти эту «точку перелома». Проанализировать частоту ответов, использование смайликов, время между сообщениями. Он пролистал вплоть до самого начала их диалога — до того самого плейлиста. Начал жадно вчитываться в каждое слово. Это было похоже на изучение места преступления, будто он искал улики собственного поражения. «Вот здесь он смеялся. А здесь задал три вопроса подряд — значит был заинтересован. А здесь… здесь я ответил слишком просто? Может, эта шутка про сериал была тупой?» — примерно этим он и занимался всю ночь, задавая в своих мыслях риторические вопросы и терясь в догадках. Единственный вывод, к которому он пришёл: всё действительно было прекрасно, ни единого намёка на дальнейшее отстранение. Может, ему просто наскучило? И это было самой страшной догадкой Айеро. Он этого просто не вынесет.

That without you is how I disappear.

Без тебя — вот как я исчезну.

***

And live my life alone forever now.

Отныне я буду жить один на этом свете.

Воскресенья для Джерарда не существовало. Он заперся в своей комнате, не желая видеть никого. Даже брата, потому что выглядел слишком жалко и не хотел этим расстраивать. Парень пытался листать ленту в TikTok, но там, как на зло, теперь попадалось слишком много парочек, грустных мелодий и цитат про любовь — за ним либо следили, либо он раньше просто этого не замечал. Пытался слушать свою музыку, однако быстро бросил эту затею, потому что теперь она ассоциировалась с Фрэнком и навевала воспоминания о том, как они её слушали вместе. Пытался читать книгу, но сложная любовная линия теперь отзывалась лишь комом в горле, а не интересом к дальнейшему развитию событий. Когда в руках художника оказывался телефон, палец так и норовил нажать на иконку с чатом, которую он создал специально для быстрого перехода в диалог несколько дней тому назад. Ему так хотелось написать хоть что-нибудь Айеро, однако он знал, что не сможет остановиться и затянет себя в ещё больший омут, чем есть сейчас. Поэтому пришлось кинуть ярлык в «мусорку» сверху экрана, чтобы не повестись на соблазн.

I'm just a ghost,

Я просто привидение,

So I can't hurt you any more

Поэтому я больше не сделаю тебе больно.

Как же Уэю хотелось просто вернуться в первые две недели их общения и не возвращаться из них никогда. Общаться вдвоём на переменах, уроках и где угодно. Лишь бы вдвоём и без этих чёртовых новых привычек в виде снятия линз на ночь после похода в школу. И пусть бы он и дальше оправдывал свою зарождающую симпатию обычным исследованием и глубиной Фрэнка, но тогда она хотя бы не превратилась во влюблённость, которая есть сейчас. Майки стучался несколько раз, приговаривая что нужно хотя бы поесть. Джерард согласился лишь вечером, когда тот сказал, что просто оставит ужин рядом с дверью и уйдёт. Только тогда художник выполз из своей комнаты, чтобы взять тарелку. И был невероятно благодарен брату за то, что тот даёт ему время побыть одному, не обижаясь и всё равно проявляя заботу.

***

Понедельник. Двадцать второе октября. Серый свет понедельника пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, когда Уэй-старший наконец заставил себя подняться с кровати. Он не знал сколько проспал, потому что даже не уловил момента как уснул. Глаза сами налились свинцом, пока он, свернувшись калачиком, покусывал выпирающие кости сжатого кулака. Вставать совсем не хотелось — лучше бы он просто спал и спал всю оставшуюся жизнь. Потому что так у него бы остался зелёный цвет в глазах, неприкрытый бездушными дисками. Он побрёл в ванную, стараясь не смотреть в зеркало. Умылся холодной водой, чувствуя, как она стекает по лицу, смешиваясь с чем-то, что он не хотел называть слезами. Потом вернулся в комнату, достал контейнер с безжизненными линзами, от которых по-прежнему едва ли не выворачивало. Руки дрожали, когда он надевал их. Глаза сразу зажгло то ли от аллергии, то ли от отвращения к самому себе. Он моргнул несколько раз, привыкая к этому чужому, пластиковому взгляду, и вышел в коридор. Из кухни пахло какао и тостами. Майки сидел за столом с двумя кружками, и одну подвинул на место напротив. — Садись, — сказал он без предисловий. — Поешь. — А я уже собирался делать себе кофе… — попытался усмехнуться Джерард. — Наверное, горький и без сахара, да? — уточнил юноша, получая в ответ взгляд с недоумением и кивок. — Я тогда тоже пытался его пить. Не помогло. Только сладкого удовольствия себя лишил. — Поэтому какао сделал? — художник приподнял бровь, слабо улыбаясь. — Всё верно. Повисла пауза. Короткая, но тягучая, как патока. Майки смотрел как брат водит пальцем по столу, даже не притрагиваясь к еде. Он видел линзы на его уставших глазах и как он сутулится, словно даже дома не чувствует себя в безопасности. — Как думаешь, родители смогут меня перевести в другую школу? — спросил Джерард, озвучивая гнетущие мысли вслух.        Младший от неожиданности подавился. Прокашлявшись, он выразил все свои эмоции в одной фразе:        — Ты с ума сошёл? — громко сказал он, глядя на брата с нескрываемым удивлением.        — А что ещё я должен делать? — художник скрестил руки на груди, нервничая. — Их я выгнать не могу, увы.        — Джи, так нельзя, — теперь уже тихо сказал Майки, ощущая укол вины за прошлую интонацию.        — Я не могу смотреть на эту парочку, зная, что влюблён в одного из её составляющих, понимаешь? — Джерард запустил пальцы в волосы, оттягивая пряди. — Я понятия не имею как терпел это до красноты, однако сейчас это невыносимо. Потому что теперь я осознаю чувства и больше не могу их рационализировать.        Майки только с грустью смотрел на своего родственника, не желая прерывать этот монолог. Пусть выговаривается, это полезно.        — Я ощущаю его взгляд на себе, а вместе с этим тугой узел в животе. Хочу посмотреть в ответ, но одёргиваю себя чуть ли не насильно, потому что станет ещё хуже, — продолжил старший и сглотнул, подумав о том как всё это звучит со стороны.        Сердце младшего сжалось, а грудь выпустила тяжёлый вздох.        — Дай себе время. А если ни на миг не станет легче сегодня, то уйди на больничный, — выдохнул он.       

***

Снова Фрэнк прожигал взглядом парня, что так и не удосужился посмотреть на него в ответ хоть раз. Теперь на урок опоздал он, этот беженец, будто специально исключая возможность его выловить. Догадка, всплывшая ночью, всё ещё не давала покоя. Страх сковывал всё его тело, когда он думал о том, что мог теперь казаться художнику слишком предсказуемым, и тому просто надоело возиться с ним. Подумал, что разгадал всё его нутро и бросил. «Джерард Уэй — охотник за душами. Он выпотрошил меня, посчитав, что узнал каждый мой страх. Предположил, что заполнил все клеточки моего чёртового кроссворда и просто закрыл газету, — думал подросток. — А всё потому что я стал слишком активно делиться с ним своими нелепыми мыслями и вкусами». На основе этих мыслей он уже думал как ему создать новую загадку. Представил, как бы мог начать вести себя, например, вызывающе или наоборот — отзеркалить безразличие художника. Хотелось завладеть его вниманием снова любыми способами. Только вот всё это бесполезно. Во-первых, проницательность Уэя не даст притворяться слишком долго. Тот сразу считает это напускное поведение и лишь посмеется с этих жалких попыток, не в силах сдержать присущую ему прямолинейность. Во-вторых, Айеро плохо представлял как вообще можно изобразить из себя кого-то, кем совершенно не является. Конечно, он и так не показывал себя вполне, скрывая множество тягостных чувств и мыслей, но это было вынужденной мерой. Роль любящего, идеального парня была его единственной, а замкнутость вытекала именно из этого спектакля приторного счастья. Изображать вульгарность наверняка нужно учиться, на что времени не было абсолютно. Равнодушие отметаем — не сможет. В-третьих, желание надевать ещё одну маску отсутствовало, даже если каким-то чудом получилось бы правдоподобно. С этой честностью художника ему в своей-то становилось всё теснее, поэтому о новой и речи быть не могло. Он и себя замучает очередным притворством, и оттолкнёт Джерарда ещё больше, когда всё вскроется. От полнейшего чувства безысходности хотелось выть. Интерес вызвать не получится, выразить все свои ощущения на этот счёт и серьёзно поговорить, рассказывая, как сильно переживает — тоже. Даже себе Фрэнк всё ещё не мог объяснить эти нелепые эмоции и привязанность, отчего-то возрастающую с каждым днём. Джамия с грустью наблюдала то за одним парнем, то за вторым. Сердце разрывалось на части, когда она смотрела на любимого и никак не могла помочь ему унять тоску по дружбе. В первую очередь, потому что и сама не могла понять странное поведение Уэя. Они так здорово общались на протяжении нескольких дней, что найти причину такого резкого отстранения было сложно. Единственное предположение, что у неё появилось — Майки или родители. Она правда больше верила в проблемы личного характера, чем в резкую потерю интереса к себе и своему молодому человека без оснований. По крайней мере, так хотелось, потому что и для Нестор он успел стать если не приятелем, то, как минимум, приятным собеседником. Но больше всего Джамию волновала реакция Айеро на происходящее. Она видела все его переживания за последнее время и чувствовала себя бесполезной, потому что ничего не могла с этим сделать. Последнее, чего ей хотелось — чтобы Фрэнк потерял дружбу, которой у него не было так давно. «Вероятно, на этом контрасте одиночества он так быстро втянулся, — размышляла Нестор. — Одних романтических отношений любому будет мало. Нужно общение извне». Джерард тем временем думал куда ему сбежать сегодня. В субботу он сидел в библиотеке, однако не сказать, что ему там понравилось, ведь людей там уйма, а спрятаться хотелось ото всех без исключений. Покурить на привычное и одинокое место не сходишь — туда может прийти и эта сладкая парочка, вгоняющая в панику. Про столовую, обычный школьный коридор и прочие места и говорить не стоит. Осознавая масштаб трагедии, он плюхнулся на «гнездо» из своих рук. Принятие ситуации всё никак не приходило, и это раздражало сильнее, чем физический дискомфорт от линз на глазах. Нервы натянуты как струна, тревога щемит сердце, а руки начинают дрожать каждый раз, когда художник ловит на себе взгляды Айеро. Уэю было невероятно стыдно за то, как он стал обходиться и с Джамией, и с Фрэнком. Избегал их без малейшего объяснения после приятного общения — с кем-то неделю, с кем-то три. Но иначе он не мог, потому что притворяться сил не было, а его честность никому не нужна, кроме него самого. Всё это походило на порочный круг, выхода из которого просто не было. Джерард оправдывал себя тем, что им в любом случае когда-нибудь пришлось оборвать контакты, и уж лучше это сделать сейчас, чем оттягивать до последнего. Ведь даже если бы он выбрал фальшивое дружелюбие, впуская в себя новую волну боли, то всё равно раскололся, потому что правда всегда всплывает наружу рано или поздно. Поэтому пусть он лучше будет в их глазах странным подонком, чем сделает ещё хуже своим признанием, вгоняя в краску и неловкость. Лучше выберет роль злодея, чем признается в никому ненужной любви. Фрэнк же по-прежнему не мог оторвать взгляд от художника, ловя каждое движение мимики и тела. Пытался считать его состояние, исследовать и подметить все детали, которые игнорировал раньше. Он видел как тот свалился к себе на руки, как подрагивают его пальцы, как сжимает челюсть и даже не пытается рисовать. И последнее волновало больше всего. «Что с тобой, Джерард? — спрашивал себя Айеро. — Тебе плохо или… или твои наброски тоже были частью плана, чтобы завоевать моё внимание и разгадать? Неужели заметил как я часто моргаю из-за линз и поэтому сел ко мне, запечатлел тот глаз?» Он уже не осознавал, где заканчивается бред и начинается правда. Только занимался самокопанием и изучал, чувствуя себя детективом.

***

Звонок прозвенел неожиданно резко, выдёргивая Уэя из оцепенения. Он вскочил раньше, чем успел подумать — тело среагировало быстрее разума, подчиняясь единственному инстинкту: бежать. Все вещи были схвачены на автомате, пока он уже лавировал между партами, не глядя по сторонам. Краем глаза он всё же заметил, как Нестор повернулась к нему, открыла рот, чтобы окликнуть, но он вылетел в коридор, врезаясь плечом в косяк и даже не чувствуя боли. Только вот зря он не понимал, что если девушка чего-то хочет, то обязательно добьётся цели. Он нёсся по коридору, не разбирая дороги, когда за спиной раздался звонкий голос: — Стоять! Джамия. Конечно, Джамия. Кто же ещё мог бежать за ним с такой скоростью и настойчивостью. Джерард замер, не оборачиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он слышал, как её шаги приближаются, и вместе с ними — ещё одни. Более тяжёлые, более осторожные. Фрэнк. — Ты чего сбегаешь? — Нестор поравнялась с ним, слегка запыхавшись. — Мы тебя целый день не видим, ты от нас шарахаешься, даже не здороваешься. Что случилось? Уэй поднял глаза и встретился ими с Айеро, всего на секунду. Тот стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, и смотрел на него с таким выражением, от которого у художника внутри всё ледянело и, одновременно, возгоралось. В нём не было злости. Только боль. Тихая, почти осязаемая боль. Сердце пропустило удар у обоих. — Ничего не случилось, — выдавил парень, глядя куда-то в пол. — Возникли… дела. — Какие дела? — не унималась девушка. — Джерард, мы же дружим. Если что-то не так, ты скажи. Если мы чем-то обидели — извини, мы не специально. — Вы ни при чём, — перебил он глухо, — правда. Мне просто нужно побыть одному. Он рискнул снова поднять глаза на Фрэнка. Тот не отводил взгляда. В них было столько всего, что Уэй не мог смыть отвращение к самому себе за каждый, вынужденный сейчас, поступок. Вопросы. Непонимание. И что-то ещё, чему название не нашлось. Выдержать это было выше сил художника. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной два взгляда. Один обеспокоенный, но всё ещё надеющийся, второй — тяжёлый, как камень на дне. Он не обернулся. Не мог. А Айеро смотрел ему вслед и понимал, что не успокоится, если не встретится с ним наедине. Нужно его выловить. Любым способом.

***

Весь день Фрэнк работал детективом. Он следил за тем, как Джерард поправляет кофту, как он пьет кофе, как избегает любого контакта. Он изучал его так жадно, как Уэй когда-то изучал его самого. Но чем больше он находил деталей — припухшие веки, ледяной тон, сутулость, — тем яснее становилась одна мысль. Он не просто надоел художнику. Он стал для него отработанным материалом. Экспонатом, который посмотрели, оценили и оставили пылиться в темном углу галереи. Но, даже несмотря на это, Айеро не был готов терять и малейший шанс на то, что их общение продолжится. Потому что если исчезнет Уэй из его жизни, то он сам погаснет, и темнота эта будет ощущаться ещё более тягостной, чем раньше. Он видел, как художник заранее собирает все вещи с парты, складывая их в свой тёмный рюкзак. Видел, как посматривает на часы, чтобы приготовиться к старту. В голове Фрэнка созрел план: он сбежит первее, отпросившись у преподавателя. Просто оставит свои пожитки Джамии, чтобы она задержалась хоть на несколько минут в классе, пока он сам будет ловить друга в коридоре у шкафчиков. Иного варианта не было — нужно хоть раз в своей жизни набраться смелости и вылезти из кокона страхов, догадок. Айеро вышел из кабинета и ждал. Смотрел на дверь за поворотом, чувствуя участившийся пульс, и предвкушал, как услышит в этом нежном тембре голоса ответы на все свои вопросы, которыми задавался на протяжении трёх, мать его, суток. Ему надоело, он не мог истязать себя дальше. Джерард вышел из класса и бегло посмотрел по сторонам сквозь толчки рвущихся наружу одноклассников. Он видел, как Фрэнк вышел и больше всего боялся пересечься с ним где-либо. Уэй, сгорбившись, поплёлся к выходу и выдохнул, не замечая до боли знакомую макушку на горизонте. Было бы разумнее бежать, однако ноги не слушались под гнётом всей тревоги. Фрэнк вынырнул из тени, хватая художника на себя, за тот же поворот, в котором стоял сам. Тот врезался в его грудь, выбивая из неё весь воздух. У Айеро были заготовки фраз в голове, но это прикосновение смело каждую. Как и испуганные зелёные глаза, выглядящие чересчур уставшими, почти потерявшие всё своё очарование. В них не было ни одной искры, и это пугало больше всего. Не отпуская запястье парня, он смог только хрипло выдавить из себя: — Джерард. Уэй, кажется, забыл, как дышать. Он чувствовал эту тёплую ладонь на своей руке, чужую толстовку и близость настолько, что вместе с этим ощущал на себе тяжёлое дыхание, заставляющее спину покрыться мелкой дрожью. В голове эхом застряло его имя из уст Айеро. И воспоминания о том, что именно мыслями об этом закончилась вся его безмятежность, личность. Тогда он представлял в своей голове звучание этих семи букв из любимых губ, ещё не подозревая что это станет его отправной точкой в Ад в ту же ночь. — Фрэнки, — выдохнул художник, попадая в чары его глаз и уже не осознавая реальность. Сердце Айеро долбило по грудной клетке так, что больше ничего, кроме своего имени и этих ударов он не слышал. В голосе сквозила такая нежность, что от этого скрутило все внутренности. — Почему ты убегаешь от меня? – тихо спросил юноша. Они стояли в каком-то тёмном углу за поворотом шумного коридора, где проносились десятки учеников. Но для обоих не существовало ничего, кроме шепота друг друга и прикосновения чужой кожи к собственной. Ничего, кроме щемящей сердце сладкой боли и этого момента. Джерард вышел из оцепенения первым. Будто обжигаясь, он выдернул своё запястье, стоило услышать звонкий голос девушки, которая, кажется, общалась со своими подругами. Среди всего гула людей он выцепил именно этот смех, потому что знал кому он принадлежал. Той, кто должна стоять на его месте сейчас. — Джамия наверняка тебя потеряла, — проглотив ком в горле, сказал Уэй, наконец отводя взгляд. — Ты не ответил на вопрос, — решительно подметил Фрэнк, почти ледяным тоном. Айеро впервые за долгие годы ощущал такую вскипающую злость на девушку. Нестор была последней, кто сейчас его волновал. Он знал, что она ищет его, что ждёт, когда они вернутся домой, только всё это сейчас важным не казалось. Важным был только Джерард перед ним, чей холод от запястья он больше не ощущал в своей ладони. — У меня сейчас много дел, — продолжал твердить художник. — Каких? — Фрэнк не унимался, бросаясь теперь громкими возмущениями. — Откуда они взялись? — Это неважно, — отрезал Джерард. — Мне нужно время побыть одному. И больше ничего, — последнее слово прозвучало как финальный аккорд. Айеро смотрел на него и чувствовал, как внутри появляется что-то новое. Не злость. Отчаяние, накрывающее с головой и твердящее, что так быть не может. Просто отпустить друга не представлялось возможным. Не после этого взгляда, не после этого «Фрэнки», не после того, как их тела столкнулись в этом тёмном углу. — Ты врёшь, — не веря, процедил он. — Я знаю, что ты врёшь. Скажи мне правду. — Не ищи того, чего нет, — в голосе была сталь. Тщательно выверенная, беспрекословная сталь. Уэй не хотел этого говорить. Не хотел лгать, не хотел звучать настолько омерзительно. Но так было нужно. Он должен оттолкнуть Айеро от себя как можно дальше, что защитить их обоих. Даже троих. Его правда никому не сделает лучше, даже если сейчас от собственных слов и поступков разрастается тошнотворная пустота с очередной порцией боли. Джерард бросил свой приговор и шагнул в гудящую толпу коридора, словно прыгая в ледяную воду. Он не оборачивался, боясь, что один единственный взгляд на Фрэнка заставит его рухнуть на колени и закричать о своей боли. Он уносил с собой запах ментола, горький вкус лжи и ощущение пластика под веками, которое теперь казалось его единственной защитой от мира, где он больше не имел права на искренность. Фрэнк провожал его взглядом, чувствуя себя брошенным на произвол судьбы посреди тонущего корабля. Он видел, как художник скрывается в пролете лестницы, и каждый шаг художника отзывался в его груди глухим, болезненным стуком, выбивающим из легких остатки воздуха. Школа продолжала жить своим чередом, но для Айеро она превратилась в огромную пустую галерею, где главный экспонат только что был навсегда снят с выставки.

...

Когда город накрыли сумерки, тишина одного дома и другой квартиры стала оглушительной. Джерард лежал в темноте, слушая, как Майки на кухне негромко договаривается с матерью о его больничном, и чувствовал себя призраком, который добровольно запер себя в склепе. В это же время Фрэнк сидел на подоконнике, сжимая телефон в руках и глядя на пустой чат, в котором «печатает…» больше никогда не появится. В случайный вечер понедельника они оба впервые осознали, что тишина может быть не только уютной, но и убивающей.