Виджет против воли

В мире, где каждый первый считал предначертанную связь величайшим благом Вселенной, Дилан чувствовал себя заложником чужого безумия. Правила этой вселенской шутки были просты, как предсказуемый скрипт, и отвратительны в своей навязчивости. До тех пор, пока ты не встретишь своего человека, ты был обречен жить с гетерохромией. Один глаз — твой собственный, генетический, доставшийся от родителей. А вот радужка второго с самого рождения окрашивалась в истинный цвет глаз твоей «половинки». Но ладно бы это была просто статичная картинка. Самый маразм заключался в том, что этот чертов глаз работал как прямая круглосуточная трансляция чужого нервной системы. Стоило незнакомцу на другом конце невидимого поводка сильно испугаться, как твой соулмейтский глаз мгновенно тускнел. Стоило ему искренне обрадоваться — оттенок становился ярче, глубже, словно улавливая внутренний свет чужих эмоций. Романтики писали об этом слащавые посты в соцсетях, поэты воспевали «окна в душу любимого», а в кино крутили драмы о том, как люди находили друг друга в многотысячной толпе, просто столкнувшись взглядами и заметив, что их глаза зеркально совпадают. Дилан называл это ментальным насилием, дешевым аттракционом и вопиющим нарушением личных границ. — Нет, бро, ты просто зацени! — Брэндон, пересчитывая свои кубики пресса прямо через тонкую ткань спортивной майки, восторженно заглянул в зеркало, висевшее в коридоре общежития. — У меня сегодня правый глаз с самого утра отливает каким-то безумным янтарным золотом. Понимаешь? Моя девчонка явно сейчас кайфует на какой-нибудь тренировке или типа того! Это же… ну, просто огонь! Связь работает, она чувствует мой вайб, я чувствую её! Дилан, сидевший на диванчике в холле с ноутбуком на коленях, даже не оторвался от строчек кода. Лишь его пальцы чуть сильнее и резче ударили по клавишам клавиатуры. — Огонь? — бесстрастно переспросил он, наконец соизволив поднять взгляд от экрана. Его левый глаз, привычного голубого цвета, смотрел на Брэндона с ледяным безразличием. Правый глаз выглядет точно так же — глубокий, ровный, абсолютно идентичный небесный оттенок. Идеальная симметрия. — Если какой-то абсолютно незнакомый мне человек влияет на мой собственный организм, заставляя менять пигментацию радужки без моего на то согласия, это не романтика, Брэндон, — монотонно отчеканил Дилан, возвращаясь к кодингу. — Это биологический сбой, спам-рассылка в режиме реального времени и грубое вторжение в частную жизнь. Я не просил устанавливать мне этот чужой виджет. И уж точно не хочу знать, когда у кого-то там поднимается пульс. Брэндон на секунду завис, переваривая тираду, а потом громко рассмеялся, хлопнув Дилана по плечу так, что у того едва не слетел с коленей ноутбук. — Да ладно тебе, Дилан! Ты просто сухарь и слишком много торчишь в своих программах. Вот увидишь свою судьбу — сам прибежишь рассказывать, как у тебя в зрачках салюты взрываются! Все же мечтают об этом дне. Дилан ничего не ответил. Спорить с Брэндоном было так же бесполезно, как пытаться объяснить микроволновке теорию относительности. Он молча захлопнул крышку ноутбука, закинул его в рюкзак и пошел в сторону своей комнаты. «Все мечтают», как же. Зайдя в ванную комнату, Дилан запер дверь на защелку и подошел к раковине. Взглянув на свое отражение, он устало выдохнул. Пальцы привычным, доведенным до абсолютного автоматизма движением скользнули к правому глазу. Секунда — и на кончике указательного пальца оказалась тонкая, мягкая цветная линза небесно-голубого цвета. В ту же секунду из зеркала на него взглянула истина, которую Дилан тщательно скрывал от всего мира. Его левый глаз оставался голубым. Правый же — соулмейтский — сейчас отливал странным, непривычно глубоким чернильно-черным цветом со слабыми, едва заметными отблесками, напоминающими ночное небо. Настоящий цвет его «половинки». И прямо сейчас этот глаз жил своей собственной, суетливой жизнью: зрачок то немного сужался, то расширялся, а черный оттенок то становился матовым, то вспыхивал живым, хаотичным блеском. Тот, второй, на другом конце связи, явно прямо сейчас куда-то бежал, влипал в очередные неприятности или был чем-то дико увлечен. Дилан скривился, глядя на это безобразие. Он ненавидел этот глаз. Ненавидел то, что по нему можно было прочитать чужую жизнь. Именно поэтому Дилан носил цветную линзу, полностью перекрывающую этот соулмейтский бред, с тринадцати лет. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не снимал её на людях. Ни в университете, ни в коридорах общаги, ни на прогулках. Для всех Дилан был обычным, скучным парнем с одинаковыми голубыми глазами. Это был его личный манифест против системы. Если судьба так отчаянно пыталась навязать ему человека, Дилан собирался сопротивляться до последнего. Его жизнь, его тело и его приватность принадлежали только ему. Он тщательно промыл линзу, убрал её в пластиковый контейнер и плеснул в лицо прохладной водой. Нужно было дать глазу отдохнуть хотя бы полчаса, пока в комнате никого нет. Но стоило ему вытереть лицо полотенцем, как за дверью ванной послышался какой-то подозрительный, оглушительный шум, грохот падающих картонных коробок и чей-то донельзя жизнерадостный, звонкий голос, доносящийся из коридора. Дилан тяжело вздохнул, понимая, что его уединение безвозвратно испорчено. Придется снова возвращать линзу на место и включать режим идеального голубоглазого скептика.

***

Следующая неделя превратилась для Дилана в какой-то персональный филиал ада, причём исключительно по вине его собственного правого глаза. Дилан всегда искренне гордился своим чётким, выверенным до секунд графиком. Он ложился спать строго в одно и то же время, кодил по расписанию, рассчитывал приёмы пищи и ненавидел любые непредвиденные перемены, выбивающиеся из его личной системы алгоритмов. Но его соулмейтский глаз, кажется, плевать хотел на структуру и цифры. Он решил устроить полномасштабный бунт против стабильности. Всё началось во вторник. Дилан проснулся в районе семи утра от странного, пульсирующего и тянущего ощущения в правой глазнице. Это было неприятно и непривычно — обычно метка вела себя тихо, напоминая о себе лишь лёгким фоновым присутствием. Лениво дойдя до зеркала в ванной и сняв прозрачную ночную линзу, чтобы заменить её на дневную голубую, он замер, вцепившись пальцами в край раковины. Чернильно-черная радужка неожиданно посветлела. И не просто посветлела — она стала какого-то странного, прозрачно-серого, почти хрустального, искрящегося оттенка, словно её обладатель в этот самый момент испытывал абсолютный, чистый, детский восторг или заворожённо смотрел на что-то невероятно красивое. В зрачке буквально плясали живые искорки. — Семь утра, — пробормотал Дилан, сердито щерясь на своё отражение и пытаясь проморгаться. — Какого чёрта можно делать в семь утра, чтобы так идиотски радоваться? Нормальные люди в это время ненавидят весь мир и мечтают сдохнуть, а не светятся от счастья. Он быстро, почти зло вставил голубую линзу, полностью перекрывая этот неуместный утренний позитив, и постарался выкинуть инцидент из головы. Но это было только начало. Чужая жизнь за правым веком начала прорываться сквозь линзу с пугающей регулярностью. В четверг Дилан кодил глубокой ночью. На часах было около трёх, в общежитии стояла гробовая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим клацаньем его клавиатуры. Вдруг правый глаз пронзила резкая, мимолётная вспышка боли и холода, от которой Дилан даже зажмурился, едва не выронив из рук мышку. Сердце почему-то испуганно ухнуло вниз. Экстренно добежав до зеркала и подцепив ногтем голубой пластик, он обнаружил, что глаз стал практически угольно-чёрным, а зрачок расширился до такой степени, что почти полностью сожрал всю радужку. Дикая, концентрированная паника. Адреналиновый всплеск. Чужой первобытный ужас буквально ошпарил нервные окончания Дилана, заставляя его самого тяжело и прерывисто дышать. Дилан сжал кулаки, глядя на этот безумный чёрный омут в зеркале, в котором отражался чужой страх. Его самого мелко трясло, хотя в комнате было тепло. — Да где ж тебя носит… — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как внутри против воли зарождается глухое, липкое и раздражающее беспокойство. Его соулмейт в три часа ночи либо убегал от стаи бродячих собак, либо падал с крыши, либо влип в такое дерьмо, из которого живым выбираются только чудом. Дилан простоял у зеркала минут десять, тупо всматриваясь в расширенный зрачок, пока глаз так же резко не вернулся в своё обычное, хаотично-живое состояние. Чужая паника улеглась, сменившись глухой усталостью, которая эхом отозвалась в голове самого Дилана. Он выдохнул, но злость и внутреннее напряжение никуда не ушли. К субботе цвет начал меняться по нескольку раз за день, устраивая на его лице настоящую хаотичную светомузыку под линзой. То он тускнел до грязно-серого, почти блёклого цвета — видимо, от сильного переутомления, недосыпа или скуки, — то внезапно вспыхивал глубоким, насыщенным чернильным блеском, словно тот человек поймал волну безумного вдохновения. Дилана это дико отвлекало, ломая всю его концентрацию. Пару раз он ловил себя на том, что сидит на лекции по сетям, тупо уставившись в стену мимо профессора, и пытается поймать мимолётные фантомные ощущения в правом глазу, мысленно анализируя чужие эмоции. Это пугало и злило. Его фокус внимания крали без его разрешения. — Эй, Дилан, ты в порядке, бро? — спросил Брэндон, заметив, как тот яростно, едва не с мясом, трёт переносицу и зажмуривает правый глаз, сидя за столиком в столовой. — Вид у тебя такой, будто ты всю ночь вагоны с цементом разгружал. Или… погоди! Неужели твоя связь активизировалась? Твоя половинка близко? Дилан резко передёрнул плечами, едва не пролив на себя остывший чай, и со стуком захлопнул крышку ноутбука. — Не говори глупостей, Брэндон. Я просто не высыпаюсь из-за дурацких лаб по сетям, которые у нас ведут по какому-то дебильному графику. Монитор слишком яркий, я сижу за ним сутками, глаза дико устают, сосуды лопаются, вот и всё. Обычное переутомление и синдром сухого глаза. Куплю капли, и всё пройдёт. Дилан упрямо списал всё на переутомление от учёбы, залпом выпив третью чашку крепкого дешёвого кофе за день. Его прагматичный, запертый в строгие рамки разум отказывался признавать, что его собственное тело просто реагирует на чужую, бьющую ключом жизнь. Дилан слишком сильно верил в свою логику, чтобы признать очевидное. Он понятия не имел, что в эту самую секунду его будущий сосед по комнате — чудаковатый парень в странном сине-чёрном клетчатом шарфе — с весёлым криком прыгал в воду с высоченного обрыва, спасался от разъярённых диких пчёл, таскал тяжёлые коробки для каких-то местных работяг и с замиранием сердца исследовал старые заброшенные шахты на окраине города. Дилан был абсолютно уверен, что это просто тяжёлая неделя, которая скоро закончится. Он ещё никогда так сильно не ошибался.