Слизеринская ошибка

Лето после первого курса стало для Эдит временем, когда границы между сном и реальностью окончательно стерлись. «Гнездо филина» — дом Альфарда — перестал быть просто убежищем. Он стал колыбелью её новой личности. Здесь не было графиков приюта, не было окриков миссис Роллинс и не было ощущения, что каждый съеденный кусок хлеба — это долг, который придется отдавать кровью. Но главным открытием этого лета стал не огромный сад и не библиотека, полная запретных знаний. Главным открытием стал Барти Крауч-младший. Всё началось в середине июля, когда Барти прислал сову с коротким, почти отчаянным письмом: «Отец уезжает на конференцию в Женеву на три недели. Я либо сойду с ума в этом стерильном склепе, либо подожгу портреты предков. Спасай». Альфард, который всегда ценил в людях искру мятежа, лишь усмехнулся и позволил Эдит пригласить друга. Эти три недели превратились в бесконечный марафон из уроков магии, полетов на метлах в сумерках и ночных разговоров на крыше дома. Барти оказался не просто задирой со Слизерина. Он был блестящим, лихорадочно работающим умом, запертым в клетке ожиданий своего отца. Рядом с Эдит он сбрасывал маску надменного аристократа. — Ты знаешь, — сказал он однажды вечером, когда они лежали на траве, глядя на звезды, — мой отец видит во мне только продолжение своей карьеры. Если я получу «Выше ожидаемого», а не «Превосходно», он смотрит на меня так, будто я запачкал его парадную мантию. — А Альфард смотрит на меня и видит... возможности, — ответила Эдит, вертя на пальце кольцо, которое ей подарил Альфард,— Это странно, Барти. Я всё еще жду, что кто-то проснется и скажет, что это шутка. Что я снова должна идти чистить картошку в подвал. Барти перевернулся на бок и внимательно посмотрел на неё. В свете луны его глаза казались почти черными. — Ты больше никогда не вернешься в подвал, Эдит. Только если ты сама не решишь спуститься туда, чтобы кого-нибудь придушить. Они сблизились так, как сближаются люди, пережившие общую катастрофу. Барти учил её тонкостям дуэлей, которые он подсмотрел в книгах отца, а Эдит учила его выживать в условиях, где магия бессильна — как читать людей по жестам, как использовать их страхи. К концу августа они понимали друг друга с полуслова. Барти знал, что когда Эдит прикусывает нижнюю губу, она замышляет что-то опасное, а Эдит знала, что за напускным весельем Барти скрывается жгучая потребность в признании. Альфард наблюдал за ними с тихой грустью. Он видел в них то, чего была лишена его молодость — настоящую, бескорыстную связь, не отравленную политикой чистокровных. Первое сентября встретило Лондон пронзительным ветром, но солнце всё еще пригревало сквозь дымку. Эдит стояла на платформе рядом с Альфардом. На ней было дорожное платье из тонкой темно-синей шерсти, а на плече — кожаная сумка с тиснением. Она больше не была той испуганной тенью, что год назад жалась к колоннам. Теперь она стояла прямо, её взгляд был спокойным и холодным. — Пиши мне, — сказал Альфард, поправляя воротник её мантии. — И помни: в этом году все будет не так,как в прошлом. Веди себя так, чтобы они боялись не твоей фамилии, а тебя самой. — Обещаю, — Эдит обняла его. Это больше не было неловким жестом. Это было прощание с человеком, который подарил ей мир. — ЭДИТ! Она обернулась и почувствовала, как на неё налетел вихрь. Барти Крауч-младший, выглядевший безупречно в своей новой мантии, подхватил её за талию и слегка кружанул. — Ты опоздала на пять минут! — воскликнул он, ставя её на землю. Его глаза сияли. — Я уже начал думать, что Альфард решил оставить тебя дома, чтобы ты не затмила всех профессоров своим интеллектом. — Барти, поставь меня на место, на нас все смотрят, — Эдит рассмеялась, но в её голосе не было раздражения. — Пусть смотрят! — Барти дерзко взглянул на проходящую мимо чету Малфоев. — Пусть привыкают. Альфард вежливо кивнул Барти, и тот ответил коротким, уважительным поклоном. Между ними за лето тоже установилось молчаливое понимание. — Идем, я уже занял нам купе в самом конце, — Барти подхватил сундук Эдит, словно тот ничего не весил. — Регулус должен подойти с минуты на минуту. Его матушка устроила ему целую церемонию прощания на глазах у половины Министерства. В купе пахло старой кожей и мятой. Барти с грохотом закинул вещи на полки и рухнул на сиденье напротив Эдит. — Ну что, второй курс, — он потянулся. — Теперь мы не «мелочь пузатая». Теперь мы — те, кто устанавливает правила. Слышала, что Слизнорт хочет устроить первый прием в «Клубе Слизней» уже в сентябре? Он прислал мне записку. И тебе, конечно, тоже. — Я не уверена, что хочу быть частью его коллекции, — Эдит открыла окно, впуская свежий воздух. — Но это полезно для связей. Дверь купе отодвинулась, и вошел Регулус Блэк. Он выглядел уставшим. Тень Вальбурги, казалось, всё еще преследовала его. Но когда он увидел Эдит и Барти, его лицо смягчилось. — Привет, — он сел рядом с Эдит. — Мать была в ударе. Полчаса лекций о том, как я должен вести себя с Сириусом и как я обязан... — он покосился на Эдит, — ...держать дистанцию с «некоторыми членами семьи». — То есть со мной? — Эдит приподняла бровь. — Она всё еще не может простить Альфарду этот жест, — Регулус вздохнул. — Для неё это как личное оскорбление. Но не волнуйся, я сказал ей, что семейные узы важнее её предрассудков. В своей манере, конечно. — Ты смелый человек, Реджи, — Барти усмехнулся, доставая из кармана пачку магических карт. — Перечить Вальбурге — это как пытаться остановить дракона чайной ложкой. Они провели первый час пути, обсуждая планы на год. Регулус хотел углубиться в Астрономию, Барти грезил о дуэльном клубе, а Эдит планировала проводить больше времени в библиотеке. Они были единым целым — три острых ума, три воли, которые за год стали неразделимы. Поезд уже миновал предместья Лондона, когда в коридоре раздались быстрые шаги. Дверь их купе распахнулась, и на пороге появился Северус Снейп. Он выглядел так же, как и в прошлом году — бледный, с вечно сальными волосами и в мантии, которая была ему чуть великовата. Но в его взгляде была какая-то новая, лихорадочная энергия. За его спиной стояла девочка. Она была совсем другой. Яркое пятно в серой гамме коридора. У неё были густые, рыжие волосы, которые водопадом падали на плечи, и невероятно зеленые, живые глаза. На её шее был повязан гриффиндорский шарф. Эдит видела её раньше — изредка, в Большом зале или в коридорах, когда та смеялась в компании Поттера и его друзей. Но сейчас она была с Северусом. — Привет, — Северус кивнул Регулусу и Эдит. — Везде занято. Мародеры оккупировали половину вагонов, а там, где их нет, сидят когтевранцы с их бесконечными кроссвордами. Можно к вам? Регулус и Барти переглянулись. Гриффиндорка в купе Слизерина — это было... вызывающе. Но Эдит кивнула первой. — Заходи, Северус. И твоя подруга тоже. Снейп прошел внутрь и сел у окна. Рыжая девочка села рядом с ним, с любопытством и некоторой опаской оглядывая компанию. — Это Лили, — коротко представил Северус. — Лили Эванс. — Эдит , — представилась Эдит, внимательно изучая гостью. — А это Барти и Регулус. — Я знаю, кто вы, — Лили улыбнулась, и её улыбка была такой теплой, что в купе словно стало светлее. — О вас все говорят. «Триумвират Слизерина». Северус часто упоминал вас в своих письмах. Говорил, что вы... ну, что вы не такие, как остальные на вашем факультете. Барти хмыкнул, тасуя карты. — Не такие? Это в смысле, что мы не пытаемся проклясть каждого встречного в первый же день? Ну, это зависит от настроения. — Барти, не пугай её, — осадила его Эдит. Она повернулась к Лили. — Северус — наш друг. Если он доверяет тебе, значит, ты можешь чувствовать себя здесь в безопасности. Несмотря на наши... — она указала на зеленые нашивки на мантиях, — ...цвета. Лили заметно расслабилась. — Спасибо. В Гриффиндоре многие не понимают, как я могу дружить с Северусом. Поттер и Сириус... они иногда бывают такими заносчивыми. Они считают, что если кто-то носит зеленый галстук, то он по определению злой. При упоминании Сириуса Регулус заметно напрягся, но промолчал. Эдит же почувствовала странный укол интереса. Эта девочка, Лили, казалась воплощением всего того, чего не было в жизни Эдит: легкости, доброты, открытости. Она была «солнцем», в то время как они все были «тенями». — Поттер — идиот, — подал голос Снейп, не глядя на Лили. — Он думает, что мир — это его личная игровая площадка. — Северус, он просто... шумный, — мягко поправила его Лили, но в её глазах мелькнуло раздражение. — Но иногда он действительно переходит границы. То, что случилось у озера в феврале... я слышала, как вы заступились за Северуса. Спасибо вам за это. Эдит встретилась взглядом с зелеными глазами Лили. — Мы не заступались. Мы просто не любим, когда правила приличия нарушаются так грубо. Четверо против одного — это не героизм, это жестокость. Весь оставшийся путь прошел в странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Барти пытался научить Лили играть в магические карты, и, к его удивлению, она быстро освоилась, обыграв его три раза подряд. Северус и Регулус тихо обсуждали новую статью в «Вестнике зельевара», а Эдит наблюдала за ними всеми. Она видела, как Северус меняется рядом с Лили. Его плечи расправлялись, а голос становился мягче. Он смотрел на неё с такой преданностью, которая граничила с обожанием. Это была его «безопасная зона». Но Эдит также видела и другое. Разрыв. Лили говорила о помощи эльфам-домовикам, о доброте и о том, что «все люди равны, если у них есть сердце». Барти и Регулус слушали её с вежливым недоумением. Для них мир был иерархией, где сила и интеллект определяли твое место. Лили верила в свет. Они — в структуру. — Ты думаешь, магия — это дар, который нужно использовать для общего блага? — спросила Эдит, когда поезд начал замедлять ход у Хогсмида. — А разве нет? — Лили искренне удивилась. — Магия — это инструмент, Лили, — тихо сказала Эдит. — Как нож. Им можно резать хлеб, а можно — горло. Всё зависит от того, кто держит рукоять. В Гриффиндоре вас учат махать ножом ради идеалов. Нас учат знать, когда нож нужно спрятать, а когда — ударить первым. Лили на мгновение замолчала, её взгляд стал серьезным. — Но ведь можно просто... не бить? — Можно, — вмешался Барти, собирая карты. — Пока не ударят тебя. А тебя ударят, Лили Эванс. Рано или поздно. И когда это случится, я надеюсь, Северус будет рядом, чтобы показать тебе, как работает наш «инструмент». Когда они вышли на перрон в Хогсмиде, ночной воздух был наполнен запахом хвои и магии. Огромный замок, сияющий тысячами огней, возвышался над ними, как незыблемая крепость. — Увидимся в замке, Сев! — Лили помахала рукой и побежала к своим однокурсникам, где её уже ждали Поттер и остальные. Эдит видела, как Джеймс приобнял её за плечи, и как Северус при этом сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Она слишком хороша для этого мира, — пробормотал Снейп, глядя ей вслед. — Она слишком хороша для Гриффиндора, — поправил его Барти. — Она бы стала великой слизеринкой, если бы не эта её привычка верить в лучшее в людях. Они сели в кареты, запряженные невидимыми для большинства фестралами. Эдит сидела между Барти и Регулусом. Позади остался год страха и одиночества. Позади осталось лето, подарившее ей дом и дружбу. Впереди был второй курс. — Мы стали сильнее, — тихо сказал Регулус, глядя на приближающиеся ворота замка. — Возможно , — добавила Эдит. Она коснулась браслета на запястье. Она знала, что этот год принесет новые испытания. Мародеры не забудут своего поражения. Слизерин будет проверять её на прочность. Но теперь у неё была опора. Она была Эдит Денди. И у неё были ее друзья.

***

Сентябрь на втором курсе оказался куда более суровым, чем в первом. Учеба стала сложнее, требования профессоров — выше, а политические тучи за стенами Хогвартса сгущались, отражаясь в шепотках старшекурсников. Но для Регулуса Блэка тяжесть года измерялась не в свитках пергамента, а в словах, написанных острым, каллиграфическим почерком его матери. Эдит заметила это в четверг вечером. После тяжелого дня в лабораториях Зельеварения она возвращалась в гостиную, надеясь обсудить с Барти новую главу по Трансфигурации. Но Барти застрял на отработке у Филча (очередная «невинная» шутка с навозными бомбами), и гостиная Слизерина встретила её лишь приглушенным светом изумрудных ламп и треском поленьев в камине. Регулус сидел в самом дальнем углу, в нише за тяжелым гобеленом. Если бы Эдит не знала его привычек, она бы его не заметила. Он сжимал в руках письмо. Бумага была дорогой, тяжелой, с оттиском семейного герба, но сейчас она выглядела как ядовитый гад, которого он боялся выпустить из рук. Эдит остановилась. Она видела Регулуса разным: надменным на уроках, спокойным в компании Барти, сосредоточенным во время докладов. Но никогда она не видела его таким... прозрачным. Казалось, тронь его — и он рассыплется серебряной пылью. Она медленно подошла и села в кресло напротив, не спрашивая разрешения. В Слизерине не просят позволения войти в личное пространство, если чувствуют, что это нужно сделать. Регулус не поднял головы. Его костяшки пальцев побелели от напряжения. — Она требует, чтобы я прекратил с тобой общаться, — голос Регулуса был сухим и ломким, как осенний лист. — Мать прислала официальный приказ. Она пишет, что удочерение Альфарда — это «акт безумия стареющего предателя», и если я продолжу поддерживать с тобой связь, я стану соучастником позора. Эдит молчала. Она ожидала этого. Вальбурга Блэк не была из тех, кто смиряется. — Она пишет, что я — её единственная надежда, — продолжал Регулус, и в его голосе прорезалась едва сдерживаемая дрожь. — Сириус уже «потерян». Он «осквернен Гриффиндором». А я... я должен быть идеальным. Я должен исправить то, что разрушил мой брат. Я должен быть Блэком, которым она сможет гордиться. Но каждый раз, когда я смотрю на это письмо, Эдит, я чувствую, что задыхаюсь. Он наконец поднял на неё взгляд. Его серые глаза, обычно такие ясные, сейчас были затуманены болью и усталостью. В этот момент он не был принцем подземелий. Он был просто двенадцатилетним мальчиком, на чьи плечи взвалили груз целого рода, который медленно сходил с ума от собственного величия. Эдит вспомнила приют. Вспомнила, как миссис Роллинс заставляла детей стоять на коленях на горохе, если они не проявляли достаточно «благодарности» государству. Она знала, что такое тирания, замаскированная под долг. — Посмотри на меня, Регулус, — тихо, но твердо сказала она. Он медленно сфокусировал взгляд на её лице. — Ты помнишь, что я сказала Сириусу у озера? Что он — копия своей матери? — Эдит подалась вперед, кладя свою ладонь поверх его руки, сжимающей письмо. — Я ошиблась в одном. Он пытается убежать от неё через бунт и крики. Но ты... ты пытаешься выжить внутри её правил. И это в тысячу раз сложнее. Регулус вздрогнул от прикосновения. Её кожа была теплой, живой, в то время как пергамент в его руках казался ледяным. — Ты не должен исправлять ошибки Сириуса, — продолжала Эдит. — И ты не обязан нести бремя её ожиданий. Альфард выбрал меня не потому, что хотел разозлить Вальбургу. Он выбрал меня, потому что увидел во мне искру жизни, которую этот дом пытается потушить в тебе. — Она сожжет меня, Эдит, — прошептал Регулус. — Если я ослушаюсь, она просто вычеркнет меня, как вычеркнула Андромеду, как вычеркнет вскоре Сириуса. И у меня не останется ничего. У меня нет бунтарского духа брата. Я не умею ненавидеть так громко, как он. — У тебя есть мы, — Эдит сжала его пальцы, заставляя его выпустить письмо. Свиток упал на ковер. — У тебя есть Барти, который пойдет за тобой в огонь просто ради шутки. Я знаю, как выживать, когда весь мир против тебя. Я научу тебя, как носить эту фамилию так, чтобы она была твоим щитом, а не твоей клеткой. Регулус смотрел на их сцепленные руки. В гостиной было тихо, только вода за окнами-иллюминаторами глухо билась о камни фундамента. В эту минуту между ними протянулась нить, которая была крепче любой кровной магии. — Почему ты это делаешь? — спросил он. — Она ведь ненавидит тебя больше всех. Тебе было бы проще, если бы я просто... отвернулся. Эдит усмехнулась — той самой горькой, мудрой улыбкой, которая так не вязалась с её юным лицом. — Потому что в приюте я мечтала, чтобы кто-нибудь пришел и сказал мне, что я не должна быть тем, кем меня заставляют быть. Никто не пришел. Поэтому теперь я прихожу к тебе. Мы — Слизерин, Регулус. Мы не бросаем своих, если они стоят того, чтобы за них бороться. А ты — стоишь. Регулус глубоко вздохнул. Напряжение, которое сковывало его последние несколько дней, начало медленно отпускать. Он не стал рвать письмо — это было бы слишком в духе Сириуса. Вместо этого он достал палочку и коротким, точным движением направил её на пергамент. — Инсендио, — тихо произнес он. Письмо вспыхнуло ярко-синим пламенем — фамильный огонь Блэков — и за несколько секунд превратилось в горстку серого пепла. — Я напишу ей, что получил письмо, — сказал Регулус, и его голос вернул свою прежнюю уверенность. — Я напишу, что осознаю свой долг перед родом. Но я не напишу ей, что мой долг теперь включает и защиту тебя.Я называю вас своими друзьями,значит не могу отворачиваться так просто. — Она поймет это позже, — улыбнулась Эдит. — Когда мы втроем — ты, я и Барти — просто начнем игнорить все на свете,будем идти толтко вперёд .Она не сможет ненавидеть успех, Регулус. Это единственное, что Блэки ценят больше, чем чистоту крови. Регулус наконец улыбнулся в ответ. Это была настоящая улыбка — не вежливая маска аристократа, а искреннее выражение облегчения. — Знаешь, Барти будет в ярости, что пропустил такой драматичный момент, — заметил он, вставая и отряхивая мантию от пепла. — Барти и так создает слишком много драмы, — Эдит тоже поднялась. — Пусть лучше сосредоточится на Трансфигурации. Если он еще раз превратит свою сову в чайник, который кусается, Макгонагалл снимет с нас все баллы, заработанные за месяц. Они вышли из ниши вместе. Регулус шел чуть ровнее, его подбородок был поднят выше. Он всё еще был Блэком, и на него всё еще давили ожидания матери. Но теперь этот груз не казался ему непосильным. У него был якорь. У него была подруга, которая знала вкус пепла и цену свободы. В тот вечер их дружба окончательно переросла стадию «товарищества по докладам». Они стали соучастниками. Молчаливыми союзниками в войне против традиций, которые душили их обоих. И пока Барти Крауч-младший в другом конце замка препирался с Филчем, в подземельях Слизерина Эдит и Редж стали ближе.